Глава 7

      Гермиона шла по тёмным коридорам, стараясь ступать бесшумно.       За углом гулко хлопнула трансгрессия.       Она затормозила мгновенно, вжавшись спиной в холодный камень ниши. Сердце дёрнулось и замерло. Малфой. Прибыл домой. Тяжёлый, уверенный шаг. Его шаг она уже могла различать среди сотен других. Он направился к хозяйским покоям.       И почти сразу — торопливый перестук каблуков Астории.       Гермиона задержала дыхание. Она уже научилась определять степень опасности по звуку шагов, как другие различают ноты в мелодии. Каблуки Нарциссы — чёткие, размеренные, как метроном судьбы. Шаг Драко — тяжёлый, давящий, от которого вибрирует воздух. А стук каблуков Астории был такой быстрый, лёгкий, чуть сбивчивый. Он был самым безобидным в этом доме. От него не исходило угрозы. Только тревога хозяйки, спешащей встретить мужа.       Было слишком поздно для возвращения. Дом давно спал, укутанный в глухую тишину. Драко не мог позволить, чтобы кто-то увидел его таким: с тяжёлой, пьяной головой и затуманенным взглядом, в котором ещё плясали отблески каминного огня из особняка Нотта.       Сегодня праздновали день рождения Теодора, и вся верхушка гуляла до рассвета. А он как человек, никогда не отказывавший себе в веселье, не мог пропустить этого.       Из конца коридора она уже видела, его улыбку от уха до уха, развязная, безудержная. Если у Малфоя вообще ещё существовали пределы дозволенного, то сегодня он явно остался где-то за порогом. Маг, способный утопить в крови целую нацию по одному взмаху палочки, расслабленно отправил оружие за пояс.       — Вернулся. Вижу, праздник прошёл хорошо, Драко.       В голосе Астории слышалось лёгкое обвинение, но не осуждение и не злость. Так могла говорить жена, уставшая ждать, но не озлобленная. Её единственным стремлением сейчас было уложить мужа спать.       — Прекрасно. Жаль, тебя не было.       — А кто в этом виноват?       Её тонкие пальцы взметнулись и, как вывеска, указали на живот. Последний срок. Тяжёлый, округлый, уже опустившийся вниз — готовый разрешиться со дня на день. Именно он вынуждал её пропускать такие мероприятия. Но Астория не жаловалась.       Хотя и не считала своё положение таким, каким его видели окружающие. К ней относились почти как к заражённой — оберегали, запирали в четырёх стенах, освобождали от обязанностей, но с этой свободой пришла и изоляция. Порой она не могла найти себе места от желания скорее родить и снова выйти в свет. Вдохнуть воздух, не процеженный сквозь заботу домашних целителей.       Но Астория всё же была чем-то недовольна.       Не тем привычным недовольством, что возникает от усталости или долгого ожидания. Нет. Скорее чем-то иным, затаённым, что сквозило в её движениях. Будто её отвлекли от чего-то важного. Или просто встречать пьяного мужа посреди ночи не было её истинным желанием.       — Ты злишься на меня, дорогая?       Драко сам удивился своему вопросу. Он заметил, как резко переменилось её лицо: брови чуть сдвинулись, зрачки стельнули в сторону.       Ничего особенного — секундное движение, — но он уловил его. Пальцы невольно потянулись ко лбу, откинули влажные от пота пряди. Он расправил плечи, выпрямился, стараясь вернуть себе вид безупречного солдата, и двинулся к неё.       Их семейная идиллия строилась на одном столпе. Где каждый играл свою роль.       Драко никогда не испытывал перед Асторией страха. Не ожидал от неё ссор, упрёков, скандалов. Просто знал: в его семье такого не было и не будет. Чтобы кто-то — и в особенности женщина — отчитывал его, как провинившегося мальчишку. Ни перед чьим-либо осуждением он не склонял головы. Ни перед чьим-либо гневом.       Но мать.       Она была для него центром. Тем единственным, что он почитал безоговорочно. Особенно после смерти отца они стали ещё ближе: горе и стремление защитить свой дом сделались их основополагающей целью. То, из чего и выросла сила династии, на которой, казалось, уже поставили крест.       Как бы он ни боялся сейчас встретить мать в коридоре — он знал: она не осудит.       Даже если бы застала его в такой час бодрствующей, вряд ли бросила бы прямой упрёк. Порой ему казалось: измени он Астории, заведи бастарда на стороне — мать не сказала бы ни слова. Ты мужчина. Тебе позволено. По праву крови и статуса.       И от этой мысли, от ощущения вседозволенности, в нём прорастало нечто тёмное и неукротимое. Как геометрическая прогрессия беззакония. Он понимал: с его могуществом и положением не осталось никого, кто мог бы его по-настоящему обуздать.       Хотя нет.       Влияние матери он всё же чувствовал — как и её любовь.        Нарцисса позволяла сыну всё, но при этом тонко направляла и советовала, как и подобает матери, участвующей в жизни единственного наследника. Таковы были неписаные правила их статуса: слово матери имело вес, равный мужскому, — особенно теперь, когда Люциуса не стало.       Жена гладила свой округлившийся живот круговыми движениями. Словно защищала ребёнка от скверны, принесённой им с собой.       Драко остановился в трёх шагах от неё.       Маг устало вздохнул, проводя рукой по растрепанным волосам. Этот жест выдавал его желание скрыть легкую испарину пота, прежде чем Астория успеет завести свою пластинку о том, что он должен держать себя в руках.       — Почему не написал, когда прибудешь? — Астория шагнула ему навстречу, и в голосе её прорезалась та самая стальная нотка, которую он знал слишком хорошо. — Я волновалась. Не получила ответа на своё письмо.       — У меня не было времени отвечать, я был слишком занят. Монтегрю сбежал первый как всегда, дохляк и бутылке выпить не может, сразу отрубается. Бросил меня с Ноттом, а тот не знает слово стоп.       