Глава 9

      Однажды, когда сентябрьское солнце ещё щедро дарило тепло, в поместье Малфоев родился наследник.       Дом, привыкший к тишине и полумраку, вдруг наполнился живым светом. Солнце пробивалось сквозь витражные окна, дробилось в хрустале люстр.       Служанки сновали по коридорам с кипами пелёнок и тёплой водой, а из комнаты Астории доносился слабый, надрывный плач новорождённого.       Мальчик. Долгожданный наследник, наречённый Скорпиусом.       Именно в этот день Гермиона наконец встретила того, кого надеялась не встречать вовсе.       Родольфус Лестрейндж.       Она заметила его издалека. Его крупную, грузную фигуру в тёмной мантии, и тут же юркнула за колонну, прижалась спиной к холодному камню.       Он прошёл мимо, не заметив. Даже не скосил взгляда в её сторону. Грязнокровка для него была меньше, чем муравей под подошвой.       Она разглядывала его из своего укрытия и вспоминала. Как стояла здесь же, в этом поместье, много лет назад. Но тогда связанная, избитая, на грязном полу. Беллатриса тогда гоготала, склоняясь над ней, и от воспоминания запаха её духов до сих пор сводило желудок.       А Родольфус стоял подле жены и гоготал вместе с ней. Ждал. Ждал своей очереди после брата — Рабастана, того, что сжимал кулаки и скалился, глядя на пленников. Гермиона помнила этот взгляд. Голодный. Терпеливый. Взгляд хищника, который знает, что мясо никуда не денется.       Потом был суд. Приговор. Азкабан. И они все до единого, должны были сгнить там. Но годы шли, и вера в незыблемость правосудия таяла, как лёд под мартовским солнцем.       Родольфус сбежал. Кажется, именно с этого всё и началось. Один из первых.       После побега Гарри усилил его поиски, но, видимо, это не принесло плодов. Иначе сейчас маг не стоял бы здесь, живой и свободный, а Гарри нет.       В памяти всплыл душный кабинет в Министерстве. Её соседка по столу, бледная, с трясущимися губами, шептала ей на ухо: «Будь осторожна, Гермиона. Все они ждут. Ждут, чтобы поквитаться с главными убийцами своего Лорда».       Тогда она только отмахнулась. Сочла паранойей. Сочла, что Министерство, Азкабан, дементоры — всё под контролем. Как же она ошибалась.       Даже тогда Гермиона удивлялась, как они сбежали. Но, оглядываясь назад, понимала: вероятно, всё решила коррупция. Деньги, связи, старые долги.       Дементоры — их считали бездушными стражами, но слухи о том, что они хранили преданность покойному хозяину, ходили давно. И, кажется, слухи не врали. И существа так же не спешили удерживать тех, кому когда-то служили.       Гермиона вжалась в колонну сильнее и задержала дыхание, когда Родольфус, не оборачиваясь, прошёл мимо её убежища. Смех его, раздавшийся откуда-то из гостиной, ударил по нервам, и она поспешила скрыться в служебном коридоре.       Сердце колотилось где-то в горле. Они здесь. Все они здесь. Живое доказательство того, что правосудие умерло в тот же день, что и Гарри Поттер.

