24

      По мере рассказа Либитины, выражение лица Уэнсдей менялось от спокойного к любопытному. Ее темные глаза, в которых когда-то были подозрительность и враждебность, теперь смотрели на Либитину иначе.       — Это слишком громкое заявление, — сказала Уэнсдей, и в ее голосе смешалась смесь скептицизма и чего-то более глубокого, тоски, которую она скрывала долгие годы. — Почему я должна тебе верить?       Либитина ощущала важность момента. Она знала, что ее слова способны либо объединить, либо еще больше разделить расколовшуюся семью. Девушка глубоко вздохнула, ее голос звучал ровно:       — Зачем мне лгать? Это ведь не я делала ложные заявления о убийствах.       В комнате воцарилась напряженная тишина.       Невозмутимый вид Уэнсдей дрогнул, когда в ее взгляде мелькнуло смятение, гнев и намек на уязвимость. Она годами верила, что ее сестра представляет опасность для их семьи. Однако это был всего лишь момент слабости, отразившийся на бледном лице.       — Докажи, — наконец произнесла Уэнсдей холодным голосом. — Если ты действительно Либитина, тогда докажи мне это.       Либитина знала, что доказать свою личность непросто, особенно учитывая годы разлуки и напряженные отношения между ними. Она кивнула, соглашаясь с требованием Уэнсдей.       — Докажу, — сказала она решительным голосом.       Уэнсдей наклонилась к Либитине, не сводя с нее глаз:       — Расскажи мне что-нибудь, что могла бы знать только моя сестра.       Либитина произнесла только эти слова:       — Это ты вытолкнула Пагсли из окна, свалив всю вину на меня.       Выражение лица Уэнсдей изменилось. Еее темные глаза встретились с глазами Либитины, и слова поразили ее, как удар ножа.       Тяжесть этого заявления тяжело повисла в воздухе. Сердце Либитины сжалось, когда она вспомнила тот трагический день, когда ее сестра-близнец выбросила их младшего брата Пагсли из окна. Она несла на себе вину за это все эти годы, в то время как Уэнсдей оставалась свободной от чувства вины.       Либитина испытывала смешанные чувства — гнев, обиду и странную вспышку сочувствия к своей сестре, которая тоже стала жертвой извращенных экспериментов их родителей. Но раны были глубоки, и прощение давалось нелегко.       Слезы навернулись на глаза Либитины, когда она, наконец, рассказала сестре эту горькую правду:       — Ты заставила меня поверить, что это я чудовище, — прошептала она дрожащим от волнения голосом. — Ты и все остальные… Вы все отвернулись от меня.       Их разговор был прерван отдаленным звуком сирен, напоминанием о том, что внешний мир приближается к ним. Внимание Тайлера переключилось с напряженного разговора двух сестер на окно. Он знал, что появление полиции может означать только новые неприятности, а время у них на исходе.       Почувствовав, как Тайлер судорожно сжимает ее руки, Либитина переключила внимание. Сирены были явным признаком того, что у них оставалось мало времени. Было важно, чтобы они приняли решение и действовали быстро.       Голос Тайлера был полон решимости, пока он переводил взгляд с Либитины на Уэнсдей.       — Нам нужно уходить, сейчас же, — настаивал он, и в его глазах читалась паника. Он был полон решимости защитить ее от надвигающейся угрозы.       Однако спокойное поведение Уэнсдей ни разу не поколебалось. Казалось, она наслаждалась хаосом и неразберихой, царившей в комнате. Ее слова были пронизаны насмешками и обвинениями, направленными непосредственно на Тайлера.       — На этот раз ты не убежишь, Тайлер, — заявила она с ноткой триумфа в голосе. — Тебе не удастся манипулировать еще одной беспомощной девочкой.       Либитина почувствовала боль от этого замечания, поняв, что Уэнсдей намекает на то, что ею манипулировали. Это было оскорбление в ее адрес, и оно глубоко задело ее.       Тайлер разрывался между своей преданностью Либитине и необходимостью избежать нависшей угрозы.       В этот напряженный момент Либитина поняла, что их единственный шанс — это побег Тайлера. Она решительно кивнула ему, не сводя с парня глаз.       — Уходи, Тайлер! — Прошептала она, и в ее голосе прозвучала настойчивость. Он отпустил ее руку. Быстрый, как тень, он выскочил через черный ход как раз в тот момент, когда звук приближающегося к заброшенному дому автомобиля стал громче.       Либитина осталась на месте, решимость застыла на ее лице, когда она приготовилась к тому, что последует дальше.       — Самопожертвование, как трогательно, — поддразнила ее Уэнсдей.       Взгляд Либитины встретился со взглядом Уэнсдей. Несмотря на насмешки и угрозы, она почувствовала, как в ней просыпается вновь обретенная сила. Она знала, что ее путь будет нелегким, но она должна была встретить его лицом к лицу.       — Я здесь не ради твоего одобрения, — возразила она, ее голос не дрогнул.       — Мне было легче узнать о твоей смерти, чем о том, что ты окажешься передо мной здесь, — пробормотала Уэнсдей. — Очень надеюсь, что ты насладилась моментом свободы, потому что тебя снова отправят в психушку.       — С чего бы это? — Удивилась Либитина.       — Ты сбежала. Душевнобольной пациент на свободе, — напомнила ей Уэнсдей. — Ты представляешь опасность для общества.       Напряжение в комнате стало ощутимым, когда Либитина встретилась взглядом со своей сестрой. Сирены звучали все ближе, и тяжесть ситуации была очевидна. И все же что-то внутри Либитины изменилось.       — Я потратила годы, пытаясь понять, кто я на самом деле, и я не позволю твоей извращенной версии этой истории определять мое будущее. Я не вернусь в больницу и больше не позволю тебе управлять моей судьбой.       В комнате снова воцарилась тишина, пока они ожидали прибытия полиции. Исход был неясен, но вновь обретенная решимость Либитины была непоколебима.