Драко стянул перчатку, потом вторую так медленно, не глядя на неё. Пальцы ещё хранили холод ночного воздуха.       — Может, тебя там и впрямь убили? Тогда мне не ко сну готовиться следует, а к похоронам мужа.       Она сплюнула через плечо — быстро, почти суеверно, — отводя невидимый сглаз. Жест, которого не ожидаешь от леди её положения. Но Астория всегда была другой. Не идеальной фарфоровой куклой, а живой женщиной, которая умела любить и умела требовать.       — И нужно всегда напоминать, где ты и что с тобой. — Она сделала к нему ещё полшага, и теперь они стояли почти вплотную. — Я не прошу отчитываться о каждом шаге. Я прошу помнить, что тебя ждут. Что есть те, кто не уснёт, пока ты где-то там, неизвестно где, неизвестно с кем.       Драко опустил голову в наигранном, театральном раскаянии, уголки губ поползли вниз.       — Тогда тоже плюс, ты стала бы самой богатой вдовой во всём магическом мире…       Астория фыркнула. Его ей шутка не зашла — совсем.       — Очень смешно. Прямо ха-ха…, — она язвительно качнула головой.       Затем она резко подтянулась к нему, слегка пошатнувшись — живот уже заметно менял центр тяжести. Её тонкий нос с отвращением уловил знакомый, едкий запах эльфийского виски, от которого на таком сроке тут же начинало мутить.       — Ты же пьян! Ну, конечно, — Астория с отвращением зажала переносицу, подавляя подкатывающую тошноту.       Хотя, когда в кармане всегда есть запас зелья, мгновенно снимающего все симптомы, такая проблема, как алкоголизм, теряет актуальность. Драко устало приподнял бровь, пытаясь приглушить её нарастающий тон.       — Меня сегодня едва не убили, когда я ездил на переговоры, — он перевёл тему резко, почти грубо, стягивая с плеч дорожный плащ. — А вот как ты встречаешь мужа.       Астория замерла с рукой на животе. На секунду в её глазах мелькнуло нечто похожее на испуг. Женский, не показной, но тут же исчезло, спрятанное за светской выдержкой.       — Мы отмечали двойной праздник, — продолжил Драко, не дожидаясь ответа. — Кажется, скоро магическую Англию признают легитимной. Как и нашу власть.       Он произнёс это с особым вкусом. Нне просто как новость, а как трофей, добытый в долгой, изнурительной осаде. После переворота их режим оставался в изоляции: Европа отказывалась признавать новое правительство. Теперь же лёд тронулся.       Легитимность — вот чего им не хватало все эти годы. Не магии, не силы, не золота — признания. И переговоры, едва не стоившие ему жизни, кажется, сдвинули дело с мёртвой точки.       — За это стоило напиться, — добавил он, и в голосе послышалась та самая пьяная развязность, которую она уловила ещё с порога.       Астория насупилась. Её зелёные глаза смотрели на него без гнева, но и без трепета.       — Тебя каждый день кто-то хочет убить, Драко.       Она не спрашивала. Не обвиняла. Просто констатировала — как то, с чем научилась жить.        В её словах не было ни упрёка, ни жалости, лишь усталая правда жены человека, стоящего на вершине власти. Там, наверху, покушения была такая же рутина, как утренний кофе или вечерний доклад. И она давно перестала вздрагивать при каждом таком известии.       Драко задержал на ней взгляд. Потом кривовато усмехнулся:       — Именно поэтому я и напился. Чтобы не думать о том, что завтра снова кто-то попытается.       Он прошёл мимо неё, чуть качнувшись, и плечо его едва коснулось её плеча. Астория не отстранилась.       — Даже не думай приходить ко мне в кровать, – она скрестила руки на груди, изображая отвращение к исходящему от него запаху алкоголя. – У меня просто нет сил дышать.       Малфой и не надеялся на другое. В последнее время она перебралась в другую комнату, объясняя это своей беременностью и повышенной чувствительностью к запахам. Супруги вместе не спали.       Он лишь махнул рукой в небрежном жесте, невербально выражая: "Да пожалуйста".       — Папа!                 Как вдруг из угла, словно маленький вихрь, вылетела Селена.       Она пронеслась мимо матери и бросилась в объятия отца.       Драко радостно подхватил ее, подбрасывая вверх, и девочка залилась звонким, счастливым смехом, обхватывая его лицо своими маленькими ручками. Ее прикосновения, такие нежные и чистые, казались чем-то нереальным в этом мрачном доме.       — Селена, ты должна спать! Немедленно в постель! — приказала мать.       Астория метнула укоризненный взгляд на мужа. Она надеялась, что он не будет поощрять ночные проказы дочери, которая каким-то образом выбралась из кровати, чтобы встретить отца.       Драко прекрасно понимал важность сна для дочери, но не смог устоять перед её обаянием. Легко подхватив девочку на руки, он с улыбкой опустил её обратно.       — Мама права, тебе нужно спать. Иди в кровать… – Драко поставил дочь на пол, нежно поцеловав ее в макушку. Девочка мило помахала рукой и убежала в свою комнату.       Контраст был настолько разительным.       Тот, кто жил шагая по усеянному телами полю битвы, вдыхая тяжёлый запах крови и смерти. Чья душа, возможно, черпала мрачное удовлетворение в хаосе сражения. Сейчас этот же человек излучал безмятежную нежность и трепетную заботу, общаясь с дочерью.       В этом коротком моменте обнажилась вся многогранность его натуры: безжалостный воин и любящий отец. Хладнокровный убийца и заботливый родитель.       Человек, способный одинаково естественно держать в руках меч и детскую ладошку.       Как только Селена скрылась в глубине коридоров, Малфой лениво направился к комнате и, вальяжно склонив голову, подал знак к окончанию встречи.       — И тебе нужно спать, Астория…       Он заглянул ей в глаза и не нашёл там ничего, кроме усталого осуждения. Где была та любовь и забота, которые он когда-то так отчаянно искал в ее взгляде?       