Глава 8

      Гермиона вышла в коридор, держа в руках поднос с едва тронутым ужином.       Ночами она пыталась собраться, ощущая нарастающую панику, которая, казалось, пожирала ее изнутри. Но она старалась держаться, думая о возвращении домой, о том, как войдет в дом, как пес Джек зальет ее лицо слюнями, и она будет слушать истории от Джейн.       Пока же она лишь прислуживала, преклонялась и угождала, стараясь не привлекать внимания и избегать неприятностей.       Гермиона начала бегать по утрам. Казалось, в физической нагрузке она находила ту самую каплю силы, которой ей так не хватало.       Будто выполняя упражнения, они напоминали её время перед телевизором, когда они с Джейн занимались дыхательной гимнастикой.       Гермиона поправила чайничек, норовивший соскользнуть с подноса, и откинула прядь, которая бессовестно выбивалась из косынки, завиваясь.       В дальнем конце коридора, словно сотканная из самой тьмы, возникла фигура.       Фигура неслась с неумолимой скоростью, словно ведомая тёмной, незримой рукой, прямо к Гермионе. Ковёр под ногами глотал звук шагов, но не гасил угрозу.       Когда он вышел из тени, она наконец рассмотрела его.       Высокий. Черноволосый. Брови почти два орлиных крыла. Что-то в его порывистом движении, в дикой, сметающей всё на пути энергии, заставило её вздрогнуть.       В его движении было что-то до боли знакомое. На одно кощунственное мгновение ей вспомнился Сириус Блэк.       Та же чернота волос, тот же разворот плеч. Но это же бред? Откуда он здесь? Он мертв.       Однако чёрный камзол с высшими нашивками не оставлял сомнений: перед ней один из верхушки Пожирателей. Один из тех, кого она не раз замечала в доме Малфоя.       Лицо незнакомца дрогнуло. Брови сошлись к переносице, отражая мимолётное удивление.       — Гермиона Грейнджер? Это ты?       Слова застряли в горле, образовав плотную пробку. Что ему ответить? Откуда он знает её имя?       Не спрашивая, без предупреждения, он стянул с неё косынку. Рассматривал, прокручивая затылок, будто она была тряпичной куклой. Мозг встряхнулся в черепной коробке.       — Г-Гермиона… да, — выдавила она, сглатывая опасение. — Мы знакомы?       Доверия к этому человеку не было ни капли. Все Пожиратели казались ей воплощением гнусности и жестокости, а этот — ещё и высшего ранга — и вовсе источал опасность, густую, как дым перед пожаром.       Страх захлестнул её ледяной волной. Таким плотным, что, казалось, его можно пробить кулаком.       — Где ты пропадала всё это время? — его баритон обрушил на неё шквал вопросов, и в каждом звучало недоверие. — Все считали тебя мёртвой.       — Я… я ничего не помню. Простите, я вас не знаю. Кто вы?       — Почему ты резко исчезла? Кто ещё из твоих друзей, из Ордена, жив? — прошипел он, и в этом вопросе зияла бездна опасности. — Почему ты здесь?       Тёмный маг, словно голодный зверь, загнал её в угол тёмного коридора. Спина упёрлась в холодный камень. Вопросы сыпались как проклятия — быстрые, хлёсткие, — но она не понимала, о чём он говорит.       Слова звучали чужими, лишёнными смысла. Она, как испуганный кролик, не могла вымолвить ни слова в ответ.       — Я не помню ничего… — прошептала она.       Лицо волшебника переменилось мгновенно. Из раздражённого, удивлённого в беспечное. Будто он сменил маску для исполнения другой роли.       — Поганая грязнокровка!       Гермиона обмякла и инстинктивно вскинула руки, закрывая лицо. Тело приготовилось к удару. Но удар не последовал.       — Ты заблудился, Регулус?       Голос Драко был выверен, словно по линейке. Он возник в коридоре, как призрак: без стука, без шагов, просто появился в проёме, и воздух вокруг него стал плотнее.       