Объявление

Я редко видел смертных. До поры — почти не видел. Говорят, из-за них мы и проиграли сражение. Но я не могу сказать, так это или нет: пока они друг друга предавали, а Хурин Талион махал топором и считал дни, я уже висел на дыбе и дожидался балрогов. Такие-то воспоминания проснулись при виде выгребных ям: места немыслимо грязнее и отвратнее верхней кухни, ниже известных мне залов. Только я зашёл дальше порога, как понял, что стою на выступе скалы, а сама яма далеко внизу. Что она вся странного гнилого цвета, и в ней зияют три чёрных глазницы, три дыры разных размеров. И в одной из них, самой глубокой, самой тёмной, должен покоиться дух. Что к выступу приделана лесенка, которой давно никто не пользовался, хлипкая и позеленевшая. И это не единственный выступ: кругом по бесконечно высоким стенам ямы их выскакивали десятки, словно наросты на теле. Пока не закружилась голова, надо было спускаться. Склизкая лесенка норовила подвести и скинуть прямо в грязь. Вот чего ещё не хватало. Аккуратно я спустился и коснулся стопой поверхности. Нога по щиколотку провалилась в прохладное протухшее болото. За ней спустилась и вторая, кратно нерешительнее. С жарким воздухом склада и кухни можно было считаться, но яма смердела по-новому жестоко, в десять раз худшим, сопревшим и тлеющим, больным. Наверняка здесь скопилось столько ядовитых паров, что они загорелись бы от одной искры. Местами помои и строительные отходы собирались в курганы. На их вершинах топорщились вещи различимые, брошенные недавно, но где-то время и разложение перемололи мусор до неузнаваемого фарша. У самой широкой пропасти опирался на лопату человек: сутулый, худощавый и ощетинившийся. Я бы принял его за сородича, не будь его дух так открыт и так лишён цели. Так молод и стар одновременно — этим существам суждено было стареть раньше и неизбежнее даже в подземелье, где разница между народами становилась ничтожнее их положения. Это пугало. Я подошёл к нему по помойному болоту и спросил, чем он занят. Человек ответил, растягивая слова, точно он не в полной мере пребывал в этой действительности: — Работа-ю. Я кормлю, ну, духа. Когда время... Ну, придёт. — Вот дела. Хорошая работёнка. — Ты шутишь, раб? — Смертный перемялся с ноги на ногу. — Нет, почему? Всякий труд заслуживает уважения. — Мне за всю жизнь, ну, никто такого... не сказал. Ты-ы ищё кто? — Я ищу, — Я заволновался и хотя бы взглядом попытался зацепить какой-нибудь наполовину надёжный спуск к яме. Всё, что попадалось, не годилось никуда. — Ищу духа выгребных ям. Он, говорят, раздаёт целебные капли, а у меня товарищ болен... Не знаешь, как к нему спуститься? — Берёшь и прыга-ешь. Во-он туда, — Он указал на дыру, возле которой стоял. — А как выбраться обратно? — Как и забирался. — А как-нибудь по-другому можно? Человек долго глядел на меня желтоватыми глазами и пытался оценить, насколько я серьёзен. Потом он проковылял дальше и дёрнул за толстый канат — что-то вверху задребезжало, и с него разлетелся вековой налёт. Смертный не сказал ничего и скрылся за курганом, чтоб привести в действие старый, скрипучий механизм: канат вздрогнул и неохотно вытянул наверх платформу. Я ступил на неё, опасаясь, что доски давно сгнили — но они оказались твёрже камня. И схватился за верёвки, её перевязывающие. Человек вернулся и ещё раз рассмотрел меня. — Ты не ёрзай, щас спущу, — он зачем-то постучал по верёвкам. — Раньше-э тут было, ну, что-то вроде колодца. Для узников, ну... Потом для трупов. А потом там, ну, дух поселился. Ему там нравится. — Хоть кому-то здесь нравится. Тогда я дёрну за канат, как время придёт подниматься? Смертный кивнул и развернулся, и я сказал ему вслед: — Спасибо, добрый человек. — Да ладно...