Он устало улыбнулся и, словно потеряв всякую надежду, притянул ее к себе на секунду, как будто пытаясь найти хоть какое-то утешение в ее близости.  Драко резким движением притянул Асторию к себе, и она ответила на поцелуй. Но внезапно её захлестнула волна тошноты, знакомая ей с начала беременности.       — Запах! Прекрати, я не выношу этот запах! — вскрикнула она, пытаясь отстраниться, — В кровать, живо!       Астория нежно, но вместе с тем отталкивающе прикрыла его губы рукой, словно затыкая дымящую трубу.       Затем Астория бережно потянула Драко за собой в его покои, намереваясь уложить разгорячённого супруга спать. Несмотря на свое положение, супруга демонстрировала поразительную активность беременной женщины. Они вошли в покои, которые, однако, давно уже не были общими.       По её прерывистому, сердитому дыханию и гневному цоканью языком было ясно. Необходимость укладывать его. Взрослого, пьяного мужчину, как малое дитя — вызывала у неё жгучее раздражение.       Драко слегка покачивался, расплываясь в пьяной улыбке.       — Будь хорошей женой и раздень меня, – промурлыкал он, проводя длинными пальцами сквозь ее волосы.       — Ты можешь сделать это своей палочкой, – выпалила  Астория, но тут же принялась расстегивать его рубашку.       — Я хочу, чтобы это сделала ты.       Когда Астория, тряся его за плечи и пытаясь снять рубашку. Пуговицы которой упрямо заедали, не выдержала и легонько оттолкнула его. Его улыбка тут же померкла, словно догоревшая свеча.       — Драко, ну стой же нормально! – проворчала она, пытаясь стянуть с него упрямую ткань. — Может, мне тебе ещё сказку, как ребенку, прочитать и спать уложить?       — Можешь. Я даже могу, сказать, какая была моей любимой в детстве.       Супруга, словно обжегшись, резко отдернула руки, давая понять, что не намерена заниматься раздеванием его пьяного тела.       — С меня хватит! — Астория сдула со лба непокорную прядь, запыхавшись от непосильной ноши. Пальцы её всё ещё беспомощно теребили шнуровку на жилете мужа, которую она сама же и запутала. — У нас для этого полный дом служанок!       Гермиона стояла в другом конце коридора, но даже сквозь толщу стен почувствовала, как нагрелся паразит под кожей.       Мерзкое, знакомое до тошноты тепло — сигнал, что её требует хозяйка. Магия, связывавшая прислугу для удобства господ, работала безотказно. И сейчас, поскольку она оказалась ближе всех к хозяйским покоям, именно ей предстояло принять вызов.       — Грязнокровка, живо сюда!       Голос Астории долетел по коридору. Гермиона чертыхнулась про себя, до крови закусив губу. Руки сами собой дернулись и скрестились на груди. Чёрт. Чёрт. Чёрт.       Делать нечего. Она направилась в комнату и не успела переступить порог, как властный жест Астории указал ей место. Даже не глядя на неё, хозяйка ткнула пальцем в сторону кресла, где осел тяжёлый, пьяный Драко.       — Пусть вон… она, грязнокровка, это делает.       Астория развернулась стремительно, взметнув подолом воздух, и покинула покои, оставив за собой лишь шлейф духов и невысказанного раздражения. Она понимала: служанка справится со шнуровкой, которую она сама безнадёжно запутала, куда лучше. И участь раздевать пьяного Малфоя выпала на долю опешившей Гермионе.       Гермиона заложила руки за спину, когда ветер с Астории, пронёсся мимо неё. Миссис Малфой удалилась, а Гермиона, не отрывая взгляда, следила за ней боковым зрением. Её глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит, пока фигура окончательно не растворилась вдали.       Прикусив губу и ощущая, как во рту собирается слюна, она подняла взгляд на Малфоя.       Его бровь насмешливо изогнулась, словно он уже вечность ждал, пока эта грязнокровка возьмётся за дело.       — Мне тебе пинка для скорости дать? — его ехидный голос отзвуком  просквозил в её сознании.       — Я уже иду.       Однако её реакция – робкий испуг и неспособность встретиться с ним взглядом – лишь раззадорила его. Особенно забавным ему показалось, как она супила нос.       Конечно, мысль о том, чтобы дать ей пинка, была столь же нелепа, как и его детские забавы. Тогда он любил толкать и бить тех, кто слабее. В его прошлом это было любимым занятием забияки, способом утвердить власть над беззащитными.       Но сейчас…       В его нынешнем положении, даже простой толчок мог стать самым милосердным наказанием из всех возможных. Впрочем, в его намерения именно сейчас вовсе не входило причинять ей физическую боль. Это была всего лишь угроза, способ поторопить грязнокровку, не прибегая к более серьёзным мерам.       — Ты как-то медленно идешь, тебе так не кажется Грейнджер?       «Да господи, иду я», — мысленно огрызнулась Гермиона.                 Подойдя, он всё же поднялся, давая ей пространство ровно настолько, чтобы её пальцы могли добраться до жилета. Гермиона шагнула вплотную, чувствуя, как запах дорогого алкоголя и табака окутывает её, проникает под косынку, оседает на языке.       Его глаза как прицел сканировали её лицо. Ни на секунду не отпускали.       Пальцы коснулись жилета и принялись распускать шнуровку. Медленно, узелок за узелком. Драко непроизвольно расставил ноги шире, и в этом движении было всё: «Трогай, грязнокровка. Пока я разрешаю. Пока можно.»       Её руки скользили по ткани, избегая открытых участков кожи. Это как пожать руку молнии. Только рукопожатие окажется последним.       Она молча возилась с узелками, а он не говорил ни слова. Только раз дёрнулся — резко, почти неуловимо, — то ли от нетерпения, то ли от внезапной боли, которую не ждал. Гермиона замерла на полувдохе, но он не отреагировал, и она продолжила.       