Профессионалы

Я боюсь кошек. На самом деле я много чего боюсь, часть страхов совершенно дурацкие, часть – вполне нормальные. Темнота, например. Про кошек я раньше слышал только сказки: бегают они по лесам, высматривают окрестности, приносят вести Врагу. Много слышал, понимал — но за годы службы в разведке не повстречал ни одной кошки. А мой соратник, Глинтир, рассказывал, как вылавливал по дюжине этих тварей. Когда я просил у него хоть одну тушку – посмотреть, что за зверь такой, он говорил: "Да мы уже всё съели. Давай поменяемся постами, может, и тебе тогда перепадёт". Я всегда отшучивался, чувствуя, что товарищ просто сочиняет. Сочинитель из Глинтира был весёлый... Повидав ангбанских котов, я понял, насколько. Случилось всё тогда же, когда я снова открыл глаза. Всё кругом затихло. Настал редкий момент спокойствия на кухнях. Чудище закрыло пасть и опустило веки: замолчали огни, масло, старшие повара, только руки и лопатки скребли по донцам утвари. Из трапезной выбрался знакомый служка, волоча за собой мешок. Ему помогали двое других — и все бледно радовались, будто намечался праздник. — Я собрал кости! — Объявил он. Тут же подбежали товарищи и выгрузили содержимое в общую кучу, и сели сортировать: всё негодное и несъедобное бросали обратно в мешки, чтоб потом утащить к выгребным ямам. Остальное мы мыли, отрывали остатки мяса от костей и бросали в глубокую сковороду: так готовилось блюдо, известное только кухонным эльфам — поалейто, или пой-лейт. "Собери да вычисти". Димион научил меня этой простой вещи, которую трижды проваривали, жарили, доливали чёрного пойла и делили на всех. Я взял две доли: на себя и Бруйтвира, который один не участвовал в действе и отказался садиться в общий круг. Я же пристроился рядом с Кнемоном — он хмыкнул, подвинулся и поспешил набить рот. Не могу точно сказать, каков пой-лейт на вкус. Пожив год-другой на ангбандских харчах, вообще теряешь представление о пище. Он гуще похлёбки и мягче хлеба, красноватый, острый от остатков специй и крови и сладковатый, и едва только отдающий тухлятиной. С тех самых пор я не пробовал ничего похожего. Запивали его водой с каплями бруйтвира: всё делалось молча и опасливо. Тогда-то я обратился к Кнемону: — Мне стихи твои нравятся. — Чего..? — Стихи, говорю, твои нравятся! — повторил я громче. — Про лето... Про Феанора на обрыве. Про берёзовый сок ещё, ты же сочинял? — Что там было? Я рассказал, что помнил про берёзовый сок — поэт остановил меня, поморщившись, и покачал головой: "Там не так", и прочитал всё с начала. Одетый в копоть и драную мешковину, скрывающий страх за яростью, он бросал свои же драгоценные слова небрежно, точно стыдился их. Мне и теперь не верится, что это сидел Кнемон Морфин, который ещё за Морем воспевал алмазные громы и парчовые луга Средиземья; который, как говорили, носился по Хелькараксэ и кричал: "Грейте души о северное сияние!", и северное сияние в те минуты действительно грело. — Так ты стихи сочиняешь? — вскочил Димион. — Почему я столько лет не знал?! — А ты не спрашивал, — откликнулся Кнемон, переведя дух. — И что, ничего нового нет? Так я спросил — поэт раздражённо уставился на меня и постучал пальцем по голове: — Есть, только оно всё тут. Если я начну рассказывать, что придумал, вслух, меня на месте четвертуют. — А если записать? Я могу раздобыть уголь и холстину. — Зачем? Кнемон чуть не поставил меня в тупик: и впрямь, зачем? — Чтоб другие знали, — вмешался Димион. — Ты не лучше Врага, если не делишься. — Валар оградите меня от любой славы! Я же не для того сочиняю. — Верно, не для того, — я закивал. — Но ты и не будешь подписываться. Не своим именем, хотя бы — но так, чтоб твоими словами жила хоть одна чья-нибудь душа. Как в ледниках, если это не сказки. Полубезумие затеи почти убедило Кнемона: он отвернулся, думая, и через время протянул "может быть". А я представил, как передаю одну-единственную записку, она кочует по подземельям из рук в руки, ушлые и мятежные мастеровые её копируют, кто-то вырезает слова на стенах — и скоро вся темница дышит, бьёт молотками, кирками и голыми руками под ритм стихов. Сидевшие вокруг словно уловили тонкие края видения и разделили его, опустив глаза. Тогда воодушевился и сам поэт, и второй раз твёрже произнёс это "может быть". Чуть погодя я спросил, что вообще тут стряслось. Правда проста: никто не давал приказов. Тюремщики собрались на нижнем этаже разбираться с поставками и сырьём. А на нижнем этаже, как мне рассказали, готовили для тех, кто заправлял всей крепостью: командиров, чиновников, может, даже самого Врага. — Настоящий ад! — рассказывал Кнемон, вскидывая руки. Тягу к жестам он наверняка принёс из дней светлых трибун. Так мне хотелось верить. — Я там трудился первое время. Потом выгнали, хе, за хорошее поведение. Как-то раз я разбил стакан и замешал осколки стекла в тесто. А кушанье подали на пир Бауглиру — представляю, как там было весело! Весь этаж потом вверх дном перевернули, драли так и эдак, но не догадались, что героем был я. Начальник проживает там же — рядом двери в его палату. И много дней потом, выходя оттуда, он прихрамывал и скалил зубы, видать, от боли, и рядом вился этот ряженый... — А у них крысы водятся? — я задумался об этом случайно, смотря на печные трубы. По ним одним должно было догадаться, что под нами раскинулся другой такой же зал. — Кто о чём... Не знаю, не видел. Странно, конечно, там-то раздолье пошире нашего. Сходи, проверь. Только там за кражу тебя бросят на когти каким-нибудь кошкам. Кнемон ухмыльнулся, и рука — кровавая — некстати зачесалась. Димион показал мне лестницу, неприметную и запылённую. Она действительно вела на нижний ярус кухонь, который показался мне просторнее, холоднее — или просто чище. Даже воздух здесь переменился, предпочтя гнили тяжесть страха. У ворот, похожих на те, что вели в трапезную, топтались тюремщики и кучка невольников: разворачивали тюки и пересчитывали продовольствие. Ближе, почти у ступеней, надзиратель схватил одного кухонного эльфа и возил его волосами по полу, точно шваброй. Наверное, бедолага разлил что-то по неосторожности. Рядом застыл знакомый принц — стоял и хлопал ресницами, как кукла. Я приблизился к этой троице, наклонился к широкой орочьей спине и громко спросил: — У вас есть проблемы? Орк ухнул и немедля выпрямился, всем видом говоря: "Сейчас у Тебя будут проблемы". — Проблемы с крысами, — я уточнил, глядя на эльфа. Он отряхнулся и, пока мог, спотыкаясь, поспешил спрятаться. Собеседник мой молчал, принюхивался. Он требовал уверенности. — Я крысолов. Восемь-одиннадцать, начальник назначил. — Так это Ты! — ответил наконец надзиратель. — Значит, всё-таки есть..? — Почём я знаю, пусть он объясняет. Он толкнул вперёд принца и пошёл ворчать. Принц Анероз перекладывал руки и, должно быть, слова в уме, пока не попросил идти за ним. — Понимаешь, наши поставщики — коты — и особенно их предводитель, недовольны всей ситуацией. Они желают повидаться и переговорить с нами... С тобой. Я сам чуть не споткнулся на ровном месте, когда это услышал: показываться котам, Вражьим охотникам и шпионам, походило на смертный приговор. Робко понадеявшись, что какой-то раб из кухонь им всё-таки неинтересен, я одёрнул принца: — Я там необходим? Он кивнул — надежда потухла, снова предала, — и остановил меня в одном шаге от ящика с чем-то дохлым. Тут же начальник приветственно щёлкнул плетью и проревел распоряжения кухням: что-то, что чужак разобрал бы не очень хорошо, но стража и невольники поняли, взявшись за дело. Принц вздрогнул и опустил веки: так он и ходил потом, глядя только под ноги и теребя блестящий рукав. К нам пристали двое стражей с тесаками и начали спорить, вязать мне руки или нет — начальник не сказал ничего, и они порешили всё-таки вязать. С сородичем так не церемонились – его вовсе не трогали, и, только узел на моих запястьях затянулся, все впятером мы вышли в галереи Темницы. Только единожды прежде я видел, как кончается стена и раскидывается огромная, освещённая рыжими всполохами и синими фонарями в клетках, внутренность