работа. Платформа опускалась. Я постукивал пальцем по верёвке, глядел то вниз, то вверх и гадал, как же долго ещё ждать дна. Блестящий диск поверхности уменьшался, казалось мне, слишком медленно. Он стал не больше глаза Сигню в темноте — и даже тогда конструкция не остановила ход. А на кухнях в эти минуты лежал принц, возможно, готовый прощаться с телом. Простится ли? — я не мог сказать ни "да", ни "нет", и неясно на что надеялся. Диск уменьшился до блика в глазу. В яме нечем дышать.Там так загустели смерть и разложение, что моё нутро против меня же взбунтовалось. Рассыпались мысли, отяжелела голова, перед глазами заплавали кровавые видения. Глотнув воздуха, я давился кашлем, чувствуя, будто в лёгкие проливается грязь, и страдал так, пока не достиг дна, которое расцвело красной и полной клыков пастью, растворилось, захлопнулось. Вместе с последним лучом света этот болезненный бред покинул мой разум. Больше не видал я ни верха, ни содержимого зловонной бездны. Здесь, под слоями миазмов, навсегда застыла древняя, дозвёздная, холодная ночь. Я спустился, обнимая платформу, и понял, что по колено обнят ещё одним болотом, до дрожи вязким. Какой-то рассудок проснулся, и я позвал, не зная, правильно ли обращаюсь к нему: — Господин Дух Выгребных ям! Ничего. Я позвал второй раз — и снова не услышал отклика. Тогда я усомнился и в словах, и в том, что здесь кто-то обитает, и проклял имена, какие знал — и позвал третий раз. Топь колыхнулась. Внутренность страшного колодца зарычала. Передо мной из неощутимой глубины образовалось создание, наверно, лишённое собственной формы, или покрытое сорными струпьями до неузнаваемости плотно. Оно распахнуло глаза — сколько именно глаз, я не мог сосчитать, потому что терялся и сбивался со счёта. Глаза засветились бледно, жёлто. — Здравствуйте, — я попытался ему поклониться. — Зачем ты пришёл? — спросил Дух, и голос его отозвался в каждой соринке ямы, в каждой капле и каждом клочке земли. — За вашими целебными каплями. Понимаете, Господин Дух, мой товарищ очень болен, и только вы бы могли его излечить. — Могу. Но за них нужно платить — чистым страданием. Чистое страдание. В это мгновение цена выглядела ничтожной: чистого страдания в подземельях было столько же, сколько камней. — Мне нужны слёзы, — Дух разинул длинную пасть и вытянул язык: сухой, похожий на змеиное жало. И я застыл. Только теперь я понял, как трудно, оказывается — заплакать. Ни разу за годы заточения я не позволил себе такой слабости. Ни слезы не уронил, будто их вовсе не было, будто ни о чём и ни о ком глубоко и искренне не горевал. Ни о родовом проклятии, ни о несчастном брате, о позорном провале в войне, ни о соратниках, ни о боли, ни о шахтёрской каббале и издевательствах тюремщиков, ни о Воле — светлой и летней в каждом мучительно живом и недолгом сне, ни о чём. Ни о Ней — с которой едва ли встречусь, которая едва ли узнает всё, что осталось от наших обещаний. Если бы я только на миг понял, как ужасны и черны остатки жизни, то не нашёл бы сил идти дальше. Но я заставил себя понять, и мысленно написал в приговоре: “Ведь всему виной она одна, обманчивая — надежда”. — Нет, — возразил Дух. — Обманываешь ты только сам себя. А надеждой живёшь: всегда, как бы ты ни старался от неё отрекаться. Он был прав. И оттого, как точно он был прав, как ясно он видел мои помыслы, что-то действительно разорвалось. Словно душу мою достали и вывернули наизнанку, и оставили её нутро у всех на виду, и повесили, как флаг — под плети ветра и жгучего холода. Тогда только я понял, как далеки, как несбыточны стали все стремления. Как трудно продолжать верить, что я кого-то спасу, что я выберусь из подземелий, что не буду всякий раз терпеть удары и голод и измождение и смерть — ненужную, глупую смерть с одним виновником. Как противно стоять по колено в слизи, дышать ею и ждать возвращения на свет равно и неизменно мерзкий. — Что мне делать..? Что мне делать? Я устал, я больше ничего, ничего не хочу… Я не могу ничего! Не могу и не добьюсь… Наверное – случилось. Какие-то слёзы упали ему на язык. Дух снова зарычал, распробовал плату, как пробуют золото на фальшь, и довольно произнёс: — Действительно, замечательно чистые