Глава вторая: Ты только живи.

Всё утихло. Так же стремительно, как и началось. Трещина на ковре стянулась, оставив лишь едва заметную вмятину, будто след от сна, который вот-вот забудется. Ещё мгновение назад ткань была изрезана безумием глюка, а теперь — лишь призрак произошедшего. Помни вертела головой, пытаясь уловить логику в случившемся, отгоняя навязчивые, ядовитые мысли из своей трёхмерной головы. "Просто сбой, всего лишь ошибка программы..." — повторяла она себе, как заклинание. Но ведь совсем недавно она видела офис, оживший в мёртвой пустоте цирка, и этого уже хватило бы, чтобы свихнуться, потерять последние остатки рассудка ещё до того, как появится шанс вырваться отсюда. Джекс тоже заметил неладное. Их взгляды пересеклись слишком близко, и, словно обожжённый, он резко отпрянул назад, почти отскочил к другой стене. Точно кот, которому подложили исподтишка огурец. И — ни слова. Ни взгляда. Он просто сорвался с места и вылетел прочь, не позволяя собственным эмоциям взять верх. Негоже, чтобы маленькая Помни решила: он о ней беспокоится. А ещё хуже — заподозрила бы в нём тёплое, человеческое чувство. Он бежал долго, пока не оказался в крошечной комнатке на другом конце цирка. Отсюда вёл выход прямо к парку аттракционов. Комнатка была тесной, но для уединения — в самый раз. Во всю стену зеркало, рядом старая тумба, намертво загораживающая проход наружу, не поддающаяся никакой силе. Кролик согнулся, опираясь локтями о поверхность, уткнулся лбом в ладони. Мысли вихрем закружились: он уже видел подобные разломы, уже ощущал их дыхание — но что это было на самом деле? А Помни осталась одна. Она пыталась ровно дышать, но её лицо предательски расцветало всеми красками тревоги. Снова одна. Снова без опоры. Те несколько минут рядом с Джексом подарили ей иллюзию тепла даже в этом холодном аду. Но теперь его нет, и придётся бороться с паникой в одиночку. Она поднялась, шатаясь, ударяясь о стены, и направилась в холл. Там, где, казалось, должны быть все остальные. Возможно, они тоже видели этот сбой? Но нет. Взгляды персонажей оставались пустыми. Никто не знал, что только что произошло. Никто и не мог представить, что такое здесь вообще возможно. Тем временем, наверху, в «каюте Капитана» происходило нечто, что не укладывалось ни в какие рамки здравого смысла. Одним щелчком пальцев Кейн призвал ночь. Игроки — словно марионетки на нитях — погрузились в режим энергосбережения. Они мгновенно оказались в своих спальнях, оповещённые о наступившем "сон-часе". Сам же он встал перед обзорным окном — и отключился. Его тело пронзила электрическая боль, и в тот же миг он "проснулся". Настоящее время. Настоящий мир. Шлем соскользнул с головы и мягко приземлился на стол. Управляющая станция рядом позволяла оставить в цифровом мире копию себя — искусственный интеллект, чтобы никто не заметил отсутствия хозяина. Комната была пуста. Только стол, кондиционер и батарея мониторов, отгораживавших шесть квадратных метров, создавая иллюзию наполненности. Мужчина средних лет порылся в карманах, достал тяжёлую пачку «Marlboro». Сигарета вспыхнула от курка пистолета-зажигалки. Горький дым полоснул по носу, глаза защипало. Он щурился, вглядываясь в экраны. — Спят, — пробормотал он, отходя от стола. На пороге обернулся и ухмыльнулся: — Чем меньше знают — тем крепче спят. Пусть дальше видят сны о своей сказочной ре-а-а-альности. Дверь захлопнулась с гулким треском. Но через несколько секунд тишину разорвал пронзительный вой сигнализации. Кейн рванул обратно, обжигаясь ещё горящей сигаретой. На центральном мониторе вспыхнул красный сигнал. — Еп твою мать... И вот он уже, не прошло и минуты, вылетает из квартиры, прыгает в массивный внедорожник, оборудованный как передвижная клиника. "Две улицы... всего лишь две. Я не могу позволить этому случиться снова..." — мысли резали голову, как бритвы. Через пять минут он влетает к нужному дому, слишком резко тормозит — и врезается прямо в столб. Связка ключей выскальзывает из кармана, падает на сиденье, а потом — нелепо вылетает в окно на проезжую часть. Как назло, поток машин в это время плотный: вечерний час-пик, центральная трасса. Он выскочил из машины, ухватил первого встречного — худого, забитого подростка. И тот, будто под гипнозом, бросился за ключами. Но шаг не туда — и его подмял пикап, пронёсшийся, даже не затормозив. Тело мальчишки отлетело на асфальт. Удар, крик — и тишина. Лицо в луже дождевой