Закончив с жилетом, она помогла стянуть рубашку. Действовала осторожно высвобождая его руки из рукавов, стараясь не задеть обнажённые плечи, не коснуться горячей кожи.       Малфой, ощутив свободу от стесняющей одежды, грузно опустился на край кровати и вытянул ноги. \Это был безмолвный приказ, ясный до отвращения.       Гермиона поняла. Опустилась на колени. Пальцы принялись за замки на сапогах. Ловко перебирая ремешки, ослабляя стяжки, распутывая то, что было затянуто на совесть. Каждый щелчок пряжки отдавался в тишине спальни как удар метронома.       Завершив, она отшатнулась — скорее инстинктивно, чем осознанно, — ища опоры ладонями о прохладный пол.       Одного тяжёлого выдоха не хватало, чтобы выразить всю её неприязнь. Воздух выходил рваный, с присвистом.       Но Малфой не собирался отпускать её. Он выпрямился, вставая в полный рост, и слегка выпятил бедра.       Жест, который невозможно было истолковать иначе. Застёжки на паху. Ещё не тронутые. Гермиона закусила внутреннюю сторону щеки с такой силой, что почувствовала металлический привкус. Заглушить внутренний крик. Подавить желание послать его ко всем чертям. Роскошь, которую она не могла себе позволить.       — Не робей, — Голос прозвучал сверху, как раскат далёкого грома. — Или тебе никогда не доводилось раздевать мужчин? Не удивлюсь, если ты и мужской член-то в руках не держала.       По его лицу прокатилась едва заметная, но оттого не менее язвительная ухмылка.       Гермиона сглотнула с усилием, прогоняя сгусток колючего ответа обратно, туда, где годами копилась горечь их старой вражды.       Но вместо этого она покачала головой — в знак отказа отступать — и решительно шагнула вперёд. Вплотную. Так близко, что жар от его тела просочился сквозь её платье.       Щелчок пряжки. Пальцы сжали ремень и рванули. Резко, даже грубо, притягивая его к себе.        На долю секунды их тела соприкоснулись: её грудь — с его грудью, её дыхание — с его дыханием, — а затем оттолкнулись, словно два противоположных магнита, не готовые к соединению.       — Впечатляет. — Он растянул слова, и в голосе зазвучал деланный восторг. — Смотрю снимать штаны с мужчин — для тебя обычное дело. Видимо, много их уже через твои руки прошли…              Гермиона почувствовала, как её грудь тяжело вздымается, словно кузнечные меха. Выпустив весь воздух из лёгких, она собралась с духом, готовясь произнести слова, которые могли бы разорвать этот мучительный зрительный контакт.       — Я могу идти? Я закончила.              Малфой медленно повёл челюстью из стороны в сторону, словно пытаясь осмыслить её спешку.       — Не знаю, ты ведь не закончила? Или куда-то торопишься, Грейнджер?       Его глаза уже давно вернули четкую фокусировку, что уже почти протрезвел. Казалось, его организм удивительно быстро адаптировался к алкоголю.       — По мне так тебе спешить некуда, тебя ведь теперь нигде и никто не ждет.       Воспоминания о друзьях натягивали её нервы, как струны, готовые лопнуть. Каждое из них раскалывало сознание, и ей почти физически слышались их голоса. Отчётливые, словно хлопки бича по коже.       — У меня есть те, кто ждёт меня. Те, кто любит, — вырвалось у неё, прежде чем она успела сдержаться. — Но тебе такое понятие, уверена, не знакомо, Малфой.       Любовь была чужда такому зверю.       В её интонации промелькнуло желание добавить что-то ещё, возможно, попросить о свободе, но эта мысль так и осталась невысказанной.       Он сорвался с места мгновенно, словно взрыв, сметающий всё на своём пути.       — Может, будь ты чуть умнее, как все твои дружки с вашего, — процедил предложение, — ...факультета, ты бы не оказалась в шкуре слабой ничтожной служанки, вытирающей чужие помои?       — Я бы ею не была, если бы один... — она сглотнула оскорбление, застрявшее на языке, — ...не заточил меня в этой роли.       Драко лениво провёл рукой за ухом, всем видом показывая полное, абсолютное безразличие. Ему было плевать. На неё. На её слова. На ту боль, что сочилась из каждой её фразы.       — А может, тебе стоило сидеть в своём магловском мире и не совать свой длинный нос в наш, не заполнять его своей вонью.       Насмешливые черты его лица вдруг преобразились: мягкость ушла, проступили резкие, рубленые линии — желваки заходили под скулами, рот сжался в жёсткую линию. Он злился. Не пьяно, не вяло — по-настоящему.       Гермиона непроизвольно отступила на шаг. За ухом зачесалось. Она еле пересилила желание расчесать кожу до крови.       Нервный импульс, который никак не удавалось подавить.       — И может, тогда ты не оказалась бы на этом месте.       — Я и была в магловском мире, Малфой! — Её голос взметнулся вверх, разбивая тишину спальни, сгущая и без того тяжёлый мрак. — Это ты меня оттуда утащил! Зачем? Зачем было тащить меня сюда, если я так противна твоему миру?!       Ещё чуть-чуть и она бы топнула ногой. Как в детстве, когда злость перехлёстывала через край и некуда было её деть.       Он не ответил сразу. Смотрел. Щурился. И в этой паузе звенело то, чего она не ожидала: не триумф, не насмешка, а что-то почти похожее на замешательство. Будто он сам не был готов к тому, что она всё ещё способна на такую вспышку.       — Кажется, ты не так умна, раз не можешь запомнить простейшие правила этого дома и своего положения, — процедил он. — Главное правило: не повышать на меня голос. Или ты решила, что без языка тебе будет лучше?       От этой угрозы всё внутри сжалось в тугой, ледяной ком. Она стиснула зубы с такой силой, что эмаль скрипнула, и заставила язык прижаться к нёбу. Молчать. Только молчать.       — Так что контролируй свой тон, Грейнджер. Ты теперь не в Хогвартсе, где твои дружки могли тебя прикрыть.       