Регулус, казалось, не обратил на него внимания. Злобная усмешка искривила его губы, пока он не сводил глаз с оцепеневшей Гермионы.       — Ты всё же нашёл её, Драко. Это же та ничтожная подружка Поттера? Грейнджер, кажется? — брат Сириуса наконец выпрямился, поправляя камзол и убирая палочку, как благородный джентльмен.       Гермиона снова окинула его взглядом — с головы до ног.       Она помнила, как Гарри, сбиваясь, рассказывал о его подвиге: Регулус погиб в пещере, спасая мир от крестража. Только всё оказалось ложью. Маг выжил и десятилетиями гнил в Азкабане, пока переворот не выдернул его из камеры.       Ну конечно. Регулус Блэк. Брат Сириуса, младший из рода, тот самый, что заточили в Азкабан и оставили гнить. Неужели он всё же выбрался из тюрьмы и сбежал, как другие Пожиратели.       Хотя чему удивляться.       Когда случился переворот, многих тёмных магов вытащили оттуда — чтобы доломать мир, который не смог уничтожить Тёмный Лорд. И Регулус ловко влился в этот новый порядок. Даже место в Совете получил.       Конечно — когда ты последний наследник великого дома.       Малфой сделал пару поступательных шагов, и теперь Гермиона оказалась зажата между двумя высокими мужчинами.       Драко расплылся в широкой улыбке, словно готовый похвастаться новой метлой.       — Да, та самая, даже удивительно, что ты узнал её.       Регулус фыркнул, словно это было ожидаемо.       Драко не трубил о том, что нашёл грязнокровку. Хотя мысль запечатлеть её перепуганное личико для "Пророка" и провозгласить на всю страну, что даже такие, как она, не избегнут участи быть пойманными, была соблазнительной. Это посеяло бы страх среди населения, показав, что от Пожирателей смерти не скроется никто и ничто.       Но Малфой почему-то не стал этого делать, оставив её при себе, словно запретную книгу, доступную лишь ему одному.       — Пойдём выпьем, Драко. Расскажешь мне, как ты её нашёл. Уверен, история крайне интересная.       Драко не отрывал взгляда от лица Гермионы.       Молчал, но смотрел так пристально, будто снимал мерку с её души. Она не знала, куда деть глаза, и лишь сжимала поднос у груди, чувствуя, как деревянный край впивается в ладони.       — Да, идём, я расскажу.       Последние недели она только и думала об этом маге. Что она помнила о Регулусе? Почти ничего.       Даже сам Сириус не отзывался о брате — ни плохо, ни хорошо.       Обрывал фразы на полуслове, уводил разговор в сторону. А расспрашивать было некогда — война не давала времени на семейные хроники. Но одно она помнила твёрдо: если бы не Регулус, они не продвинулись бы в уничтожении крестражей. Он первым догадался. Первым заплатил цену.       И вот теперь этот человек стоял на другой стороне.       Гермиона могла его понять — как бы ни сводило судорогами от этой мысли.       Регулус выбрал выживание.       Живой, свободный, в Совете, в мягком кресле, а не гниющий в тюремной камере, куда его бросили после победы над Темным Лордом.       Она представила себе Азкабан — промозглый, высасывающий душу, — и невольно поёжилась.        Кто бы ни был Регулус Блэк в прошлом, он знал цену выживания. Такую же, как теперь знала она.       Но это понимание не приносило облегчения. Только горький осадок. Потому что теперь, глядя, как он поправляет камзол и убирает палочку в карман с той же небрежностью, с какой когда-то, быть может, прятал медальон.        Она видела только одно. Перед собой не героя-мученика, а очередного Пожирателя, занявшего своё место в новом порядке.       Понимать — не значит прощать. Но она хотя бы знала теперь, с кем имеет дело. А это уже что-то.