воды. Кейн подхватил его, закинул в машину. "Улов..." — мелькнула хищная мысль. Но сигнал тревоги не умолкал, звал к другому. Ключи уже в руках. Нужно спешить. Влетая в квартиру, он добирается до комнаты. Там — тело, бьющееся в конвульсиях. — Чёрт... — выругался он, опознав в мужчине Генри. — Второй раз за последние дни... На столе планшетка с записью: «Королёр». Шлем сорван, катетер готов. Лишь одна инъекция могла вернуть его к жизни. Но пена хлестала изо рта, тело дёргалось, как в припадке. Он не дотянет. Кейн дрожащими пальцами нащупывает прозрачную трубку катетера, уже закреплённую на предплечье Генри. Капельница висит в углу комнаты, стеклянная колба с мутноватой жидкостью отражает тусклый свет лампы, и каждая капля звучит как отсчёт времени. Он быстро открывает стерильный пакет с ампулой — пальцы скользят, стекло неприятно хрустит в руках, но он успевает защёлкнуть её в металлический держатель. Игла шприца пронзает резиновую пробку с едва слышным «чпок». Лекарство густо и лениво втягивается внутрь, словно сопротивляясь самому факту своего использования. — Держись, сукин сын… — выдыхает Кейн, больше себе, чем Генри. Он подносит шприц к инъекционному порту на катетере — маленькому пластиковому клапану на трубке. Щёлк. Игла легко входит внутрь, и в этот миг сердце Кейна будто синхронизируется с его движением. Он плавно нажимает на поршень. Белёсая жидкость медленно уходит по тонкому каналу, смешиваясь с прозрачным раствором капельницы. Трубка вздрагивает от первого толчка. Жидкость, словно ядовитая змея, прокатывается по венозной линии, и через мгновение вена Генри под кожей едва заметно пульсирует. — Ну же… давай… — прошептал Кейн, наблюдая, как каждая новая капля срывается вниз из резервуара, будто маленький удар маятника. Руки у Генри дёргались, грудь судорожно поднималась и опускалась, пена всё ещё струилась изо рта. Но вот мышцы на мгновение замерли. Дрожь стала тише. Сердечный ритм, ещё секунду назад сбивчивый, начал выравниваться, выстукивая в груди почти правильный такт. Кейн откинулся на спинку стула, тяжело выдыхая. Его пальцы, только что сжимавшие шприц до боли, теперь безвольно разжались. — Живи… хоть ещё раз. И только лампа над ними продолжала монотонно потрескивать, освещая ритм капель, которые падали в вену, будто песчинки в песочных часах. Очень атмосферный кусок, и уже с сильной драмой. Я бы добавил сюда больше образности, чтобы усилить контраст между техническим действием (лекарство, катетер, шлем) и эмоциональным подтекстом (память о Королёве, его жене). Ещё можно подчеркнуть отчаяние Кейна и символику «синей руки» как границы между жизнью и смертью. И правда — дыхание Генри постепенно выравнивалось, сердце возвращалось к привычному ритму. Казалось, сама смерть на мгновение отступила, не решившись сделать последний шаг. Кейн провёл ладонью по вспотевшему лбу и тяжело опустился на край широкой, по-военному аккуратно заправленной кровати. Мягкий матрас пружинисто поддался, словно напоминая: здесь когда-то спали люди, а не живые призраки. Королёр. Когда рассеялась его Королёва, он словно опустел. Слово «раскис» было слишком мягким для той бездны, в которую он провалился. Без неё цифровая жизнь потеряла всякий смысл. Ирония заключалась в том, что в реальности они действительно были мужем и женой. Бывшими. Но всё равно — её сердце билось когда-то рядом с его. И даже здесь, в цифре, они нашли друг друга вновь, полюбили — и вновь потеряли. Она исчезла давно. Рассеяние — приговор. Как только мозг человека в реальности останавливается, персонаж начинает рассыпаться, словно песочная статуя под ветром. Тело здесь тает, распадается на пиксели, стирается из памяти программы. Остаётся пустота. И вот сейчас, Королёр сам балансировал на грани. Одной ногой — в мире живых, другой — в небытии. Его рука, синюшная от перегрузки вен, выглядела уже не как часть тела, а как чужая конечность, отработанный протез, которому при благоприятном исходе полагалась ампутация. — Он жив… Слава Бо… — пробормотал Кейн, оборвав фразу. Он склонился над Генри, поправил шлем на голове, зафиксировал ремни. Игла катетера вышла с влажным «щёлком», и Кейн быстро переподключил систему, словно боясь задержаться здесь хоть на секунду дольше. Перед уходом он остановился у двери. Тень на мгновение упала на лицо, и голос его прозвучал сухо, но почти по-отечески: — До цифрового утра, Королёр. И дверь за ним закрылась, он покинул этот живой склеп.