На мгновение — на крошечную, позорную миллисекунду — она позволила слезам выступить на глазах.       Влажная пелена застлала его лицо, но она сморгнула, не дав ни капле скатиться. Страх поселился где-то в животе, холодный и липкий. Она не знала, на что он способен. Вернее, знала — ничего хорошего. И понимала: мытьё полов и оскорбления — это ещё цветочки.       Она покорно опустила голову. Примерная ученица. Смирная служанка.       Драко с наслаждением облизал её взглядом. Медленно, собственнически. Задержался зачем-то на груди.       Она вся в грязи, от неё должно воротить. А он продолжал разглядывать её, и в глазах его читалось нечто, от чего хотелось запахнуть платье до самого горла. Он представлял, какое смуглое тело скрывается под формой, — тело, которое могло бы послужить неплохой разрядкой после тяжёлого дня. Но падать так низко? Нет. Он одёрнул себя прежде, чем мысль оформилась окончательно.       — Теперь ты совершенно одна. Ни Поттера, ни Уизли. Никого, кто мог бы тебя спасти. Даже твой Орден, в котором ты состояла... — он приподнял плечи, изображая насмешливое сочувствие. — Вы так отчаянно сражались, убив Тёмного Лорда, заплатили такую высокую цену жизнями и потерями. И всё напрасно. Вы так усердствовали. Искали крестражи. Я даже помог вам тогда. — Он сокращал расстояние, и иллюзорная граница между ними таяла с каждым словом. — Я не выдал Поттера. Словно давал вам шанс уничтожить Тома Реддла. Шанс на победу. И Поттер выиграл. В какой-то степени я даже был рад. Тёмный Лорд повержен. Мир. Свобода.       Кривая усмешка вспыхнула на его губах и погасла, как пламя свечи, задутое сквозняком. Лицо стало жёстче.       — Но вы упустили одну деталь. Тёмный Лорд — не единственный, кого вы должны были победить. Убив одного человека, невозможно уничтожить идеи, и тех кто верен его идеалам и стремится воплотить их в жизнь.       Он с удовлетворением вспоминал, как удачно всё обернулось после победы Поттера.       Тогда и открылась дорога к власти. Казалось даже, что при мысли о Бузинной палочке, оказавшейся в его руке, он слегка погрустнел — от иронии судьбы. Орден так старательно спасал магический мир, а Малфой и его сторонники с лёгкостью разрушили его снова. Но жалость его была лишь насмешкой.       — Поэтому вам не повезло вдвойне. Особенно тебе, Грейнджер. Пока все твои друзья мирно гниют в земле, ты расплачиваешься за них. — Он прищурился, и в его взгляде промелькнуло что-то кошачье, сытое. — А теперь делай то, ради чего ты здесь, и не смей перечить мне. Если не хочешь оказаться в той братской могиле, куда скидывали тела твоих дружков.       Он вдруг перехватил её запястье, без предупреждения. Рукав задрался, обнажая свежий ожог. Те, багровые волдыри, ещё не сошедшие после последней попытки пересечь барьер.       — Что у нас тут? — он всмотрелся, сжимая пальцы чуть сильнее. — Сбежать пыталась. Хотя я не удивлён.       Она еле слышно прочистила горло, чувствуя, как кожа горит под его хваткой.       Маг развернулся и сел на край кровати, оказавшись прямо напротив неё. Затем небрежным росчерком палочки, до того покоившейся на покрывале, переодел себя в хлопковые брюки. Тёмная ткань свободно лежала на бёдрах, а лишь подчёркивала свободу, которую он с такой лёгкостью отнимал у других.       Гермиона вдруг осознала всю бессмысленность произошедшего. Он мог раздеть себя одним взмахом. Но вместо этого заставил её краснеть, прикасаясь к нему, путаясь в шнуровке, глотая унижение. Мерзость.       — Я могу идти? — повторила она, чувствуя, как в горле застревает ком размером с булыжник.       Малфой слегка развёл ноги, устраиваясь удобнее.       — Можешь, — бросил он.       Гермиона резко оттолкнулась от пола, словно в пятках скрывались пружины. Ура. Свобода. Прочь отсюда.       Она не позволила себе даже скользнуть взглядом по очертаниям его тела — мышцам, уходящим под резинку брюк. Сейчас имело значение только одно: уйти и больше не видеть его.       — Ты можешь даже уйти навсегда, — его голос догнал её у самой двери. — Я дам тебе такую возможность.       Она замерла. Ноги приросли к полу. Вот оно. Слово, которое она мечтала услышать. Свобода. Или обман, что сгрызёт её и не сломает зубы?       — Ты можешь попасть на свободу. Тебе нужно лишь заслужить её.       Заслужи. Как ребёнок конфету. Как питомцу вкусняшку.       Гермиона нахмурила лоб, хотя ответ уже давно всплыл в сознании. Мутный и тошнотворный. Глумливая усмешка Малфоя говорила сама за себя.       — Ты ведь хочешь домой и на волю? Так сделай всё, чтобы я тебе её подарил.       Последние слова прозвучали как звук земли, падающей на крышку гроба. Погребая заживо.       — И что нужно делать?       — Садись на колени. И отсоси мне.       Мир померк. Воздух встал в горле, как пробка в бутылке. Его рука скользнула по внутренней поверхности бедра, как приглашение к трапезе, неспешное, хозяйское. Одна только мысль пересушила рот до песка. Он предлагал ей это в обмен на свободу?       — Прошу… Не надо…       Она едва ощутила, как тело предательски собирается поджать юбку и опуститься на колени. Разум понимал: это не она. Это инстинкт страха захватил рычаги управления в голове и тянул вниз.       — Я предложил тебе решение проблемы. Вот она — бери. — Он откинул голову, делая круговое движение шеей, будто не осознавал всей сложности ситуации. — Кажется, ты как никто должна знать: чтобы что-то заслужить, нужно очень постараться.       Она так хотела на свободу. И он готов ей её дать.       И вот она отказывается? Ведь он сам предлагает. Бери и уходи. Но Гермиона не могла понять — лжёт Малфой или говорит правду, — сколько ни вглядывалась в его колюче-серебристые зрачки.       — Ну же, Грейнджер. Что тебе дороже, твоя гордость или свобода?       На чаше весов осталось одно: достоинство или боль. И то, что последует, уже перевешивало ничтожность её положения. Она попыталась мысленно исчезнуть из собственного тела.       — Боюсь, я могу разочаровать тебя, — выдавила она, пытаясь выказать максимум смирения, спрятать за ним свою неопытность.       Он потёр ладонь о ткань брюк — нервный жест, не вяжущийся с его расслабленной позой.       — А ты постарайся. Ты ведь лучшая ученица Хогвартса. Была когда-то, — зрачки его расширились, поглотив серебро радужки. — Стараться и выслуживаться тебе не привыкать.       Когда-то его бесило, что грязнокровка вечно тянет руку, выставляя напоказ свою значимость. Сейчас, видя, как она мнётся, он чувствовал себя зрителем в цирке, наблюдающим за запуганной обезьянкой, которую только что привезли и заставили выступать ради его потехи.       Гермиона почувствовала, как пульс ударил в висках. В голове всплыли мерзкие образы. Вот она уже прокашлялась и проблевалась от того, что ей предстоит сделать.       — Моё терпение не безгранично, — его кадык дёрнулся. Он был почти на грани.       — Может, ты издеваешься надо мной и никуда после не отпустишь. Как тогда. — Она заставила себя посмотреть ему в лицо. — Мне нужны гарантии.       — Гарантий не будет. Ты не в том положении что бы со мной торговаться, — парень помедлил, будто раздумывая, стоит ли продолжать. — Может, поэтому твои придурки и тёрлись об тебя, просто потому что ты хорошо их обрабатывала.       Гермиона чувствовала, как подгибаются колени, будто ноги стали полыми внутри. Она ощущала, как краснеют глаза, но сильно зажмурила их. Заметив, что она готова разрыдаться, Малфой цокнул языком:       — Только не смей ныть, я этого не терплю. Правило номер два: никакого нытья.       Никаких слез.       Если она сейчас расплачется, он придет в бешенство.       Ноющая грязнокровка была подобна стуку бьющихся часов во сне, мешающих уснуть. Её всхлипы только выведут его из себя. Он хотел насладиться ею иначе.       Гермиона смахнула и без того не начавшиеся слезы, и когда колени болезненно коснулись пола, она поняла, что выберет свободу, или хотя бы шанс на неё. Шум в голове усилился настолько, что она забыла обо всех своих принципах и о том, что это, вероятно, лучше, чем быть униженной как-то иначе.       Она медленно протянула руку, не нежно и не игриво, а скорее испуганно.        Кончики пальцев коснулись мягкой ткани его брюк. Гермиона понимала, что нужно приблизиться. Значительно ближе. Притянувшись к нему и глубокий вдох, она почувствовала, как он наклоняет голову, наблюдая за ее несмелыми движениями.       — Да я мхом покроюсь, пока ты решишься.       Она не ответила. Внутренний голос уже нашёптывал: «Сделай. Сделай и уйди. Поймай ту надежду, что забрезжила, выполни условие — и на волю». Даже супруга через стенку не пугала его. Только желание унизить грязнокровку.       Она почти коснулась резинки его брюк. Пальцы дрожали. В голове пульсировало одно: сделать и уйти.       Разве это не пустяк по сравнению с миром, где её ждали те, кто нуждался в ней? Она справится. Выдержит.       В следующее мгновение он коротким движением подался бёдрами вперёд и обхватил её голову ладонью.       Косынка сползла на плечи. Гермиона уже представила, как его пальцы сожмутся на затылке, как он начнёт наталкивать. Грубо, безжалостно.       Ведьма прочистила горло, отгоняя мысль, что её вот-вот вывернет наизнанку. Ничего. Пересилит. Сделает всё возможное. Что угодно.       Она уже потянула ткань вниз, как вдруг его рука толкнула её в плечо. Она отшатнулась и рухнула назад, приземлившись на копчик.       Злорадный смех Малфоя вырвал её из оцепенения.       — Дыши, Грейнджер, — волшебник растягивал слова, смакуя. — Я пошутил.       Малфой встал, разминая плечи круговыми движениями, словно готовясь к новой атаке, но вместо этого лишь посмотрел на неё сверху вниз.       — Видела бы ты своё лицо. — Он передразнил её испуганную гримасу. Те застывшие черты, расширенные зрачки, то, как она была готова совершить ту мерзость, о которой он просил. Марионетка, пляшущая под его дудку.       Гермиона оперлась на руку, пытаясь наполнить лёгкие воздухом.       Медленно поднялась, оттолкнувшись от колена. Страх рассеивался. Тот самый, липкий, что вынуждал тело подчиняться. Но на смену ему приходило другое. Опустошение.       Малфой улёгся на кровать, закинув руки за голову, сцепив их в замок. Поза абсолютного хозяина.       — Не думал, что ты так хочешь в магловский мир, что готова на всё. — Он продолжал подсыпать слова, словно соль на открытую рану. — Видели бы тебя твои друзья. На что ты готова. И с кем. Подохли бы от смеха. Ты лишь жалкая. Та, что готова проползти на коленях, отсасывая, как шлюха.       Она молчала. Даже боялась ответить чтобы не вызвать гнев. Чтобы не разбудить спящего дракона. И это молчание, кажется, бесило его сильнее любой дерзости.       Он даже был немного разочарован. В глубине зрачков мелькнуло что-то похожее на скуку. Будто он надеялся услышать колкий ответ, как в старые добрые времена. Будто жаждал уколоться о её шипы.       Гермиона же видела перед собой слабого, прикрывающегося насилием и властью. Чужая броня на чужих плечах. Этот человек хочет вывести её из себя? Чтобы потом что? Избить? Совершить ещё большую гнусность?              Она покорно молчала. За лишнее слово здесь лишают не только голоса, но и самой жизни.       — Так и будешь молчать? — он опустился на кровать и приподнялся на локтях. Игра в молчанку порядком его взбесила.       — Я не знаю, что сказать. — голос её прозвучал ровно, почти механически. — Если я не нужна, я могу идти?       