***

      Она стояла напротив неё, сжимая в руках ведро с грязной, мыльной водой, и ненависть липла к нёбу горькой испариной. Картина из-за которой она тут.       Грейнджер ненавидела эту картину почти так же сильно, как сам дом Малфоев.       А теперь этот пейзаж, запертый в полумраке длинного коридора, усаженного надменными портретами предков Малфоев, стал порталом в её собственное отчаяние.       Бушующее море на холсте двигалось. Магия оживила его, вложив в заклинание жестокую правду.       Крошечный плотик, на котором стоял маленький человечек, то взлетал на самый гребень серой волны, то проваливался в бездну.       Каждый раз, когда картина совершала свой цикл, волна накрывала его с головой, и он вновь и вновь выгребал, сражаясь со стихией. Она помнила, как впервые увидела её. Тогда ей показалось, что этот человечек — символ храбрости.       Волшебница всматривалась в холст до рези в глазах.       Прищуривалась, напрягая зрение, пытаясь, как раньше, уловить ту самую светотень, которую так мастерски передал художник, чтобы оправдать своё прошлое, прежнее восхищение.       Но теперь, стоит ей лишь слегка сощуриться, картина становилась почти чёрной.       Светотень исчезла. Остались только тени. И она увидела иное значение. Океан не проверяет человека на прочность. Он равнодушен.       Сколько бы ни боролся этот маленький глупец, стихия всё равно поглотит его. Медленно, смакуя, переваривая его протест. Природа не подавится. Она даже не заметит. Человечек на плоту был обречён.       Гермиона смотрела на картину, чувствуя, как та засасывает её. И где-то в глубине души, в том месте, где ещё теплилась надежда, она понимала, что смотрит на себя.       Поправив ведро, она зачем-то задержалась, долго всматриваясь в холст.       В картине не было ничего особенного. Посредственный пейзаж. Не самая искусная магия оживления. Но почему-то именно Малфою она приглянулась.        Настолько, что он забрал её себе у маглов, как само собой разумеющееся, и наложил на неё то самое заклинание движения, которое Гермиона знала наизусть.       Слова заклинания бесшумно выпорхнули из её губ. Просто чтобы напомнить себе, что она всё ещё та волшебница, которая знала столько чар, что не могли похвастаться маги куда старше неё.       Но теперь это было не важно.       Она почти забыла, каково это — держать в руках палочку и чувствовать, как слова превращаются в магию.       Слишком много лет прошло. Её будто выбили из седла, в котором она когда-то держалась как профессионал.       Она вновь вернулась к картине, поняв, что в ней нет ничего особенного.       Но тот факт, что она приглянулась Малфою — знатоку искусства, — и что он повесил магловское полотно в своём доме, о чём-то да говорило.       Неужели он не всех маглов считает помоями? Или дело в другом?       В памяти всплыла старая книга по истории маглов, прочитанная ещё в школе. Война, фашизм, лагеря.       Она провела параллели — тугие, неразрывные.       Тогда солдаты обчищали музеи и дома, отнимая произведения искусства у евреев и других порабощённых наций. Искусство стояло выше крови.       Так же и Малфой. Как бы он ни презирал, как бы ни плевался ядом, магловская живопись была для него священна.       Это знание не успокаивало. Только делало картину ещё отвратительнее, потому что именно из-за неё она здесь. Или это не картина вовсе, а судьба, которая гоготала над ней, отрываясь по полной.       Гермиона прислонилась пылающим лбом к холодной стене напротив холста. Если бы не этот проклятый пейзаж, сидела бы она сейчас в магловской квартире, которую считала домом. Рядом с Греями.       Слушала бы бесконечные байки Фрэнка о том, как он когда-то рассекал на мотоцикле и был почти что байкером. А Джейн, стоя у плиты, тут же ворчливо толкала бы его в плечо, говоря, что ему бы всё поважничать, и в доме пахло бы тыквенным супом и старостью, а не сыростью и плесенью.       