Яд

Сперва все думали — побег. Я качал головой: — Нет, он не мог. Или сработал так чисто, что даже Пророк не заподозрил. Но мне в это не верится. — И что ты думаешь? — спрашивал Кнемон, и его глаза нетерпеливо сверкали. — Убили его, что ли? Я, он, Димион и тройка других поваров собрались за разделочным столом и переговаривались между делом. Жизнь нынче пестрела холодной неопределенностью: ко мне вернулись какие-то силы, пускай не все раны зажили, — я поскорее покинул Бруйтвира, который брался рассказывать сказки про шпалеры из туманных нитей и похожую чепуху. Крысы давно не показывались, потому я решил помочь товарищам в мирном труде. Рядом самые встревоженные ребята — кто во что горазд — выдумывали заговоры и нервно оттирали миски, ожидая, чтоб кто-нибудь с первого этажа принёс хоть слово. — Я бы не торопился с приговорами, — рассуждал Димион. — Мы, в конце концов...тьфу, ничего не знаем, даже если крысолов его видел. Я задумался, прежде чем согласиться: в конце концов, последний разговор с Принцем действительно не помогал делу. — Видел, но не скажу ничего нового. Он показался мне слабовольным. — Вот потому я и думаю, — кнемон оскалился. Он случайно порезался и тихо проклинал нож. При виде крови почему-то стало дурно. — Что его убили: из мести или ещё зачем-то. Мне не нравилось, к чему всё шло, хотелось переменить тему: — Тебе лишь бы убить кого-нибудь.. Димион, послушай. Я всё хотел спросить про твою-привычку. Димион нахмурился, будто не до конца поняв, но потом ухмыльнулся и сказал: — Гляди. И улыбка расползлась шире, обнажив зубы и тёмные прорехи. Секунду я ещё больше жалел о том, куда завел нашу болтовню — и удивился, что не замечал такого прежде. — Никто почти не присматривается, — объяснял Димион. Легко, как мог только он один. — Это меня уму-разуму учили: сперва я плевал им, тюремщикам, в хари. И Врагу хотел, только духу не хватило... Пришлось переучиваться. Мы все с Ним виделись: раньше, позже, — неважно. Всех он сковывал одним заклятием бездонного страха. И о Нём Димион вспоминал свободно! Или, может, хотел, чтоб так казалось. Я тоже попытался вспомнить: — Я много думал о том, что сказать Врагу — от проклятий до... других проклятий. А пожелал подобреть и до конца дней поливать цветы на клумбах Йаванны. Неожиданно — все засмеялись, даже Кнемон, и Димион довольно произнёс: "Молодец!", чтоб тут же забыть о веселье и вздохнуть: — То-то ты всегда шутки шутишь. Я уверен, именно такие вещи помогают нам жить. Не будь их, что б от нас осталось? — Звёздная пыль, — ответил Кнемон, наверное, вспомнив, что он поэт. — Только кому она нужна? Так продолжалось недолго. При тюремщиках о пропавшем не говорили, боялись поднять голову и про себя молились, чтоб он действительно просто бежал. Страшные истории заставляли кухонных эльфов час от часу вздрагивать, гадая, сколь жестока была расправа, за что, и, главное — долго ли ждать, пока гнев палачей лизнёт и их огненным языком. Приходили вести с первого этажа: начальник сам, говорили, осматривал палаты, приводил псов, товарищей, какого-то людского умника — всё без толку. Потом одному рабу поручили там прибраться, и он нашёл волос — крысиную шерсть. Тогда послали уже за мной. Когда это случилось, я только очнулся от кошмара. Я видел, как в полумраке ничком лежало разбитое тело — то ли брат Гельмир, то ли Фаэтон. В него впивался когтями ног Он — выше, чем наяву, сгорбившийся Вёль. И в руках, как тряпичные куклы, он держал туши Сигню и Синмьётли с глазами навыкате — и говорил за них, щёлкал безвольными рылами: — Предатель и убийца! Братоубийца! Хочешь знать, что тут случилось — так смотри! Вёль бросил в меня обоих братьев: они, летя, будто ожили, вытянули бесконечно длинные лапы — я бросился бежать. Скоро я почувствовал, как земля уходит из-под ног, и в полной черноте ветер несёт меня вниз, к верной гибели, и — я заставил себя открыть глаза. Долго, не моргая, вековым налётом на меня пялился грязный кухонный пол. Я не хотел опускать веки и снова встречаться с тьмой: после таких снов всегда оставалось мерзкое жгучее чувство, как после удара плети. Лучше б увидеть Волю или вовсе ничего. Надзирателя кошмары не волновали. Мне было велено подняться — и я поднялся, и спустился с ним к