горы, которую топчут маршем орки и демоны, гонят волков, рабов, что-то волокут, где возникает время от времени поджарая, смуглая человеческая фигурка и кричит что-то на грубом языке — и исчезает из виду под каким-нибудь навесом из камня. Ни тогда, ни сейчас вид с моста без перил совсем не успокаивал. Таких мостов тянулись ещё десятки: выше, ниже, наискось и Пророк знает куда. За три сотни лет тот, кто неустанно ходит по ним, не разберётся в закономерностях переплетений. Несколько раз мы повернули и спустились к другой тёмной галерее — я чувствовал, как она уходила вглубь под наклоном, и стены её были кратно тоньше, чем казались, и за стенами кто-то тихо преследовал нас. Начальник нервно оглядывался на каждом шагу и бормотал, возможно, представляя грядущий разговор. Перед нами вытянулась арка с двумя зверями в нишах. Впотьмах я едва разобрал, как они выглядят, хотя несомненно чья-то рука изваяла котов и вставила им в глаза по камню: они живо блестели, пока глубже под сводом горел один волшебный светильник. Изнутри веяло старым мясом и каким-то особенным духом, присущим только кошачьему племени. Миновав истуканы и зал, где сплошь и рядом отдыхали эти же звери — только дышащие, покрытые шерстью, огромные, — и изредка поднимали головы, мы встали перед высоким ложем из гранита. Там нас ждал кошачий предводитель. Чёрный, чернее угля, он прищурился и потянулся — и выпустил длинные, как сабли, когти, разинул розовую пасть с кинжалами клыков... "Сволочь ты, Глинтир, наврал про всё, — Подумал я, глядя на морготово чудище. — Как таких можно дюжинами отстреливать?". Кот заговорил. – И это — ваш новый крысолов? — Да, — Ответил начальник. — Пусть он отвечает. Вертикальные зрачки остановились на мне — и стало интересно, как он поведёт себя, если я скажу "нет". — Вы ошиблись. Я вообще не знаю, что здесь делаю. Я ждал, когда он прыгнет — кот только мерно забил хвостом. — Тебя за шутки назначили? — Да. Рассказываю их крысам, крысы так со смеху и помирают. Работает ведь — в последний раз упало десять. Больше он меня не спрашивал, повернул хищную морду к начальнику и стал изучать уже его. У них двоих мерцала своя давняя и неприятная интрига. Я же взглянул наверх: над нашими головами тянулся холст, расписанный, наверно, кем-то из крепостных мастеров — исполнительным, но не самым искусным. На плафоне лев терзал умирающую лань. "Кошачьему логову такая сцена подходит. Похоже на совет простецов – какая бы картина ни украшала их зал, ей уже пришёл конец. Но может ли случиться так, чтоб и над этим львом кто-то проделал слуховое отверстие? Нет, бред" — я бросил раздумывать и прислушался к беседе главарей. — Ты наверняка забыл про наш уговор. Вся охота, что ведётся в крепости — дело наше, — говорил кот холодно. — И ты забыл, — начальник кухонь едва сдержался от того, чтоб его перебить. — На целых сто лет. Это твой охотник проиграл! Я не обязан платить вам за работу, которую вы не можете выполнить. Кот распахнул глаза шире и снова ударил хвостом по ложу: — Это было исключение. И тем не менее, удручает, что давний союзник так пренебрегает доверием. — Чем пере-небре-гает? Сперва докажи мне, что твои кошки справятся лучше! В этом деле. — Будь по-твоему. Если они одержат верх, то и впредь продолжат охотиться на крыс, и крысоловов, как встарь, буду назначать я. Твой выбор, признаюсь, меня не впечатлил. Предводитель котов призвал двух сыновей — Сигню и Синмьётли. Два чёрных, тонких и проворных, как ящерицы, зверя в два прыжка оказались рядом с нами. Сперва они казались неотличимыми — но, внимательно присмотревшись, я заметил белое пятно на лапе у Синмьётли. Я хотел спросить: честно ли это? Но тотчас понял, насколько вопрос бесполезен. Командиры сухо распрощались, и мы направились обратно. Кроме котов никто сперва не смел обмолвиться и словом. А коты щурились, тёрлись боками об меня и острили по-кошачьи: — Как думаешь, Сигню, обгонишь ты это двуногое чудо? — Если ты обгонишь, то я дважды обгоню! — Мило, братец! – хихикал Синмьётли. – Я догоню