***

      В просторных покоях Астории царила умиротворяющая атмосфера.       Молодая мать с нежностью наблюдала за своим вторым ребёнком.       В детской кроватке тихо посапывал новорожденный. Его нежное сопение, тихое и хлюпающее, успокаивало собравшихся. Драко, отец мальчика, отсутствовал уже две недели в командировке. Астория вместе с Нарциссой заботливо ухаживали за маленьким наследником.       Гермиона затаилась в углу просторных покоев, раскладывая наглаженное бельё по полкам.       Она нащупала очередной свёрток и, подтыкая хрустящую ткань, услышала, как по полу прошелестело платье, оставляя за собой длинный, струящийся хвост. Нарцисса, грациозная и молчаливая, как всегда, подплыла ближе к внуку и его матери.       — Ты, должно быть, устала, милая, — приближаясь к колыбельной озаботилась свекровь.       Её взгляд, обычно холодный и оценивающий, сейчас был прикован к сморщенному личику внука.       Долгожданный наследник. Как бы она ни любила Селену, продолжением рода, самой сутью их фамилии, был именно Скорпиус.       — Нет, что вы, матушка. У меня столько помощников... — прошептала Астория.       Голос её звучал ровно, но Нарцисса, не поворачивая головы, заметила то, что не заметил бы никто другой: влажную, прилипшую ко лбу прядку волос, которую невестка, поправляя пелёнки, так и не убрала. Астория склонилась над сыном, словно боялась потревожить сам воздух вокруг него.       Астория с бесконечной, трепетной осторожностью опустила новорождённого в облака постельного белья, словно пытаясь убаюкать не только его, но и собственное сердце.       — Я, пожалуй, пойду, не буду тебя отвлекать. Сейчас тебе нужен покой… — прошелестела она, уже отступая.       Но Астория протянула руку и едва уловимо коснулась её запястья. В зелёных зрачках что-то сверкнуло. Горячее желание, чтобы Нарцисса задержалась.       — Нет, что вы. Вы не помешаете.       Нарцисса замерла, и её пальцы, унизанные кольцами, звякнули, когда она сложила руки.       Её удивило, что невестка, даже в таком состоянии, переживает, как бы не обидеть её. Она склонилась над колыбелью, вглядываясь в черты младенца так пристально, будто по крохотному носику, по скрюченным пальчикам и по тёплому, сладкому аромату молока пыталась выведать тайну родства.       Но магия крови, та самая, что проверяет каждого потомка и что когда-то прошла сама Нарцисса, не оставляла и тени сомнения: этот мальчик с пушком цвета зимнего снега — истинный Малфой.       Нарцисса оторвала взгляд от колыбельки и скользнула им по плечам невестки. Её острый, всё подмечающий взгляд остановился на влажных пятнах, проступивших на платье Астории после кормления.       Губы бабушки дрогнули, она едва заметно цокнула языком — но не осуждающе, а скорее с пониманием. Астория, спохватившись, залилась румянцем и накинула на плечи шёлковый платок, пытаясь прикрыться.       — Простите… — пролепетала она, готовая провалиться сквозь землю.       — О нет, Астория, — голос Нарциссы вдруг стал мягче, лишившись привычной холодной стали. — Ты — мать. Тебе сейчас позволительно быть в таком положении. Я через это прошла, я тебя понимаю.       Невестка замерла, укутываясь в платок. Её лицо на мгновение вышло из-под контроля: одна бровь изумлённо приподнялась, другая беспомощно дрогнула.       Она впервые слышала от свекрови такой тон. Почти материнский. Нет, она всегда знала, что нашла с ней общий язык, но сейчас ощущение было иным. Словно вид этого младенца, наследника, затронул в душе Нарциссы какие-то струны.       Она не стала продолжать разговор, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Лишь положила свою ухоженную ладонь поверх пальцев Астории и мягко сжала их, давая понять, что она рядом.       Тишина в комнате нарушалась только сопением новорождённого, и эта тишина была целительной.       Нарцисса перевела взгляд на сопящий свёрток, не отнимая руки от плеча невестки.       — Ему подходит это имя, — произнесла она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно.       