слёзы. Выдержанная боль и скрытое отчаяние — прекрасны. Я доволен, забирай награду. С языка что-то закапало: дрожащими руками я достал кухонную склянку и набрал в неё этой жидкости, закрыл поплотнее и несколько раз собирался с силами, прежде чем сделать хоть шаг назад и выдавить: — Прощайте... Господин Дух... Дух закрыл глаза, а, я уже на платформе, дёрнул за верёвки, за канат — он затрясся. И потянул обратно наверх. Подъем казался быстрее спуска, хотя тайно я желал, чтоб он занял вечность: чтоб я мог один, в темноте, собрать прежнюю волю по осколкам. Вместо того я повстречался с человеком, не зная, как теперь себя вести. Кем и чем быть. — Тебя как звать? — Спросил я, ступив на землю. Ноги едва слушались. — Э, зачем? — Чтоб знать, кому я обязан. Человек почесал затылок и назвал имя: "Азлагор". — Ну, спасибо ещё раз, Азлагор. Прощай. Я кинулся прочь из этих мест и влетел на кухни, и добежал, норовя удариться о стол или о работника, до Бруйтвира с Принцем. Принц Анероз ещё дышал: беспорядочно и болезненно, без сил мотал головой и будто старался произнести какие-то слова, но не находил ни тени способности. — Ну что, достал? — Спросил Бруйтвир и не стал ждать ответа. — Теперь надо, чтоб он всё выпил, и поскорее. Немедля я вынул целебные капли, схватил Анероза и заставил их все проглотить. Пока он дрожал у меня на руках, я повторял почти вслух, как одержимый: "Только бы сработало, только бы сработало! Если не сработает, я всех здесь придушу...". Мы с Бруйтвиром ждали. Принц закашлялся, но скоро смог вздохнуть ровно. Вздрогнул, но больше не бился из стороны в сторону. Открыл глаза — и уставился на кухонный потолок с истинным недоумением. Хотел ли он оказаться не здесь, а Там? Наверное, не хотел — если его душа, на первый взгляд невесомая, отчаянно цеплялась за тело. Тут же он опустил веки и медленно, спокойно уснул, и я оставил его лежать и перебрался ближе к Бруйтвиру, чтоб переговорить с ним: — Не думал, что тут бывают добрые духи. — Если назвать его добрым, — усмехнулся полировщик. — По тебе он, вижу, здорово прошёлся. Он и меня тогда не пощадил. А я искал капли, представь только, для ящерицы! Они же любую тварь вылечат. Ящерица жила тут, на кухнях — за одной из печей, хорошая и покладистая. Не воровала того, что нельзя, и из трапезных таскала кости. Я её учил всякой мудрости, какая ящерицам интересна, и она — слушала... Блестела глазами. Другие говорили: "Что ты её не съешь?", и я отвечал: "Да как можно, это же мой друг!", и её не трогали. Помню, забиралась она ко мне под рубашку и дремала, пока я работал... потом — она пропала, и я долго не мог взять в толк, почему. Вернулась она уже раненой — должно статься, после драки с крысой, и была сама не своя. Я долго искал противоядие: перепробовал, что мог, переготовил все известные микстуры, но лучше ей не стало. Однажды — настал час готовить пой-лейт. Мне поручили выносить негодную пищу, а я, не разбирая, куда иду, оступился и упал в выгребную яму — на самое дно. Там-то мы с духом и повстречались, заговорили — и я стою, плачу, спрашиваю: "Что делать? Единственного друга теряю, ничего ему не поможет, как теперь быть?". Он и отдал мне несколько капель — ровнёхонько, чтобы ей хватило... Она, правда, потом недолго жила: трудно быть с тем, что стареет. Сперва я изумился. Никогда бы не догадался, что у Бруйтвира в друзьях водилась ящерица. Но, рассудив, я понял, почему её он предпочёл любому иному спутнику: она слушала и не перечила ему, сказочнику. Из тех историй, что я от него услышал, эта одна осталась самой правдивой и простой. Тёплой и грустной. Ко мне он не поворачивался и оттирал графин, изредка вытягивая шею, чтоб присмотреться к принцу. Принц дремал — до зависти спокойно. — Иди-ка ты лучше... стряхни с себя грязь, — пробормотал полировщик. — Это ничего. Высохнет — отвалится... Я поднялся и проковылял подальше, думая остаться наедине и поразмыслить, как вдруг — чьи-то руки толкнули меня в ближний чан с