начальницким палатам, прихрамывая. Сперва мне претила мысль о поиске родича, слишком она походила на измену. Потом начальник показал пресловутый волос — и я спросил, встречал ли кто-нибудь крыс на этом этаже. Местные мотали головами и не могли рассказать ничего стоящего. В палатах не встретилось ни одного тайного хода: все сундуки, ковры и другую грубую утварь орки перетащили и перевернули по десять раз. Глядя на усилия тюремщиков, я думал и старался сдержать ухмылку: "Если ты сбежал, Принц, то ты много лучше, чем кажешься". Но блеклое предчувствие спорило, твердя: "Ты ошибаешься. Тут что-то неладно". Стоило обыскать местный склад. Кому бы в голову взбрело, что, откинув крышку ящика, можно обнаружить в нём такой же ход, как и этажом выше? Его долго готовили — это точно. Пара любопытных невольников застыла рядом. Они глядели на дыру квадратными глазами и шептали: "Раньше этого не было...". Начальник, следивший за каждым моим шагом, скрестил руки на груди. — И продукты у вас никто раньше не воровал? — спросил я у эльфов. Они быстро помотали головами и шмыгнули куда-то за стеллажи. — Поздравляю, теперь будут. Они решили начать смело, сорвали большой куш. Странно было произносить такие фразы. Они неплохо звучали на грубых и азартных языках, вроде одного людского, но, думая на своём родном, я дивился нелепости слов. Такое недоразумение могло родиться только в подземельях. Я даже не помнил, когда и от кого его услышал, и не ведал, применил ли выражение правильно. Начальник сгладил всю глубину мысли: — Не понял. — Я хотел сказать... Вам лучше прочих известно, сколько на нём мяса. В ответ прилетел кулак — тяжёлый, искристый, сшибающий с ног. Наверное, этим мне справедливо заметили: "Когда-нибудь дошутишься, идиот". Подниматься я не стал, только посмотрел вверх: начальник провёл тёмным пальцем по горлу. Вот, мол, что ждёт тебя, если не вернёшь краденое. Но я заспорил — неуверенно: — Что если он уже..? — Тогда приволоки, что осталось. Это я мог сделать. Повернувшись к галерее, я составил план по обломкам полупробудившихся идей. Во-первых, нужно непременно достать уголь. За провал грозит расправа, а негласное обещание Кнемону я дал и обязался выполнить. Ждать следовало любую страшную непредвиденность. Затем — найти похищенного принца, если только он не бежал. Выдавать его обратно лишь в том случае, если б крысы обходились с ним хуже, чем орки, или порывались съесть заживо — на это я почти не надеялся и потому решил, как быть после похода. Передать уголь и тряпки, сообщить, что поиск провалился, сдаться в казематы или уповать на милость палачей. Всё-таки лучше мнилось не вытряхивать уступки из совести. Измена даже изменнику — не та охота, которая стоила участия. Я вдохнул побольше тяжёлого, сырого воздуха подземелий, и отделался от начальника коротким: "Сделаю". И исчез в норах. Проход этот легко узнавался по отметинам: прежде тут действительно находился тупик. Сперва я вернулся туда, где ломал уголь для Фаэтона, и постарался спрятать поглубже за пазухой. Главное — сделано. Дальше лежал долгий спуск, длину которого не рассчитать ни временем, ни сбивчивым шагом. На прежде неизведанной глубине я замирал, стоило любой ничтожной капле разбиться о камень. Ведь где-то мог бродить Вёль. Казалось, он знал и чуял чужаков без звука, наблюдал сквозь стены — и видел, что теперь избавиться от одного крысолова проще некуда. Но я не повстречал ни его, ни что-то живое. И долго, почти вечность, не встречал. Точь в точь как во сне, земля под ногой резко исчезла. Я тщательно ощупал край и откос — оказалось, по нему рассыпались выступы. Множество ступенек для маленьких лап, что вознамерятся карабкаться вверх. Вытянув ногу, я задел дно только кончиком пальца, и с усилием спустился. На пути встретилось ещё несколько таких препятствий, и привели они в новый лабиринт: иной, старый и затёртый до гладких полов и стен — снизу, по крайней мере. Тут и начинались настоящие крысиные хоромы. Я мог слышать, как их обитатели расхаживают — дальше, ближе, и гадал, различит ли кто-нибудь незваного гостя. Незамеченным я повидал несколько мест: какие-то каморки с ямами и целую анфиладу. Это прошла местная тюрьма и началось что-то вроде дворца, заваленного всякой