Астория не позволила себе выдать прошлые противоречия. Она и так знала: имя выбрала мать Драко, и изначально было понятно, что её мнения никто не спросит. Но она и не была против. Её не волновало имя — только здоровье её ребёнка.       — Да, я так понимаю, имя принадлежит одному из… — начала было она, но Нарцисса перебила её — не резко, а скорее задумчиво, словно поправляя невестку с той особой, едва уловимой интонацией, которая бывает только у свекровей.       — Нет. Просто имя, — женщина выдержала короткую паузу, и верхняя часть её лица осталась неподвижной, как фарфоровая маска, но губы тронула едва заметная улыбка. — Помнится, я хотела назвать своего первенца. Но Драко мы выбрали с Люциусом, будто опасаясь, что если назовём второго ребёнка подобным именем, его постигнет та же судьба…       Астория замерла, перестав даже дышать.       — Драко — не первенец? Он мне не говорил…       Нарцисса всё ещё всматривалась в нос внука, мысленно соглашаясь: разрез глаз и форма носа явно пошли не от её сына. Но вслух она произнесла лишь:       — Драко не был первым ребёнком. Мой первенец погиб.       Тонкие кисти Нарциссы сжались, словно лёгкое давление могло придать ей больше силы. Астория сделала шаг ближе, бесшумный, словно вкладывая всю сочувствующую боль матери.       — О святая Моргана, мне так жаль, матушка…       Нарцисса окунулась в прошлое. Она помнила, как сидела днями и ночами, не отрывая глаз от лица первенца. Будто знала: если хоть на миллиметр сдвинет взгляд, случится непоправимое. Она кутала его, не позволяла прикасаться даже эльфам. Выглядывала в окно, показывая ему мир, который однажды станет его.       — Он был болен. Даже лучшие целители не смогли его спасти, — голос чуть дрогнул, но удержался.       — Вы мне не говорили. Представляю, как вам было больно.       Было видно, как грудь Нарциссы надорванно поднимается и опускается. Будто ей требовалось больше воздуха в этой вмиг ставшей душной комнате. Она редко вспоминала о том дне, стараясь забыть его навсегда.       Поначалу ей даже хотелось наложить Обливиэйт на себя — лишь бы вытравить ту боль.       — Мальчик погиб от болезни, — голос Нарциссы звучал глухо, словно доносился из далёкого прошлого, — точного названия я уже и не вспомню. Целители обследовали и меня, и его, но всё без толку. — она на мгновение прикрыла глаза, и тени от ресниц легли на бледные щёки. — Хотя в какой-то момент я готова была поверить во что угодно. Даже в наложенные проклятья или сглаз. Посемися, моя мать рассказывала мне, что много веков назад на род Блэков наложили проклятие, по которому все первенцы-мальчики обречены умирать. Глупое суеверие, ничем не подтверждённое, но когда держишь на руках умирающего сына, разум цепляется за любую соломинку.       Она перевела взгляд на спящего Скорпиуса, и что-то в её лице смягчилось, словно тёплый воск заливал трещины в старом фарфоре.       — Но это был просто недуг. Проклятий не нашли. Никаких, — её пальцы чуть крепче сжали край колыбели. — Поэтому, когда первой родилась Селена, я была так счастлива. Не потому, что не люблю мальчиков, нет. Просто я боялась. Боялась, что история повторится и я снова увижу то, что не должна видеть ни одна мать. То, как он умирал на моих руках.       Астория молчала, боясь нарушить эту исповедь. Она смотрела на свекровь и видела не холодную хозяйку поместья, а женщину, которая годами носила в себе эту боль, спрятанную под слоями шёлка и фамильных драгоценностей.       — Он не умер сразу? — от представления, что Нарцисса наблюдала за его смертью, Астории стало тошно.       — Нет, — голос Нарциссы опустился до едва слышного шёпота. — Он погибал буквально на моих руках.       Она осеклась, мягко прокатив ладонь по перекладине колыбельки, которая чуть покачивалась, усыпляя внука. В этом жесте было что-то окончательное. Дальше она не была намерена делиться.       Собеседница молчала, боясь нарушить эту внезапную, хрупкую тишину, и лишь смотрела на свекровь с тем новым, неизведанным ранее пониманием.       