Она намеренно игнорировала его нападки. И это вызвало у него новый прилив азарта.       — Раньше тебя было не заткнуть. А теперь ты молчишь.       — Зачем мне говорить что-либо, если за каждое неосторожное слово я могу лишиться языка?       — А ты быстро учишься, — маг кивнул, и в этом кивке скользнуло что-то похожее на одобрение. — Помни об этом, когда решишь показать свой скверный характер.       Он не потерпит её дерзости. Не теперь. Не в его доме.       — Веди себя хорошо, и, может быть, окажешься дома. Может, встретишься со своими новоиспечёнными родственниками. Маглами, что приютили тебя.       Она округлила глаза, и дыхание перехватило прежде, чем он договорил.       — Да-да, не удивляйся так. Прежде чем похитить тебя, мне нужны были доказательства, что ты — та самая грязнокровка. И я даже нашёл тех, кто тебе, вероятно, дорог. Твоя новая семья.       Гермиона почувствовала, как скрипят кости в сжатых кулаках, спрятанных за спиной.       — Они ни при чём…       — Поэтому не делай глупостей, — голос стал ниже и твёрже. — Иначе твоим маглам придётся расплачиваться за твои ошибки.       — Я не доставлю проблем, — Слова вырвались быстрее, чем она успела их обдумать. — Только не причиняйте им вреда…       Но, даже сказав это, она внутренне удивилась. Он не схватил её без разбора. Не потащил в подвал, едва завидев в галерее. Прежде чем похитить, он удостоверился — она ли это.       — Пройди в кабинет. — Малфой резким движением подбородка указал на дверь в соседнюю комнату. Безразличным повелением. — И возьми книгу, что лежит на столе.       Повторять не пришлось. Гермиона развернулась и вошла в кабинет. Тот оказался под стать спальне — такой же мрачный и неуютный.       Множество стеллажей, уставленных ячейками с его находками, артефактами, которым насчитывались столетия, заставляли невольно поёжиться. Каждый предмет здесь хранил чью-то историю, и вряд ли все они были добрыми.       — Я тебя не на край света послал. Бери книгу и живо сюда.       Окинув взглядом стол, она увидела лишь одну книгу. Сердце ёкнуло — глупо, по-детски.       За эти недели заточения ей отчаянно хотелось взять в руки что-нибудь для чтения. Укрыться от творящейся вокруг жестокости, просто погрузиться в мир слов. Боже, как она скучала по этому.       Но грёзы прервались, едва она переступила порог спальни: Малфой нетерпеливым жестом указал на место рядом с кроватью.       — Садись. — Он подполз к спинке кровати, и дерево издало протяжный скрип. — Читать будешь вслух.       — Серьёзно? Читать тебе книгу перед сном? Может, мне ещё станцевать? — Она тут же потупила глаза, осознав, что опять нарывается. — Ладно, читать так читать. Как скажешь.       — Да, Грейнджер, читай. Или я решу, что предыдущее задание для тебя куда более подходящее.       Девушка отвела взгляд, сжав пальцы до побелевших костяшек. Воздух в комнате, казалось, сгустился от этой унизительной игры. Игры, в которой все правила диктовал он.       Гермиона тяжело опустилась на стул напротив и с привычным раздражением поправила корсет, пытавшийся выдавить из неё остатки воздуха.       Сколько бы времени ни прошло, она так и не смогла привыкнуть к этому орудию пыток. Вздохнув, положила тяжёлую книгу на колени и рассеянно погладила обложку. В полумраке пальцы машинально скользнули по тиснению, и она на мгновение прикрыла глаза — одно лишь прикосновение к переплёту отозвалось почти забытым утешением. Книга оказалась на удивление тяжёлой и красивой: серебряный переплёт, узорное название, — словно артефакт, сошедший со страниц фэнтези о королях и эльфах.       Пламя из камина вспыхнуло ярче, вырвав комнату из объятий тьмы.       Малфой взмахом палочки отдёрнул бархатный занавес ночи, и янтарное сияние очага залило пространство — куда более живое и тёплое, чем тусклое мерцание свечей на стенах.       Затем стук, когда маг бросил палочку на тумбочку. Почти у её носа.       Гермиона подняла глаза и Бузинная палочка теперь лежала на расстоянии вытянутой руки. Она невольно оглядела каждый выступ её бежевого сплетения, отметив про себя, что визуально она совершенно ему не подходит. Что-то чёрное, металлическое куда лучше вписалось бы в его портрет. Но она отбросила эти мысли и, сдерживая закатившиеся зрачки, спросила:       — И сколько мне читать?       — Пока мне не наскучит.       Она прокатила книгу по кругу, разглядывая золотистый витиеватый шрифт, говоривший о чём-то магическом и детском одновременно.       — Это детские сказки? Или… нет, это история мира магии.       Фетиш ли у него — чтение на ночь? Она постаралась отогнать эту мысль подальше, закусила губу и открыла книгу. Малфой, кутаясь в одеяло, бросил:       — Ты уснула, Грейнджер? Или, помимо потерянной памяти, ты ещё и читать разучилась?       — Нет, — отчеканила она по-уставному, словно строевой солдат.       — Тогда начинай, и с выражением.       Как бы ни была неприятна эта просьба, она оказалась подобна глотку чистой воды в пустыне.        Ей не хотелось здесь находиться, но мысль о том, что она может прочесть нечто, недозволенное служанкам, вызывала в ней странное, покалывающее чувство. Книга. Неужели за столько времени!       Она даже слегка обрадовалась — глупо, украдкой, — понимая, что за эти долгие недели впервые прикоснётся к печатному слову.       — Глава первая…       Её тихий, задушевный голос действовал на него, видимо, как колыбельная. К середине книги он уже явно уснул. Грудь вздымалась ровно и глубоко, лицо разгладилось, утратив привычную жёсткость. Она умолкла на полуслове, но не сразу закрыла книгу — позволила себе ещё секунду посидеть в тишине, глядя на спящего врага и ощущая под пальцами теплеющие страницы.       