и съем. А ты беги дальше. — Не знал, брат, что тебе нравится собачий корм. Один их разговор походил на тысячу следующих. Рядом с собою охотники-весельчаки позволяли только молиться, чтоб они не решили точить когти об чью-нибудь тушку. Они могли. Не молился никто. На мосту ко мне неожиданно обратился Принц: — Я могу пожелать тебе только такой невероятной удачи, какая поможет справиться. — Вряд ли она существует, — я помолчал, раздумывая, знает ли Анероз о тайне прошлого крысолова. — Не ждал, что всё так обернётся. Какая ж напасть у них случилась... Он знал. Только заслышав, поднёс руки к губам и замотал головой: — Увы. Не здесь и не в нашем положении об этом рассказывать. — Ладно, спасибо и на этом. Второй этаж кухонь встретил нас тишиной. Котов провожали испуганные лица, никто не решался даже шепнуть соседу одно или два слова — только еле слышно, шаг за шагом все переступали и почти окружили нас. Начальник остановился у складов и переговорил с Принцем, мне развязали руки. Сигню и Синмьётли, ни мгновение не переживая, лизали бока и измеряли помещение огромными глазами, точно уже по праву стали его хозяевами. — Чтоб решить раз и навсегда, кто достоин охотиться на кухнях, — объявил Принц, выйдя перед охотниками и толпой. Он бледнел, пытался скрыть дрожь и сохранить красноречие. Может, для того он и был нужен тюремщикам. — Мы объявляем большую охоту, суть коей проста: кто вернётся с богатейшим уловом, тот победит и передаст победу всему своему роду... А вот это провал. Это крах. Не оставалось никаких сомнений в том, что я проиграю. Даже одну кошку мне едва ли удастся одолеть. В чёрной тревоге я гадал, что настанет после поражения: кухни заработают так же, как когда-то прежде и будут терпеть власть кошек, а меня ждут казематы? Если вовсе вернуться в шахты — тоже казематы. А ведь я уже решился искать уголь для Кнемона, ключника для фонаря — прощайте планы, свобода, Финдуилас? И здравствуй Фаэтон, здорово я тебя подвёл. Такого финала я допустить не мог. Если избавиться от соперников? Я вздрогнул — что-то холодное и острое коснулось ладони. Это Кнемон тайком передал вилку, кивнул и исчез, пока его не приметили. "Дурак" — подумал я, не знаю уж, про кого, но припрятал оружие. Пока я убивался, Принц Анероз закончил речь, начальник рявкнул — "Охоту начать!" — и велел работникам прекратить лодырничать. Народ нехотя разбрёлся, последним повернул Димион с непонятным выражением на лице. В узкую нору пролезть могла только одна тварь: коты насмешливо-учтиво пропустили меня вперёд, и у первой же развилки мы друг друга не видали. Наткнётся ли кто-нибудь из них на оставленную ловушку или разлитый клей? Я не знал и крался во мраке с одной-единственной мучительной мыслью. Незаметная тишина только укрепляла её. "Что теперь делать?". Время шло — хотя бы потому, что я успел облазить ходы, которые помнил, найти знакомые метки, спуститься ближе к крысиному царству и подняться обратно. И не найти ни души. Своды в норах невысокие, но об этом легко забыть, сидя и глядя вверх в полной темноте, где глаз не видит никаких границ, а рука не желает их знать. Не желает приближать отчаяние. Долго я не мог это вынести, поднялся и прополз весь тоннель, снова ища знаки у поворота: семь полос, сложенные в символы. Как в укрытии над залом совета простецов. Тогда я ещё не до конца понимал, зачем они нужны. За поворотом повеяло кровью — значит, где-то потухла или ещё теплилась жизнь — значит, я должен был спешить туда. Я поспешил, выйдя к пещерке. Кровь застыла в воздухе. Из трещины наверху падал жиденький лучик света — не с Воли, из какого-нибудь цеха. И свет рассыпался отблесками на шерсти. Я подошёл ближе, коснулся тушки и оцепенел. Лежал кот. С рваными на ощупь ранами, глубокими и свежими. Одна из лап чуть бледнела — это Синмьётли. И никаких следов убийцы. Я привстал и только теперь понял: что бы ни гуляло по норам, оно опасно, и лучше б поскорее возвратиться без добычи, но целым. Даже родовое проклятие поблекло. Обратно ступал я медленно, хотя сердце