28

      Большой стол в особняке семьи Аддамс был накрыт к ужину, и атмосфера была такой жуткой, как и следовало ожидать. Мортиша и Гомес Аддамс сидели по разные стороны стола, и их любовь друг к другу проявлялась в преувеличенных выражениях и взглядах. Это было интимное представление, от которого любой посторонний почувствовал бы себя неуютно, но в этом доме это было просто частью их повседневной жизни.       Между Мортишей и Гомесом сидели троих их детей. Уэнсдей вернулась домой из Невермора на каникулы. Она сидела со своим обычным невозмутимым выражением лица, ее длинные темные косы свисали по обе стороны бледного лица. Пагсли сидел напротив нее, его растрепанные волосы падали на лоб. А на дальнем конце стола, рядом с Мортишей сидела Либитина, новый член этой семьи.       Длинные волосы Либитины свободно ниспадали на спину, она была одета в позаимствованное платье, которое раньше принадлежало Уэнсдей. Это было простое черное платье, закрывавшее большую часть ее тела, включая длинные рукава.       Либитина наблюдала за происходящим с чувством любопытства и дискомфорта. Семейная жизнь была не похожа ни на что, с чем она когда-либо сталкивалась, и она не могла не чувствовать себя посторонней.       — Дорогой, не мог бы ты передать мне… что там осталось от печени? — Промурлыкала Мортиша, обращаясь к Гомесу, и тот протянул к ней руку. Печень, о которой шла речь, представляла собой кровавое зрелище, едва ли похожее на что-то съедобное.       Гомес подчинился, изящно отрезав кусочек и положив его на тарелку жены.       — Конечно, моя дорогая. Ничто так не сближает, как хорошо приготовленная печень.       Уэнсдей и Пагсли обменялись молчаливыми понимающими взглядами. Для них это было привычной рутиной, и она давно привыкли к подобному выражению чувств своих родителей.       Когда начался ужин, беседа протекала в типичной для Аддамсов манере, вращаясь вокруг мрачных тем и причудливых семейных историй. Мортиша рассказала о своем недавно посещении семейного склепа, а Гомес о своих приключениях во время секретной работы, которую он выполнял вместе со своим братом. Пагсли поделился подробностями своих последних экспериментов.       Несмотря на все это, Либитина не могла скрыть своего отвращения. Еда на ее тарелке выглядела как смесь ужасов, а увлечение ее новообретенной семьи всем темным и нездоровым вызывало у нее недоумение и тревогу.       Наконец, она больше не смогла сдерживать себя.       — Это… нормально для вас всех? — Спросила она, нахмурив брови и отодвинув тарелку, так что соус пролился на деревянный стол.       В столовой воцарилась тишина, все взгляды были прикованы к искаженному гримасой лицу Либитины. В глазах Мортиши это можно было бы назвать грубым, ведь манеры были главным, что должно было быть у любой приличной молодой девушки. И все же она старалась сохранять спокойствие, зная, какие ужасы выпали на долю ее дочери. По правде говоря, Либитину вырастила больница, а не она.       Уэнсдей взглянула на нее с лукавой улыбкой.       — Нормальность — понятие относительное.       Гомес вмешался со своим фирменным энтузиазмом:       — Но для нас это, безусловно, нормально!       Мортиша с любопытством приподняла идеальную бровь, наблюдая за нетронутой тарелкой Либитины. Явное отвращение девушки к жутким кулинарным шедеврам, украшавшим обеденный стол Аддамсов, не осталось незамеченным.       — Тебе что-нибудь не по вкусу? — Спросила женщина, ее голос был таким же томным и мелодичным, как и всегда. Ей было искренне интересно узнать, что может понравиться ее новообретенной дочери.       Либитина поколебалась, прежде чем ответить, ее карие глаза остановились на необычном ассортименте блюд, стоявших перед ней.       — Я никогда раньше не ела ничего подобного, — призналась она.       Гомес, настоящий гурман, наклонился вперед с заговорщической улыбкой.       — Ты даже не представляешь, чего лишаешься, моя дорогая.       Он жестом указал на множество необычных блюд, из которых состоял обед. Воздух был наполнен ароматом неизвестных специй и своеобразных приправ. Но было ясно, что Либитина оставалась к этому равнодушной.       — Попробуй, — подбодрил Гомес, и его глаза заблестели от предвкушения. Он потянулся за особенно нелепым на вид блюдом, состоящим из чего-то, похожего на различные части животных, и положил его на ее тарелку.       Либитина отшатнулась, на ее лице отразилась смесь страха и отвращения.       — Я, пожалуй, откажусь, — сказала она, скрестив руки на груди. — У вас что, нет нормальной еды, например, бургеров или хот-догов? — Спросила она, и в ее голосе послышались нотки тоски по чему-то более традиционному.       Смех, вырвавшийся у Гомеса и Пагсли, эхом разнесся по мрачной столовой, наполняя ее ощущением веселья. Мортиша не смогла удержаться и рассмеялась своим нежным, музыкальным смехом, в то время как Уэнсдей, всегда безразлично наблюдавшая за происходящим, просто закатила глаза.       Гомес вытер притворную слезу, его смех стих, и он с огоньком в глазах посмотрел на Либитину.       — Обычная еда, дорогая, ужасно скучная. Здесь, в семье Аддамс, мы едим все нетрадиционное, экстраординарное, восхитительное и мрачное. Зачем довольствоваться обыденным, если можно насладиться необычным?       Пагсли, все еще посмеиваясь, вставил:       — Да, однажды попробовав человечинку, ты больше не остановишься!       Мортиша попыталась подавить смех, но это только добавило веселья. Уэнсдей, губы которой слегка подергивались, не могла не оценить абсурдность ситуации.       Либитина почувствовала, как ее желудок скрутило от дискомфорта.       — Можно мне выйти из-за стола? — Взмолилась она, побледнев, и в ее голосе послышались нотки тошноты.       Мортиша, ничуть не обеспокоенная просьбой девушки, ответила с оттенком пренебрежения:       — Но ты же ни к чему не притронулась.       Либитина была застигнута врасплох. Она почувствовала укол разочарования и в порыве эмоций возразила:       — К сожалению, я выросла не в такой роскоши, чтобы есть животных, сбитых на дороге! — Ее тон стал резким, а голос — более громким.       Обычно жизнерадостный Гомес помрачнел, когда Либитина оскорбила усилия, которые Мортиша приложила к приготовлению еды. Он наклонился вперед, и в его голосе прозвучала суровость:       — Ты не встанешь из-за стола, пока твоя тарелка не опустеет!       Но Либитину не смутил его тон и властный жест, с которым он ударил кулаком по столу. Брат и сестра, сидевшие рядом с ней, продолжали есть в тишине.       Девушка, ничуть не смутившись, схватила свою тарелку и быстрым вызывающим движением отшвырнула ее в стену. Комнату огласил звук бьющейся керамики.       — Вот, мистер Аддамс. Моя тарелка пуста! — С этими словами она вскочила со стула, ее гнев был очевиден, и выбежала из комнаты.       Уэнсдей, которая наблюдала за всей этой сценой со свойственной ей отстраненностью, не смогла удержаться от тонкой, довольной ухмылки.       — У нее неприятности, — заметила она, наслаждаясь возникшим разногласием. — Полагаю, именно это и происходит, когда общаешься с преступниками.