Глава 2. О туманности и одиночестве

      Ти Ен с облегчением сняла наушник-монитор, и мир снова наполнился привычными звуками: гулом голосов, звоном бокалов и запахом дешевой пиццы, въевшимся в стены подвала бара «Улитка». Ее последняя нота растворилась в воздухе, оставив после себя лишь тихие, но искренние аплодисменты пары человек.       Мысль невольно скользнула к контрасту. Прямо сейчас, где-то в городе, он, вероятно, принимал душ в своей просторной, сияющей гримерке после оглушительного концерта. Она ясно представляла это: возбужденная толпа, скандирующая его имя, море рук, тянущихся к сцене, его фигура в центре урагана — мощная, неукротимая, купающаяся в обожании тысяч. Икона. Существо из другого, недоступного мира, чья слава была таким же естественным элементом города, как неоновые огни. А она…

      Не Карнеги-холл, конечно, — с легкой грустью мелькнуло у нее в голове, — но и этого достаточно.

      Подбодрившись сладкой, знакомой усталостью, она начала аккуратно сворачивать кабели в своей небольшой подсобке, названной ей самой гримеркой. Ее убежище. Ее территория, где ее хрупкие, эфирные миры, рожденные синтезатором и голосом, чистым как слеза, находили отклик. Здесь, в этой душной «Улитке», она была невидимой королевой тихих вселенных, поющей о глубинах, которые пугали других своей безмолвной правдой.       — Неплохо, мышка. Очень... атмосферно. Прямо уснуть захотелось.       Воздух вокруг сгустился. Запах пыли и пиццы перебило нечто иное, не присущее этому нишевому месту — дорогой парфюм с горьковатыми нотами, смешанный с запахом кожи и едва уловимым, пьянящим электричеством живого тела.       Голос прозвучал прямо у нее за спиной — низкий, с опасной хрипотцой, будто бархат, наброшенный на раскаленный металл. По ее спине пробежал ледяной трепет, смешанный с предательским теплом. Она замерла с проводом в руках. Сердце ударом врезалось в ребра, разнося по венам не просто испуг, а животный, первобытный отклик на вторжение.       Она медленно обернулась, уже зная, кого увидит. Аратаки Итто стоял, заполняя собой проем двери. Его массивная фигура в черной косухе казалась инородным телом в этом уютном захолустье, явившимся из другого, большего и громкого мира. Нет. Он не просто вошел — он нарушил границы, ворвался в ее мир с наглой уверенностью хищника, уже решившего, что все вокруг — его территория.       Но его взгляд, тяжелый и насмешливый, обжигал ее куда сильнее софитов. Он смотрел на ее оборудование, на ее дрожащие пальцы, на вырез платья на груди — и каждый его взгляд был как прикосновение. Вульгарным. Приземляющим. Властным. Заставляющим кровь приливать к щекам и одновременно стынуть в жилах.

Блядь, надо валить, — приказала себе Ти Ен.