приказывало спешить. С вилкой в напряжённой руке, хотя разум твердил: "Против того, кто смог убить кота, твоё оружие бесполезно". И тот, и другой голос мешали вслушиваться в тени отзвуков за стенами. Воображение стало хуже стоячей воды в болоте: что это за новая тварь, долго ли ей обитать только в норах? Наконец я сказал себе: "Чтоб тебя, Гвиндор. Ты видал и балрогов, и драконов, и самого Врага, чего ты тут не встречал?", и остановился. Из глубины дунул тёплый воздух, что-то приготовилось — и стремительно прыгнуло, клацнув зубами. Зверь повалил меня наземь. И напоролся животом на вилку, дал секунду слабости. Я вырвался из-под когтей и ринулся обратно, у мёртвого Синмьётли едва не потерял равновесие. А развернувшись, увидел, как блестели две бледные медали. Меня преследовал Сигню. Только я порывался бежать из пещерки — он прыгал к выходу и норовил достать лапой, скалился, угрожал, хрипло дышал — и снова набросился. Я споткнулся о труп, успел закрыться рукой — Сигню в неё вцепился, в мгновение изранил. В бешенстве он шипел проклятия: — Это из-за тебя! Из-за тебя! Если бы ты не появился, нас бы не послали в эти норы..! Захотелось ответить. Я вогнал вилку ему в морду — глубоко, как мог. Приготовился бежать. Сигню полоснул меня по лицу, я выдернул оружие и снова отскочил на свободу. Дважды раненый, он ещё долго и резко бился — я бил в ответ, надеясь, что попаду в силуэт чёрный, как мрак. Едва ли. Это только отняло силы. Тогда я по-настоящему отчаялся — и сам бросился на противника. Сигню извивался, клацал страшной кошачьей пастью. И скинул бы — если б я не ударил ещё раз, если бы не перебрался на покатую спину, не вцепился в шерсть. Дрогнула рука, выдернут один мокрый ком, другой — третий ещё держался. Силы его — почти иссякли. Он дышал яростью. Оставалась секунда на удар: ещё секунда, и руки бы перестали слушаться. Новый и последний скользя пронзил его глаз. Сигню крикнул — оглушительно для катакомб, мотнул головой, ступил к телу брата и повалился на него. Так обоих охотников не стало. Я стоял на коленях и трясся, не мог отдышаться и всё равно говорил. Горько, прерывисто: — Сволочь ты, Глинтир..! Как ты их дюжинами отстреливал..! Потом я зажмурился. Казалось, надолго: нельзя определить, оттого, как часто и как болезненно билось сердце, готовое выскочить из горла. Только оно наполовину успокоилось, и я откашлялся, открыл глаза. И увидел, что снова не один. Блеснули точки другие — маленькие, красные. Это существо больше походило на крысу, хотя шагало на двух длинных ногах. Передние лапы — его руки — кончались когтями ещё длиннее и острее, чем кошачьи. Я встал и сжал вилку, и вытер кровь со лба, только больше крови размазав. Бежать я бы не успел. Осталось — отбиться. "Ты же воин, Гвиндор" — Смешно вспоминать такое сейчас. Это ещё отцовские слова. Больше противник не дал мне размышлять. Ни секунды — кроме мыслей о том, где он и что скоро сделает. Он нагибался и задевал мои ноги, пока я не мог уклониться. Выпрямлялся и брал натиском — ни один мой удар не попал по странному существу, слишком быстрому, ловкому, полному животной силы. Он не оставил мне никаких путей, кроме узкого коридора — и там я только пятился, терпел один удар, чтоб отбить хотя бы другой. До следующей развилки. Где-то знакомо веяло кухнями: это взбодрило, пускай ничтожно. Я дождался момента — и замахнулся, повстречавшись с врагом. Мимо. Несколько раз я отступал и надеялся, что теперь-то повезёт: не везло. Вилка выпала из руки — настоящий провал! Я бросился поднимать, пока когти его врезались в воздух и заскрежетали по камню. Только они полоснули по спине, как я развернулся — резко, размашисто, снова вооурожённый, и отполз назад. Существо замерло. Мы зашли так далеко, что жареный кухонный свет сюда проникал. Теперь я видел его отчётливее: огромный и потому согнутый, тонкий. От него веяло древностью: древнее пещерных стен и света от огней, древнее всех тварей в подземельях. Он не напал снова — заговорил удивительно складно и плавно. Почему-то именно