Но оказалось, что книга, которую принесла Селена и просила прочесть отцу, была на удивление увлекательной.       Гермиона знала историю магии как свои пять пальцев. В Хогвартсе она могла процитировать целые абзацы по памяти. Но сейчас, в этой мрачной спальне, слова откликались в ней по-новому. Глава посвящалась магической битве с маглами много веков назад. Еще тогда, при жизни великого Мерлина и его ученицы Морганы.       Её пальцы медленно переворачивали страницы. Каждый шорох бумаги казался святотатством в мёртвой тишине дома. И вот, последняя глава. Та, что воспевала самую загадочную и могущественную из древних волшебниц.       Моргана. Некогда лучшая ученица самого Мерлина, одна из дочерей великого рода волшебников Ли Фей.       Легенды о её невероятной силе и мудрости разносились по миру, а заслуги перед волшебным сообществом были неоспоримы.       Чародейка обладала редчайшим даром, присущим лишь её роду, — способностью творить заклинания без волшебной палочки.        Ей не требовался внешний источник магии, заключённый в древесине и сердцевине. Текст подробно описывал её выдающиеся способности, новаторские заклинания, опередившие время, и ключевую роль в защите волшебного мира во время древней, почти забытой войны.       Род Ли Фей, к которому принадлежала Моргана, был родом чистокровных магов, где сила, повинующаяся лишь мысли, передавалась из поколения в поколение. Казалось, это было одновременно и даром, и проклятием. За ту невероятную мощь, которой они обладали, приходилось платить сполна.       Но затем повествование обретало мрачные тона.       Моргана и вся её семья стали жертвами той войны. Они были убиты с особой жестокостью — как шептали слухи, по прямому приказу вражеского короля.       Маглы, охваченные страхом и ненавистью, ополчились на волшебников, истребляя всё, чего боялись и не понимали. Даже великая сила дома Ли Фей не смогла остановить короля Артура. Он, исполняя свою клятву, предал огню и мечу весь магический род, желая раз и навсегда покончить с войной.       После этой трагедии волшебный мир окончательно закрылся, создав строжайший Статус Секретности, чтобы спрятаться от маглов.       С тех пор маги постепенно утратили силу невербальной магии, и волшебная палочка стала их единственным оружием. Единственным посредником между ними и заклинаниями.       Могущественная сила рода Ли Фей была похоронена вместе с последней ведьмой, обладавшей ею. Моргана пряталась в храме долгие годы, но её выследили. Король Артур приказал повесить её как ведьму.       Гермиона завороженно перелистывала страницы, чувствуя, как сердце сжимается от сочувствия и несправедливости. Если маглы были столь жестоки, если вспомнить гонения на ведьм и те ужасы, что она знала из истории Англии, то неудивительно, что волшебники так ненавидели маглов.       Неудивительно, что они пытались истребить их. Страх, переходящий по наследству.       Но тут же, как в зеркальном отражении, она увидела себя.       Маги, такие как Малфой, считают её грязнокровкой и угнетают точно так же, как маглы когда-то угнетали их. Парадокс. Порочный круг, где жертва становится палачом, а палач не видит в зеркале самого себя.       Сидит здесь, как мишень, в ожидании очередного приступа жестокого веселья Малфоя. Она старалась не думать об этом. Не позволять страху парализовать её. Чтение было её спасением. Единственным убежищем.       Гермиона тихо закрыла книгу, стараясь не потревожить спящего Драко.       Она украдкой взглянула на него.       Пленица бесшумно поднялась, глядя на спящего Малфоя. Палочка лежала на тумбочке, почти на расстоянии вытянутой руки. Словно маня: «Вот она я. Бери меня». Гермиона замерла на полувздохе, чувствуя, как под рёбрами натягивается струна.       Но почти сразу отрезвила себя. Магией она не владела — паразит глушил всё на корню. Оковы не давали колдовать.       Даже мысль использовать палочку как холодное оружие казалась безумной. Всего лишь кадры из воображаемой фотоплёнки, что настойчиво подбрасывали картины: остриё, замах, удар.       Но магия, вживлённая в неё, не позволила бы причинить вред хозяину. Служанки чётко дали понять: Гермиона не имеет права. И каждый раз, когда она фантазировала, что одолеет его и выберется, осознание собственного бессилия било обухом по голове.       — Верни книгу на место и проваливай.       Голос прозвучал неожиданно. Словно у чудовища был отменный слух, позволивший уловить самый тихий шорох перелистываемой страницы.       Его сопение оказалось лишь маской, скрывающей бдительность. Казалось, он никогда не спит — всегда настороже. Впрочем, когда в твоих руках Бузинная палочка, ты становишься целью номер один. Но Малфой был умнее своих предшественников. Он давно обезопасил себя: тёмная магия, охранные артефакты, сама палочка, переработанная под него. Продолжение его руки. Даже на расстоянии вытянутой ладони она оставалась недосягаемой для недругов.       Гермиона вернула книгу на место и, всё ещё чувствуя, как колотится сердце, покинула покои.       В своей комнате она прижалась спиной к двери — единственному барьеру между ней и этим домом.       Да, она всё ещё была напугана. Да, ночь не обещала покоя. Но где-то глубоко внутри теплилось иное чувство. Почти забытое.       За этот месяц она впервые прочла хоть что-то. Ей запрещалось прикасаться к книгам из библиотеки, но сегодня. Сегодня она держала в руках нечто большее, чем бумагу и чернила. Она держала историю. Моргана. Ли Фей. Король Артур. Слова, что запретным мёдом растеклись по языку.       И теперь, стоя в темноте своей каморки, Гермиона знала: её разум всё ещё принадлежит ей. А значит — не всё потеряно.