      Схватить вещи и бежать. Но ноги будто вросли в пол, а низ живота сжался от странного, колющего ожидания. Итто был воплощением всего, чего она избегала — шума, наглости, грубой силы.       — Что ты здесь делаешь? — выдавила она, и голос прозвучал рвано от внезапно пересохшего горла. Его появление здесь, в её тихом, пропахшем пылью убежище, было настолько невероятным, что смахивало на галлюцинацию, вызванную усталостью. Слишком яркий, слишком громкий, слишком... реальный. Он был словно пятно кинопленки, проявившееся на старом фото.       — Программа культурного обмена, — отозвался он, разом разрушая напряжение нелепой фразой. Он пожал плечами, и косуха мягко скрипнула по движению его мощных мышц. Оттолкнувшись от косяка, он сделал несколько неспешных шагов внутрь, и пространство комнаты будто сжалось, подчинившись его присутствию. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по потрепанному синтезатору, скромному пульту, затертому ноутбуку на столе. — Решил посмотреть, как живут... Менее шумные коллеги по цеху. И заодно проверить, — его губы растянулись в ухмылке, — Не отшибла ли ты себе руку в прошлый раз?       Он продемонстрировал ей свою скулу, где не осталось и следа. Девушка нахмурилась, сжимая в пальцах аудио-кабель. Грубая пластиковая оплетка впивалась в кожу, возвращая ощущение реальности.       — Жаль, — буркнула она, нарочито громко щелкнув тумблером на микшере и делая вид, что снова погружается в разбор аппаратуры. — Надо было бить сильнее. На память.       Его смех грянул неожиданно — громкий, раскатистый, искренний. Он гремел под низким потолком, отражался от голых стен и казался абсолютно инородным в этой тихой комнате, словно кто-то включил на полную громкость тяжёлый рок посреди медитативной мелодии.       — О, мне это нравится! — воскликнул он, и в его алых глазах вспыхнул неподдельный, почти детский восторг. — Прямо полный комплект: талант, внешность и острый язычок, — он сделал шаг вперед, и его палец с длинным черным ногтем указал на ее ноутбук с закрытой крышкой. — Слушай, а что это ты тут поешь? Про туманности какие-то и одиночество? С таким голосом нужно зажигать, а не усыплять!       — Это называется искренность, — отрезала она, резко повернувшись к нему. В ответ на наглые, бесцеремонные слова в глазах у нее вспыхнули искры гнева, и она сама удивилась своей дерзости. — Нечто тебе, наверное, незнакомое.       — Ага, а я, наверное, просто продаю свою душу за битком набитые залы, — парировал он без паузы, его голос прозвучал с внезапной, откровенной горечью, сбросив маску циничного идола.       Его слова впились в нее острее, чем она ожидала. Ранила не бестактность — а точность. Он быстро нашел ключ от замков, словно читал ее мысли, вскрыл самое потаённое сомнение: а правда ли, что моя музыка — лишь для избранных? Этот вопрос, который она сама задавала себе в самые темные ночи, прозвучал из его уст с обезоруживающей прямотой. Он не высмеивал. Он... просто не понимал. И его непонимание жгло сильнее любой критики.       Он сделал шаг, и его тень накрыла ее целиком, забрав весь свет. Весь мир сузился до его запаха: дорогого табака, кожи и чем-то диким, электрическим, будто после грозы.       — Слушай, давай договоримся. Ты перестанешь делать вид, что я тебе противен...       — Ты мне и не противен, — перебила она, заставляя голос звучать ровно, хотя внутри все сжалось. — Ты — неудобен.       Он фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого его палец твердо и уверенно уперся ей в грудь, чуть ниже ключицы. Точечное, обжигающее прикосновение на разрезе ее платья.       — ...а я научу тебя, как заставить эту самую искренность, — его голос упал до интимного, заговорщицкого шепота, — Звучать так, чтобы тебя услышали не двадцать человек, а двадцать тысяч.       Он смотрел на нее не свысока, не с жалостью и не со снисхождением звезды. С вызовом. С интересом настоящего охотника, который наконец-то выследил достойную добычу. Нет. Равного соперника, чья кровь пахнет так же дико.       — Я не нуждаюсь в твоих уроках, — прошипела она, но сердце колотилось не от страха. От азарта. От осознания, что он не предлагает пустые комплименты. Он предлагает сделку. Опасную. Неприемлемую. Невероятно манящую.       Он видел это. Чувствовал, как нащупал нужную ему ниточку, чтобы распутать это комок неуверенности в ней. Его палец убрался с ее груди, но жар от прикосновения остался, как клеймо.       — Ложь, — его ухмылка стала ещё шире. — Ты нуждаешься в них больше всего на свете. Ты просто боишься, что у тебя получится. Боишься, что твоя тихая маленькая вселенная рухнет, если в нее ворвется кто-то вроде меня.       Он был прав. Черт возьми, он был прав. Эти слова жгли изнутри, как пощечина самой себе. Он разбил купол, увидел ее насквозь — ее тайные амбиции, ее спрятанную жажду быть услышанной не горсткой избранных, а толпой, морем людей.       — А что ты получишь от этого? — выдохнула она, поднимая на него взгляд, в котором смешались вызов и уязвимость.       — Развлечение, — честно ответил он, и его алые глаза сузились, словно фокусируясь на добыче. В их глубине вспыхнул тот самый, первобытный огонь одержимости, который она мельком видела на сцене — дикий, неконтролируемый, пожирающий. — И возможность наблюдать, как дикий котенок, притворяющийся мышкой, сбрасывает шкурку и превращается в королеву. Это, — его голос стал низким, почти интимным, — будет чертовски зрелищно. Гораздо интереснее, чем любой мой концерт.       Его рука двинулась вперед — уверенная, быстрая. Она смутилась, подумав, что будет странно скрепить простой формальностью с рукопожатием настолько безумную сделку, и, упершись бедрами в край стола, инстинктивно потянула руку в ответ, но длинные пальцы с темным лаком на ногтях подхватили со стола ее забытый сет-лист, испещренный сокровенными пометками. Он поднял его перед ее лицом, словно трофей. Бумага хрустнула в его пальцах.       — А это я приберу на память, — прозвучало почти невинно, но в его алых глазах плясали чертики насмешливого торжества. Итто поднес его к лицу, медленно, почти с наслаждением вдохнул запах бумаги и чернил.       Унижение ударило в виски горячей волной. Ее снова подловили. Она была так глупа, что на секунду поверила в хоть какую-то порядочность. Гнев, острый и ядовитый, заставил ее сжать кулаки.       — Верни! — ее голос сорвался на визгливую ноту, выдавая всю ее ярость и беспомощность.       Но он лишь рассмеялся — громко, открыто, наслаждаясь каждой секундой ее замешательства. Этот смех звенел в ушах унизительнее любых оскорблений.       — Завтра и верну, Ти Ен, — произнес он, считывая имя девушки с листка, словно озвучив обещание и приговор одновременно. Он сунул листок во внутренний карман косухи, прямо у сердца. — У «Баррикады». В восемь. Не опаздывай. — Его взгляд скользнул по ее фигуре, задерживаясь на линии бедер, на дрожащих пальцах. — Я не люблю ждать. Моё терпение... быстро иссякает. И тогда мне становится скучно, — он оскалился в ухмылке, — А я… очень творчески развлекаюсь, когда мне скучно.       Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась, оставив в воздухе лишь ощущение надвигающегося переворота. Ти Ен медленно опустилась на стул. Ее руки дрожали, сердце колотилось в бешеном ритме, а между ног теплилось предательское, навязчивое тепло. Он пришел не посмеяться. Он пришел, чтобы бросить ей перчатку. Вызов, от которого у нее перехватывало дыхание. Предложить опасную, порочную игру, где ставкой было все, что есть у нее сейчас, а выигрышем — власть над толпой и собственным страхом.       И самое ужасное, самое постыдное было то, что ее сердце откликалось на этот вызов раньше разума. Внутри все сжималось в сладком, томном предвкушении. Ей безумно, до дрожи в коленях, захотелось сыграть на этих безумных ставках.