всячиной, которую крысы успели натащить сюда за сотни лет: поделки из кузниц, сокровища из Вражьих кладовых, орочьи безделушки из казарм. Фонарик в чёрной клетке — такой, какой я бы не утащил в руке. И ни одного ножа. У арки, ведущей в следующий похожий зал, стояли и скучали стражи. Я взялся искать тайные ходы с семью отметинами: и один нашёл, в самой дальней и позабытой каморке в глубине тюремного лабиринта. Насколько я мог рассудить, он тянулся за всем дворцом, и каждую комнату показывал из одной или двух скважин — на той стороне наверняка глаз какой-нибудь статуи. Так мне представлялось. Дойдя до места, которое стоило бы назвать тронным залом, я замер и услышал такую историю, какую не следовало бы слышать никому. На валу из дорогих тряпок расселся король крыс. С широким браслетом вместо короны, с длинной мордой и глуповатыми глазками. Одной лапой он постукивал по тонкой и ветхой книжке, а другой зачем-то мазал зубы в чёрный. Перед ним встал Вёль — эту спину, этот ужас, это дыхание я узнал в одно мгновение и невольно съёжился. Раны заныли. — Думаешь, ей понравится? Король бросил дело и грязной лапой достал какое-то стекло, чтоб в него посмотреться. Вёль будто чувствовал неладное, но отвечал учтиво: — Смею думать, вы ошибаетесь. Во-первых, в том, что это “она”, а не, положим, “он”. — Что за вздор! — король взвизгнул и бросил стекло на пол. — Я знаю, как её зовут. Анероз — это женское имя, про это даже в их книжках написано. Читай! Он открыл книжку, выдернул одну из страниц и сунул Вёлю. Тот поправил короля, как поправляют ребёнка: — Это же сказка про дроздов. Вам её принесли невесть откуда. Много ли общего она имеет с эльфами? — Ха! Вот ты и попался! — король запихнул страницу обратно и достал другую, наверное, с картинкой. — Нашей науке давно известно, что дрозды — это племя эльфов. Посмотри, они же выглядят одинаково! — Художник нарисовал себе подобных существ. Полагаю, он, как и вы теперь, мыслил подобиями. Королю эти слова не понравились, пускай даже, или скорее оттого, что он не понял их значения. — Всё, кончай нести чепуху и спорить со мной! Мы оба знаем, что я умнее. К тому же, я всё ещё зол на тебя. Бросить сражение из-за царапины! Какой позор! Ты понимаешь, что навлекаешь на нас, оставляя крысолова в живых? — Он добился моей крови. Я скажу откровенно, если вы позволите, ваше величество, — Вёль помолчал, видимо, дожидаясь воли короля. — Способный противник заслуживает уважения. Я не помышлял щадить его, и, может статься, после следующей нашей встречи вы останетесь довольны. Или — нет. Не все распоряжения судеб мне открыты. — Чушь! Это тебе не развлечение. Мои подданные ждут, когда ты с ним расправишься, чтоб снова покинуть норы — так что убирайся и принеси мне голову крысолова, а до тех пор не показывайся мне на глаза. Прочь, Вёльфлин! — Я поступлю так, как велит уговор. Больше меня ничего не интересует. Вёль покинул зал — я не знал, куда он исчез, и надеялся не узнать. Вдруг мне в голову пришёл вопрос: Сигню и Синмьётли остались лежать в пещере, или их кто-нибудь присвоил? Может, съел? Я бы так сделал — что угодно, только бы не отдаваться тревоге и ужасу. Король ещё бормотал какие-то слова, из которых я сложил: "Плевать я хотел на твои кровавые уговоры". Потом он поднялся с ложа, и, пройдясь туда-сюда, потребовал ангбандскую розу. Тут я встрепенулся: двое стражей ушли и вернулись — с Принцем! — Так, прелесть, что вы надумали? — спросил король, сделавшись мягче летнего пуха на Воле. — Я думал столько, сколько времени вы отвели на рассуждения. И, при всей признательности, не могу согласиться... Понимаете, — Анероз замялся. Я не понимал, о чём они говорили, ровно до этой секунды. — Во-первых, как бы удивительно это ни было, я всё-таки мужчина. — Правда? Как странно, все разведчики доносили мне, что вы женщина. — Во-вторых, я эльф, и, сколь крепка ни была наша... Дружба, в наш союз я, простите, нисколько верю. — А в ту мерзость ты, значит, веришь! Прежний гнев вернулся к королю. Я не знал, что случится дальше, чего от них ждать: их фарс превосходил любую невероятную историю в подземельях. Но на всякий случай я искал выход или к ним, или в ближайший зал, и нащупал нишу — наверное, от колонны, и щели от проёма. При