он, казалось мне, не должен уметь говорить. — Ты меня ранил. "Ранил ли?" — спросил я себя. Если и так, то случайно. Единожды, слабо. Счёт наш был совсем не равный. — Вёль? — я не знал, зачем спрашиваю. Но теперь дело хоть малость светлело: если его призвал народ крыс против охотников, если это та самая тварь. — Откуда тебе известно? — он удивился, наклонил голову и вспомнил. — Я понял. Вот чей запах остался в моей норе. — Так вот кому надо подслушивать сородичей! — Не их одних, — вёль сделал шаг назад, держась за раненую руку. — Ты ранил меня, крысолов. Первый, кто смог это сделать, погиб сотню лет назад. — Не с твоей ли помощью? — я был почти уверен, что прав. Но Вёль отступил дальше в темноту. — Только отчасти. Так он исчез. Я добрёл до кухни, вылез и остался рядом с норой, не ведая, поднимусь ли снова. Теперь лишь я понял, как пострадал: столько крови на мне не бывало со времён пыточных. Столько пятен на робе расходились и плыли перед глазами. Больно ли это — не знаю, но утомительно, страшно, как во сне. Как всё, что произошло там, в пещерах. Оно напоминало один бредовый сон. — Мать честная..! — завопил кто-то, чей голос я не узнал. Всё, что было после, протекло в высшей мере странно: я не находил слов, чтоб объяснить, кого видел и что пережил. Кнемон в этот раз и не вспомнил про вилку, пока я не потребовал с ним свидеться и не попытался вернуть её — уронив. Поэт глядел на меня и точно думал: "Дурак", не знаю уж, про кого. Потом он бродил и постоянно оглядывался в мою сторону. Димион позаботился о том, чтоб мне нарвали чистых тряпок на бинты и достали воды с нижнего этажа. Он рассказывал, её передал какой-то рыжий и взъерошенный эльда, и я улыбался и просил: — Если останутся чистые тряпки... Их нужно сохранить. Потом я достану уголь, и Кнемон напишет стихи. — Балда, — кивал Димион с укоризной. — О чём ты думаешь! — Ты же сам хотел их прочитать. — А ещё меня не изранило до полусмерти непонятное подземное чудовище. Порой спорить с ним становилось невыносимо. В такие моменты Димион делался неприятно серьёзным и заставлял себя слушаться. Когда начальнику доложили о том, как закончилась охота, я показался перед ним перевязанным и едва держащимся на ногах. Хоть где-то раны сыграли на руку: начальник назвал себя победителем и позволил остаться в палатах, пока он не вернётся с обхода. Так я узнал, что Принц Анероз жил с ним и своих покоев не имел. Наедине я постарался выведать у него как можно больше: — Мне показалось, в друзьях у начальника есть ключник. Вы о нём знаете? Анероз покраснел и отвернулся. Он словно никогда не смотрел на тех, с кем разговаривал. — Пожалуйста, давай на "ты". Мне неловко... Я пожал плечами и согласился, и принц объяснил, запинаясь, что ключник — пьяница и мот отвратительного нрава. Что часто после застолий он наведывается в палаты или зовёт к себе, и что у него водится страшный сторожевой пёс — наверняка действительный охранник фонарей. — И ты, получается, бывал у него? — Да, — кивал принц. Волосы падали ему на лицо, и он не спешил убирать их. — Но фонари хранит он не там. Не знаю, где. — Хорошо. Ты здорово мне помог, Анероз. Может, достать тебе что-нибудь? В благодарность. Принц долго думал. Двинулись его губы, дрогнули пальцы — он приготовился признаться в чём-то сокровенном, но промолчал. Наверное, не хватило духу. "Нет, ничего" — он прошептал. Скоро меня выдворили и наказали долго не бездельничать. Рассказывали ещё, что предводитель котов, услыхав о соревновании, пришёл в ярость и чуть не убил посыльного. Позже он вытянул шею и гордо промолвил: "Разбирайтесь сами". Вряд ли он любил тех сыновей достаточно крепко для того, чтоб не отправлять их гонять крыс на каких-то грязных кухнях. Так коты были посрамлены, но никто не ликовал. Лёжа у серебра и слушая новости, я мучительно старался прийти в себя. Бруйтвир как-то спросил, что же я хотел у него выпытать. Я не мог ответить, и он, чем-то опечаленный, оставил меня в покое. Тогда же по кухне прошёлся новый невероятный слух: Принц Анероз пропал.