Она смотрела на бушующее море, и человечек на плоту больше не казался ей борцом. Он был просто одинокой фигурой, потерявшей вёсла.       — Ты застряла там! Ну-ка быстро сюда! — голос прорезал тишину, как скальпель.              Одна из тех служанок, которых Гермиона с первого дня обходила стороной, стояла в конце коридора. Отрывистый приказной тон резанул по нервам, и Гермиона, подхватив ведро, поплелась на голос.              С Фло, какой бы та ни была сварливой, было почти спокойно. Старуха хоть и брюзжала, но отвечала на вопросы и не бранилась без особой нужды, даже когда Гермиона откровенно косячила.              Грязная вода плескалась о металлический край, пока она шла через длиннющий коридор. Ведро оттягивало руку, в висках стучало, и только теперь, проходя мимо бесконечной череды портретов, она впервые по-настоящему задумалась. Они молчат. Все.              Когда она впервые вошла в этот дом, то приготовилась уклоняться от плевков, как вратарь, — с той лишь разницей, что здесь плевки летели не в ворота, а в лицо.              Гриффиндорка ждала брани, оскорблений, шипения, летящей в лицо слюны. Но нет. Портреты лишь косили глазами, беззвучно кривили рты и шикали друг на друга. Все их попытки заговорить заканчивались ничем — кривыми нарисованными лицами, полными ненависти, но лишёнными голоса.              Будто всё семейство Малфоев, когда с них писали портреты, могло просидеть вечность молча.        И даже магия оживления не добавляла им права голоса. В доме Малфоев ненавидели болтовню, или здесь было так много секретов, что портретам не положено уметь говорить.              А может, сама магия этого места была завязана на ином. На тишине, которая охраняла тайны лучше любых заклятий.              Это радовало. Хоть от множества поколений Малфоев не было брани в её сторону. Но то, как они смотрели, говорило всё за себя.              Провожая её взглядами, они кривили нарисованные лица, и их ненависть можно было почувствовать через масло и мазки — глухую, безмолвную, но оттого ещё более душащую. Будто здесь, в этом доме, голоса не было не только у неё.              

***

      Гермиона ликовала молча. Так, как ликует мышь, дорвавшаяся до крошек, пока кот дремлет у камина.       Кухня. Её убежище.       Единственное место в этом доме, куда почти не заходили хозяева. Здесь, среди пара, шипения масла и стука ножей, она могла дышать глубже и не чувствовать на затылке холод чужого взгляда.        Она тёрла котлы до блеска, перебирала крупу, месила тесто. Что угодно, лишь бы руки были заняты, а сознание хоть ненадолго отключалось от реальности.       Но были дни — и сегодня как раз такой, — когда дом наполнялся гостями. Фло выдёргивала её из кухонного рая коротким кивком: «Иди. Прислуживай».       И Гермиона шла, зная, что ближайшие часы её будут потчевать грязью. Либо о ней самой, либо о мире, который теперь её окружал.       К Малфою приходили его друзья. Играли во что-то, отдалённо напоминавшее магловский покер. Азарт, деньги и ленивая жестокость, которую они смаковали, как дорогой коньяк.       Гермиона ненавидела эти дни.       Упрашивала Фло перевести её на кухню — сегодня был не тот день, и старуха лишь отмахнулась, как от мухи. Но даже здесь, в самой тени зала, меняя закуски и стараясь меньше отсвечивать, она находила плюсы. Гермиона Грейнджер, та самая, что могла найти плюсы даже в аду.       Гермиона вошла в зал, неся поднос с закусками. Ступала бесшумно, как учила Фло: спина прямая, глаза в пол, руки заняты — идеальная тень. Она расставляла тарелки по краю стола, стараясь не звякнуть фарфором, не задеть чей-нибудь локоть, не привлечь внимания.       За спиной грохотал смех. Густой, мужской, сытый. Звук поджигаемых сигарет, звон бокалов, шорох карт. И сквозь этот шум слово, ударившее по нервам резче хлопка аппарации.       «Хогвартс».       Её руки затормозили на полпути. Всего на секунду. Канапе замерло над столом, и она едва не выронила щипцы.       — Разве этого предателя не убили, как только все узнали, что он помешался с грязью? — гоготнул Монтегю, откидываясь в кресле.       Гермиона медленно, осторожно позволила себе взглянуть на стол. За ним восседали жирные сливки Пожирателей — те, кого Малфой называл друзьями. Монтегю, Нотт, Гойл. Последних двух она с трудом узнала бы, встреть на улице. Новый статус вытравил из них юношеское, оставив глубокие, злые черты и широкоплечесть сытых хищников.       Ещё пара магов, которых она не знала, но явно из близкого круга хозяина дома.       Она скользнула глазами дальше — будто ища кого-то, кого не хватало, — и поняла, что подсознательно выискивает Забини. Забини здесь не было. Она тут же опустила взгляд обратно в пол, боясь зацепиться с кем-то глазами. Боясь нарисовать на себе мишень.       — Ублюдок, всегда прикрывал свой чёрный зад, — прыснул Нотт, поднося бокал к губам. — Как только запахло жареным сбежал.       Гойл подхватил, лениво тасуя карты:       — Он всегда был черным трусом. Или то что, мамочка не сумела отмазать. Сбежал? Так его не убили еще тогда? — Гойл нахмурился, откладывая карты. — А я думал, он давно подох где-то.       — Нет же. Сбежал. Со своей полукровкой, — Нотт промочил салфеткой подбородок, и она зацепилась за мерзкие усы, которые он зачем-то отпустил. — Я помню её. Ему всегда нравилось всё чёрное и грязное, вот и помешался с этой.       — Он всегда таким был. — Монтегю выпустил дым через ноздри и откинулся в кресле. — Ещё со школы. Помните? Единственный, кто не брезговал. Забини никогда не пугала другая кровь. Его полукровка-жена — лучшее тому подтверждение.       — Предатель сбежал куда-то, и даже лучше, — Гойл повёл плечами, поигрывая желваками. — Теперь мы знаем, что столько лет делили комнату с предателем крови. Найди я его сейчас — замочил бы и его шлюху, и его самого. Без раздумий.       Гермиона перекладывала канапе. Щипцы звякнули о фарфор и она придержала их пальцами, заставляя себя не дрожать.        Забини. Блейз Забини. Она помнила его по школе: всегда чуть в стороне, молчаливый, с ленивой улыбкой, которая ничего не обещала.       Нотт развернулся вполоборота, полностью сосредоточившись на Драко. И теперь его голос прозвучал иначе — вкрадчиво, почти ласково, как лезвие, которое медленно входит между рёбер:       — Вы же были с ним такими друзья? Такие близкие. — Теодор выдержал паузу, и в комнате стало тише. — Как же ты не разглядел в черномазом предателя, а? Столько лет дружить и не заметить?       Драко не повернул головы. Только пальцы его сжали бокал, и тот коротко, отрывисто стукнул о подлокотник. Один раз. Как точка в конце приговора.       — Он выбрал свою сторону. Я — свою. — голос ровный, холодный, ни щели для эмоций. — А теперь я не хочу даже вспоминать об этом предателе.       Тишина. Никто не посмел развивать тему.       Гермиона отвернулась. Медленно, осторожно выложила последнее канапе, замкнув пирамиду.       Так вот оно что. Забини не оказался чудовищем. Не стал соучастником. Сбежал. Выбрал любовь, а не кровь. Прослыл трусом и предателем, но не замарал руки.       Она покосилась через плечо на Малфоя. Он сидел вполоборота к ней, прямой, как клинок.       Гермиона опустила глаза и отошла к стене.       Где-то глубоко внутри, под слоями страха и выживания, шевельнулось нечто похожее на уважение. К человеку, которого она мало знала.       К тому, кого когда-то называл Малфоя другом.       Гермиона поднесла поднос к Гойлу, стараясь не встречаться с ним глазами, но он заметил её раньше, чем она успела отступить. Как только она наклонилась, чтобы поставить закуски, его ладонь сомкнулась на её подбородке и рванула вперёд.       — Ну, привет.       Если бы маг не перехватил второй рукой поднос, тот бы рухнул, сметая всё со стола. Но Гойл держал крепко — и её, и фарфор.       