Где-то в углу, сжимая в руках стопку белья, Гермиона застыла, чувствуя себя случайным свидетелем исповеди, которая не предназначалась для её ушей. Но даже она, со всей своей ненавистью к этой семье, ощутила уколи жалости к женщине, потерявшей своего первенца.       — Но когда родился Драко, и с ним все было хорошо, я была благодарна всем силам, — закончила Нарцисса, не желая вдаваться в подробности своей сокровенной боли. — Самое страшное — не смерть твоего ребёнка, — произнесла она, и голос её упал до глухого, надтреснутого шёпота. — Самое страшное — видеть, как он умирает и не иметь возможности спасти его.       Она не договорила, но Астория услышала недосказанное. Не просто хоронишь крохотное тельце, завёрнутое в фамильный шёлк. Ты хоронишь и себя. Медленно опускаешься в холодную землю, лёжа с ним рядом, без права когда-нибудь выкарабкаться обратно.       Пауза затянулась, и в ней звенело эхо давних рыданий, которые Нарцисса не позволяла себе уже много лет.       — Но Драко стал нашим подарком. Искуплением. — Она выпрямилась, и что-то в её осанке переменилось: плечи расправились, подбородок вздёрнулся, возвращая ей привычный облик величественной миссис Малфой. — Он рос здоровым и сильным. И сейчас — тому подтверждение.       Вдова вновь не упустила возможности подчеркнуть, какой у неё сын. Не просто наследник — гордость, опора, смысл. И в этой перемене тона — от почти исповедального к почти триумфальному — читалось всё: она не просто мать.       Она — хранительница рода. И её сын — лучшее, что этот род произвёл на свет.       Астория молча кивнула, чувствуя, как внутри расходится странное тепло. Она опустила глаза на спящего Скорпиуса и впервые за долгое время подумала о том, что, возможно, этот дом держится не на заклятиях и не на золоте. А на таких вот женщинах, что хоронят себя, но продолжают стоять.       — Мне жаль… Не могу представить, что вы чувствовали в тот момент, матушка…       Нарцисса все еще ощущала фантомный вес детского тельца в своих руках. Не обронив ни слезинки, небрежно поправила непослушную челку.       —Впрочем, не будем о плохом. Сегодня такой счастливый день, он не должен ничем омрачиться.       Нарцисса уже развернулась к двери, когда за её спиной раздался шорох. Её шея изогнулась под неестественным, почти птичьим углом — так хищник замечает добычу в траве. Грязнокровка. Она слышала её. Этого было достаточно.       Гермиона стояла в дальнем конце огромных покоев, прижимая к груди полупустую корзину с бельём.       Она почти ничего не слышала из разговора. Голоса долетали до неё приглушёнными, размытыми волнами, но для Нарциссы это не имело значения. Астория, увлечённая беседой и вымотанная после родов, просто забыла прогнать прислугу.       Теперь на неё смотрели.       Так, будто уже упаковали и расфасовали по пакетам, осталось только наклеить бирку. Гермиона не могла понять, чем заслужила этот взгляд. Она ведь просто стояла. Ничего не делала. Никуда не лезла.       Но внутри уже закипало знакомое, горькое: «Ну вот, опять». Это было её основной опцией — попадать в неприятности, даже когда она не двигалась с места. Как у неё это получалось, она не знала.       Взгляд Астории хлестнул её, как пощёчина. В нём не было ни капли той мягкости, что минуту назад она дарила свекрови.       Одно короткое, яростное движение зрачков к двери и Гермиону будто вышвырнули за порог, даже не прикоснувшись. Этот безмолвный приказ был громче любого крика.       Гермиона ринулась бежать, позабыв обо всём, кроме корзины в руках. Та, из которой она только что выгружала бельё. Пальцы, ставшие вдруг чужими и влажными, скользнули по прутьям. Корзина вывернулась, как живая, и с глухим, прокатившимся по всему полу стуком проехалась по паркету.       Да, Гермиона была криворукой. Или умела призывать неприятности, как чары поиска.       