водой. — Ты что, дурак?! — я воскликнул и проморгался: над чаном стоял подбоченившийся и прекрасно уверенный Кнемон. Эльф, который собирался здесь мыть посуду, обругал нас обоих и ушёл. Поэт его и не заметил, зато прикрикнул: — Это ты дурак, к тебе и на лигу не подойдёшь! Смердишь похуже орка. Полировщик! Иди оттирай его, чтоб блестел, как твои подносы! — Тихо! — я ответил, не спеша вылезать из воды. Через мгновение я сам опомнился и понизил голос. — Там больной спит... Димион был тут как тут. Он бросил в меня каким-то свёртком: — Тут и половая тряпка сгодится, хуже не будет. Только не забудь её потом сжечь. Я кивнул и принялся оттирать всё, что принёс с собою из выгребных ям. — Сам-то живой? — Димион ступил ближе. — Бывал мертвее. — Интересно, для чего они решили есть нашего Принца… Не в отместку ли. Боюсь, нехорошо кончится, — он плюнул. Кнемон собрался уходить, но я его окликнул: — Лирик, уголь-то поймал? — Поймал, — Кнемон остановился, вынул из кармана уголёк и приставил к глазу. Ладонь у него вся была чёрная. — Как выкрою время — сяду, напишу такое... Моргот побелеет! Друзья разошлись, я отмылся, сменил воду, нашёл того эльфа и извинился за конфуз. Тряпку, только она высохла, я по совету Димиона бросил в топку. Хотелось так разделаться и со своим нарядом — но больше у меня ничего не было — кроме времени и одиночества. Когда Анероз очнулся, я поспешил к нему и справился, всё ли в порядке. Он протирал глаза и силился понять, что забыл на кухнях, отчего на нём порвано платье, растрёпаны волосы и куда делась заколка. Отчего он ещё жив, и явь так неприятна. Я предложил ему глотнуть воды с бруйтвиром — и Принц согласился. — Я одного не понимаю, — пробормотал он. — Зачем ты меня спас? — А ты бы хотел, чтоб я тебя прикончил? — за один этот вопрос мне и впрямь захотелось расправиться с ним. Чтоб не встречать этого белого, красивого и беспомощного полупризрака, не знающего, чего стоило его избавление. — Просто понимаешь, — Анероз вцепился мне в руки, точно готовясь зарыдать. — Мне сказали: когда другие узнают, что со мной сделали, меня не примут обратно, ни здесь, ни там... Я никому, никому не был нужен! Несчастный уткнулся мне в грудь, плечи у него затряслись: он плакал и не желал прекращать. Ему это давалось много легче. — Эх, ты... — Может, — еле слышно произнёс он. — Может, я чего-то да стою... — Конечно, стоишь. Он обнял меня крепче и рыдал, пока не выбился из сил и не пожаловался на больную голову. Тогда же Анероз поведал, что раньше какое-то время общался с крысиным королём. Что разговоры у них, пускай короткие и тайные, всегда проходили прекрасно, и недавно, как только начались беспорядки из-за крысолова, они договорились о побеге — через новый проход на первом этаже Оставшись один, принц заколкой взломал замок на палатной двери и улизнул, и повстречался с королём, надеясь на долгую дружбу. Только король стал требовать вещей странных и противоестественных — и посадил Анероза под стражу, и ждал, пока тот не согласится. Потом вмешался я... — Дурак твой король, — теперь уже у меня болела голова от их нелепой и злой драмы. — Мне кажется, — вздыхал Анероз. — Что он хотел убить не тебя, а меня. Вот так... Будь моя воля, я бы снял с себя и жемчуг, и платье, оделся бы в рубище и работал, как все. Я не хочу никуда возвращаться — но волю-то я продал. Я долго думал, что ему ответить, как поддержать. Принц не походил на предателя, на того, кто заслуживал такого презрения, какое я испытал, впервые взглянув на него. Так сказать ли ему правду — или утешить непонятной надеждой? — Это можно устроить, — я начал, но не закончил. Меня перебил возглас, раздавшийся со складов. Кухонные эльфы побросали дела и столпились, кто мог, около стены, и я пробился сквозь их гущу, желая понять, в чём дело. У норы лежала глиняная табличка с какими-то буквами, похожими на наши. Подняв её, я прочёл: "За бесчисленные и безжалостные преступления против нашего народа МЫ ОБЪЯВЛЯЕМ ВАМ ВОЙНУ!"