должном усилили я мог сдвинуть каменную дверь, и прильнул к ней. — Если бы вы знали..! Я не выбирал себе хозяев, — голос Анероза почти ломался. — Прошу, давайте останемся... — В дураках? Нет, Анероз, раз уж ты так меня ненавидишь- Больше я не выдержал и толкнул створу, что есть силы — она поддалась и заскрипела по камню. Легче, чем мне думалось. Толкнув её второй раз, я открыл путь в тронный зал, выпрыгнул и схватил Принца за руку: — На этом, позвольте, я его заберу. Король, не думая ни мгновения, в бешенстве кинулся драться — но Принц встал передо мной, и чёрные зубы впились ему в ногу. Я поспешил скинуть крысиного владыку и утянул Анероза в тайный ход. Украшения на нём громко звенели, пока он бил туфлями по камням и еле поспевал за мной. За нашими спинами горе-любовник кричал: "Стража! Вёль! Будь он проклят, разыщите его и скажите, чтоб искал обоих!", и я уже ждал, что придётся продираться сквозь легионы крыс. Будто бы их интрига сама взбунтовалась против свидетеля. — Эй, принц, — я позвал, задыхаясь на бегу. — У тебя есть что-то острое? Принц вынул из волос заколку и протянул мне: — Подойдёт? Заколка походила на тонкий меч, чуть длиннее зубочистки. Такие вещи, наверное, нравились орочьим женщинам. — Пойдёт. В тюремном лабиринте нас ждала лавина королевских стражей: они набрасывались на нас, и я пытался откинуть то одного, то другого, пока третий повисал на подоле платья Анероза. Через четвёртого мы почти перескакивали, и сильный рывок норовил утянуть меня вниз: это Принц оступался. "Только не падай, — Молился я. — Только не падай, я ведь тебя не унесу". Я боялся лестниц: даже оторвавшись от погони, мы долго помогали друг другу забраться, торопились и думали, что вот-вот чья-нибудь рука соскользнёт. На каждой развилке нас ждала западня: из одного поворота могла высыпаться ещё дюжина крыс, будто одержимая общим зовом, за другим — сверкали когти и глаза самого страшного обитателя подземелий. Тогда-то я пожалел, что не придумал, как Анероза всё-таки спасать. Три вечности спустя — столько наверняка продлились бега — мы смогли так заплутать, что потеряли и преследователей, и понимание того, куда отступать теперь. Я тянул Принца дальше непонятно куда и чувствовал, что он уже едва сам переставлял ноги. То ли настолько он слаб, то ли укус от крысиного короля оказался страшен. Стало тише, смутно запахло кухнями. Свод понизился, и в конце тоннеля порода из чёрной стала знакомо-оранжевой. Когда мы совсем выбрались на свет и знакомые склады, Анероз задрожал и не смог подняться. Я осмотрел чернеющие следы зубов и понял: дело действительно плохо, и, взвалив его мягкую руку на плечо, потащил к Бруйтвиру. Весь второй этаж застыл, увидев мнимого покойника. Спустя секунду молчания эльфы зашептались, а я, не обращая на них внимания, уложил Принца рядом с проклятым сервизом. Бруйтвир смотрел на беднягу, покрывшегося потом, привычно недоверчиво. — Гляди, — я показал ему рану. — Что нам с этим делать? — Не трогай, — отрезал Бруйтвир, оживившись. — Не хватало ещё и тебе попробовать эту отраву. — Отраву? — Конечно. Как вчера помню — давняя вещь, раньше все крысы мазали этим зубы. На них яд не действовал, но слишком много укусов могли свалить здоровую кошку. Я говорю о тысяче. Стало не по себе. Я взглянул на Принца — белого, как кость, глотающего воздух. — И как скоро он... — Если ты действительно хочешь спасти эту трижды никому не нужную жизнь — способ есть. По крайней мере одно противоядие мне известно, его может сделать только дух выгребных ям. Он живёт на самом дне самой глубокой выгребной ямы, и в обмен на чистое страдание раздаёт целебные капли. Однажды я к нему обращался... — Понятно. Позаботься о нём, всё равно ты ничем полезным не занят. Я вскочил и больше не слушал россказни полировщика, и забежал дальше на кухни, уклоняясь от расспросов, захватив пустую склянку. Кнемону я бросил уголь и не увидел, поймал он подарок или нет. Только Димион повстречался со мной взглядом. То ли он провожал, то ли спрашивал: "Правильно ли ты поступаешь?". Наверное, правильно — я не мог допустить, чтоб ещё одна жизнь по моей вине отправилась к Пророку. Только этим рвением все последующие часы я хранил рассудок. Только оно билось вернее сердца.