Гермиона хотела возразить, вырваться, пробормотать что-то про работу, но его хватка была слишком сильной. Через секунду она уже сидела у него на коленях, зажатая между его бёдер, чувствуя, как от его мантии несёт сигарным дымом и дорогим коньяком. Её ноги не доставали до пола.       Косынка слетела мгновенно. Её сорвали, как срывают обёртку с ненужного подарка. В этом проклятом доме каждый, носящий пожирательский статус, считал своим долгом для убедительности стянуть с неё головной убор.       Кудри рассыпались по плечам, и она инстинктивно дёрнула головой, пытаясь спрятать лицо.       Гойл грубо развернул её подбородок к сидящим друзьям, выставляя напоказ её сморщенное, испуганное лицо.       — Ну вот и наша золотая звездочка, — волшебник обвёл рукой воздух, как конферансье, представляющий артистку. — Что же ты с нами не сидишь?       Под аккомпанемент гиенского хохота он добавил, склоняясь к её уху так близко, что она почувствовала его дыхание на щеке:       — А, точно. Не честь это — сидеть со змеиным отребьем. Кажется, так твой рыжий дружок говорил? Называя нас змеями?       Она сидела, пытаясь убрать его ладонь с лица — ладонь размером с её голову, как медвежья лапа, — и заметила краем глаза: за столом Малфоя нет.       Когда он вышел? Она пропустила этот момент. Стул пустовал и от этого пустого места между лопаток пробежал холодок. Что хуже: когда он здесь и наблюдает или когда его нет и никто не остановит?       Когда вошёл Малфой, внутри у неё что-то замкнуло. Сердце дёрнулось. Стало только страшнее.       Тело и без того стыло под руками Гойла, что оглаживали талию, поправляли на коленях, не давая скатиться, не давая вырваться.       Но когда серые глаза скользнули в её сторону — равнодушно, как по пустому месту, — холод продрал до костей. Она почти физически ощутила, как покрывается инеем.       Малфой прошёл к столу, поправляя ремень, и уселся поудобнее. Совершенно не замечая, что его служанка сидит на коленях у друга. Боковым зрением Гермиона уловила: кто-то протянул ему сигарету.       — Нет, спасибо. Я не курю.       — А да точно, как я мог забыть, а в школе дымил как паровоз, — хохотнул Нотт, забирая сигареты себе.       Их голоса текли мимо — вязкие, чужие.              Гермиона дёрнулась, попыталась вырваться, но тут же осознала: она бьётся как рыба в сетях, только глубже запутываясь. Ни плана, ни инструкции у неё не было. Всегда и везде она знала, как действовать. Сейчас — ничего.       Бей. Беги. Замри.       Она выбрала замереть.       Потому что страх сковывал хуже всяких пут. Потому что ударь она Гойла и неизвестно, что последует. Не смерть. Хуже.       А лапы всё мяли. Тяжёлые, чужие, они поднимались выше, к груди, и она чувствовала каждое движение сквозь ткань платья — как унижение проступает каплями пота на лбу. Она попыталась поймать взгляд Малфоя — не помощи ради, а чтобы понять: неужели совсем ничего?       Но он смотрел куда-то сквозь неё, и в этом «сквозь» было столько пустоты, что лучше бы ударил.       Несчастная зажмурилась, и на долю секунды мир превратился в монотонный гул голосов, сигарный дым и липкие пальцы, передвигающиеся по её телу, как по товару.       Гермиона не знала, что хуже: то, что она позволяет себя лапать, не предприняв ни единой попытки обороняться, — или то, что всё, на что она способна, — это отводить тяжёлую ладонь, уже поползшую под юбку. Благо, подол был плотным, многослойным. Он помогал ей удерживать его пальцы, служил последней линией обороны, которую она сжимала до побеления костяшек.       Она представила ту, прежнюю Гермиону.       Ту, что рассекала на драконе. Что не боялась умереть на поле боя под свист огня. Что бросалась вперёд, заслоняя друзей, не думая о себе. А теперь сидит здесь — трясущийся, запуганный кутёнок, которого каждый норовит пнуть в тёмном переулке.       И это совершенно не похоже на неё прежнюю.       А помнит ли она себя прежнюю? Она уже не знала, может ли ответить на этот вопрос. Всё, что она могла, — это терпеть, лишь бы не навлечь смерть. Лишь бы выбраться отсюда.       — Если тебе нужна шлюха, иди в бордель.       Голос Малфоя разрезал воздух, и Гойл на миг забыл о ведьме. Его руки замерли, ослабли. Гермиона до жути хотела посмотреть на того, кто это сказал, но лучше бы не смотрела.       Малфой исподлобья взирал на картину, которая его совершенно не касалась, — с той же ленивой отстранённостью, с какой разглядывают муху на подоконнике. Он вытянул руку с пустым бокалом. Только жест, указывающий, что ей стоит налить ему ещё.       Она воспользовалась секундой: всем весом оперлась о край стола и спрыгнула с колен Гойла. Сбежала. Почти.       Но её тут же поймали. Гойл притянул обратно за подол юбки, вплотную к его телу. Настолько близко, что она почувствовала жар его дыхания на затылке.       — Продай её мне. Или сдай в аренду.       Голос Гойла раздробил Гермиону почти физически. Как трещина расходится по стеклу от удара. Она рванула подол на себя, отчаянно, безнадёжно, и вскинула глаза на Малфоя.       На его лице не дрогнула ни ресница.       Он смотрел куда-то между ней и Гойлом и молчал. Будто и правда размышлял. Об обмене. Или о продаже.       В голове Гермионы всплыли его собственные слова — те самые, что скручивали органы в морской узел всякий раз, когда она их вспоминала: «Я могу продать. Обменять. Или проиграть тебя». И сейчас, видя эту паузу. Она поняла: он не шутил тогда.       За ухом зачесалось так сильно, что хотелось расчесать до самого мозга. До кости. До кровавых борозд. Лишь бы заглушить этот нервный зуд, что разъедал её изнутри, пока она ждала приговора.       — И лишишь меня удовольствия унижать её, — губы Малфоя чуть скривились в подобии усмешки. — Нет. Найди себе свою грязнокровку.       — Жмот, — надулся Гойл, разжимая пальцы.       Гермиона соскользнула с его колен, едва удержавшись на ногах. Но не успела сделать и шага, как тяжёлая ладонь хлопнула её по ягодице. Звонко и унизительно, с расстановкой. Гойл поднял на неё узкие глаза на жёлтом, одутловатом лице.       — А теперь принеси ему, что он просит и возвращайся ко мне.       — Не отвлекай её от работы, — лениво бросил Малфой, даже не обернувшись. — А то она опять начнёт скулить, и выносить мне мозг своим нытьем.       Этого хватило. Гермиона скрылась за колонной, где стоял разливочный столик, и наконец перевела дух.       Короткий, рваный вдох, как перед выходом на ринг. Ладони дрожали. Зад горел после хозяйского шлепка, и она знала: там уже наливается синяк.       Она взяла себя в руки. Вернулась. Наклонилась к бокалу Малфоя, наполнила — он не смотрел. Продолжал беседовать, полностью игнорируя её. Стекло в её пальцах чуть запотело.       И тут сбоку сунулся бокал Гойла.       — И мне тоже плесни, — осклабился он, обмазывая её жирным, масленым взглядом.       И, конечно, добавил — звонкий шлепок по тому же месту. Она едва не вскрикнула, но сжала зубы. Синяк точно будет.       Ведьма отошла за колонну, взяла его бокал. Оглянулась. Здесь, в тёмном закутке, было глухо и пусто. Ни портретов, следящих глазами, ни чужих ушей. Только она, виски и этот бокал.       Гермиона поднесла стакан к губам и смачно, от души, харкнула прямо в янтарную жидкость.       Затем, не дрогнув, помешала пальцем. Медленно, тщательно, представляя, как его мерзкие губы окунутся в эту смесь.       Она выплыла из-за колонны с сияющей улыбкой, от которой у Гойла, кажется, на секунду пропала речь — таким контрастом она была с её обычным затравленным лицом. Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса, поставила бокал перед ним, не пролив ни капли, и развернулась.       Малфой махнул рукой. Зелёный свет возвращаться на кухню. Ура.       Она уходила, не ускоряя шага, спиной чувствуя, как Гойл делает первый глоток.       И где-то глубоко внутри, под слоями страха и унижения, впервые за долгие месяцы зашевелилось что-то до жути похожее на торжество. Маленькое. Тайное. Её.