Часть 2

* * * Таньлан был авторитетом. Самым большим. Самым страшным. И был там, где авторитету быть положено, по общему мнению массы честных людей. В тюрьме. В одиночке строгого режима. Самой богатой, шикарной, тихой, обустроенной одиночке, достаточно строгого режима, чтобы впервые в жизни ему не мешали смотреть оперу и сериалы, читать книги, и даже писать свои. Таньлан не хотел выходить. * * * Мобэй-старший наоборот, очень хотел, чтобы Таньлан вышел. Большая часть дел Синдиката и так лежала на плечах патриарха севера, но когда их лидер (Пусть даже и номинальный) сверкал в миру лицом, было гораздо проще. Как минимум, к нему в особняки не вламывались полицейские за бухгалтерами, (Он пришел сам! Это не похищение! Это подкуп!) не ломали его двери и лица его охраны, которым пришлось потом платить неустойку. Да и убийцы со следователями искали главу, а не кого-то из Мобэев. С другой стороны, было приятно, что никто больше не воровал его шуб, сигар и золото его жены, и не бегал по гостинной с воплями: «Смотри, дядя, я телевизионный сутенер!» * * * Лингуан тоже хотел, чтобы Таньлан вышел. Но по совершенно иным причинам. Если он поможет главе Синдиката выйти, и докажет свою полезность, то сможет занять место брата когда тот умрет. А тот умрет. Ну право, так бывает, если возвращаясь домой ты застаешь собственную жену в собственной постели, собственной шубе, с собственным братом. А потом она еще и обзывает тебя ничтожеством. Дело за малым. Закончить юридическое образование и выиграть пересмотр самого громкого дела десятилетия. Раз плюнуть. * * * А вот Су Сиянь, чтобы Таньлан вышел, не хотела от слова совсем. Не для того она служила в прокуратуре, чтобы ее бывший разгуливал на свободе. Нет, было в его шикарных ухаживаниях очарование, перед которым не устояла бы ни одна девушка. (Даже она.) Но какой же мнительный самовлюбленный чурбан! Чтож. Он не заметил, что она рожает. Она не заметила, что его поймали. И каждый получил то, что хотел. Она прелестного сыночка, он все премьеры, которые не хотел пропускать. Так что и в этом, (Как и в большинстве вещей в этой жизни) эти двое удивительным образом были согласны между собой. * * * Мобэй младший вообще ничего не думал о Таньлане. Он думал о Шан Цинхуа. Его послали шпионить, выманивая у фараонов нужную информацию, но он влюбился. Всерьез и по-настоящему, и не думал больше ни о чем. Шан Цинхуа пришлось взять все в свои руки и шпионить вместо него. Любовь зла. * * * Ша Хуалин тоже о Таньлане не думала. Она думала, как бы ей выжить, добраться до сейфа с папиными деньгами и хорошенько на них покутить. К сожалению для себя, она родилась девочкой, в семье, где был гарем на двенадцать жен и в два раза больше дочерей. (Что поделать, ее отец дискриминировал. Мальчиков в гарем он не брал.) Она будет напирать на то, что она жертва дискриминации, когда Ли Цинминь заметет ее, вместе со всеми обожаемой звездой киноэкрана Лю Миньянь, в большом загульном притоне, и кинет в камеру. * * * Господин Цзючжун, ее безжалостный папочка, о Таньлане думал очень много. Он надеялся что Таньлан не выйдет, а еще лучше, умрет вместе со всеми Мобэями и Лингуанами скопом. Тогда он смог бы подмять город под себя. И никто бы уже не навязывал ему законы «чести» и не запрещал поднимать денег с действительно жесткого бизнеса. Он еще не знал, что теперь его конкурент не сдержанный старый Мобэй, а потерянный в своей бедной и честной (до того) жизни, Шан Цинхуа. И что его бизнес скоро прогорит. * * * Иногда Таньлан соглашался выйти на прогулку, и тогда мог побеседовать с соседями. У Янцзы, гениальный домушник, отправленный за решетку собственным протеже, обычно торговал ему новинки литературы. Не то, чтобы люди Таньлана не привозили ему все по первому желанию, но они просто не все могли вовремя достать. Цю Цзянло, злостный неплательщик налогов и податель домашнего насилия, обычно держался особняком и был избит. Но перед Таньланом старательно заискивал. А вот с продажным прокурором и «почти что тестем» Лао Гунджи, Таньлан разговаривать не желал. Но радовался каждой встрече. Не часто ты, в конце концов, оказываешься в одной и той же тюрьме с тем, кто тебя в нее и отправил. Долгой жизни королю, и никогда, пожалуй, не выходить.