Она была умна, эрудирована, но порой, в самые неподходящие моменты, её тело будто забывало, как управляться с простейшими вещами. Роль прислуги была для неё наказанием не только для неё самой, но и для тех, кому она прислуживала. Ни готовить, ни убирать она не умела и не любила.       Отец когда-то посмеивался над ней, жалея того бедолагу, которому достанется такая хозяйка. А она отвечала, вздёрнув подбородок, что будет зарабатывать столько, что ей никогда не придётся заниматься «подобным».       Теперь эта уверенность лежала где-то на дне корзины.        Жизнь ткнула её носом в собственную насмешку. Тишину расколол пронзительный, требовательный плач. Скорпиус, разбуженный грохотом упавшей корзины, зашёлся в крике. Астория тут же метнулась к колыбели, подхватила сына на руки и прижала к груди, баюкая. Ребёнок мгновенно затих, утонув в материнском тепле, и вскоре уже спал, забыв о потревожившем его шуме.       Гермиона рванулась к выходу, надеясь исчезнуть, раствориться в коридоре, пока о ней не вспомнили. Но не успела.       — Задержись, грязнокровка.       Голос Нарциссы прозвучал негромко, почти лениво, но в нём было столько льда, что ноги Гермионы приросли к полу. Взгляд хозяйки скользнул к невестке. Она выдержала паузу, а затем громко, выразительно прокашлялась — в тот самый миг, когда Астория, покачиваясь, укачивала младенца.       — Астория...       Серые глаза буравили молодую девушку. Нарцисса ждала чего-то, что Астория не могла уловить.       — Что такое?       Нарцисса сделала пару шагов вперёд и пренебрежительно махнула рукой в сторону Гермионы, будто указывая на пятно на скатерти.       — По-твоему, это подобающее поведение для грязнокровки?       Гермиона замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Инстинкт кричал: беги. Она украдкой взглянула на Асторию. Казалось, они обе не совсем понимали, что происходит.       — Конечно, нет, — выдохнула Астория, и её голос дрогнул. — Проваливай, идиотка!       Гермиона уже шагнула к двери, когда Нарцисса снова остановила её, почти не шевеля губами:       — Ты за подобное не наказываешь? Если не наказывать их, они забудут своё место, Астория. Особенно та, которая должна знать его лучше других.       Эти слова прозвучали для Гермионы как приговор.        Астория, казалось, всё поняла без слов. Она перевела взгляд с застывшей в дверях Гермионы на свою свекровь, и в её глазах промелькнуло осознание. Нарцисса не просто требовала наказания. Она проверяла её. Проверяла, способна ли невестка держать в узде прислугу, способна ли быть истинной хозяйкой дома.       Астория уложила младенца в колыбель, и в комнате стало замогильно тихо. Только скрип половиц под ногами Нарциссы нарушал эту гулкую, звенящую пустоту.       Свист палочки Астории рассёк воздух, и ядовитый водоворот магии впился в щёку Гермионы хлёсткой пощёчиной. Кожу обожгло, перед глазами поплыли цветные пятна, но она устояла. Когда тебя каждый день могут подвергнуть боли, чувства притупляются. Не исчезают, нет, но учатся прятаться глубже, сворачиваться в тугой ком где-то под сердцем.       — Теперь — вон отсюда! — выдохнула Астория и тут же отвернулась к сыну, будто каждое мгновение без него резало её изнутри.       Гермиона сделала шаг к двери, но Нарцисса чуть склонила голову, и в этом едва уловимом движении читалось всё: «Ты не пройдёшь».       И тогда Гермиона поняла. Дело не в упавшей корзине и не в том, что она оступилась. Она слышала то, что ей не полагалось слышать. Этот разговор был таким сокровенным, таким запретным, что грязь, случайно его впитавшая, теперь несла в себе нечто секретное — как зараза в пробирке, которую следовало истребить, пока она не вырвалась наружу.       Она видела, как Нарцисса примеривается к ней, словно к гвоздю, который нужно забить поглубже.       — Ты должна быть жёстче с этим грязнокровным отребьем, Астория, — произнесла Нарцисса, и воздух в комнате стал горьким, будто запустили кислотный газ. — Грязнокровка должна запомнить: за каждый проступок следуют последствия. Каждый её поступок влечёт за собой наказание.       Гермиона прикусила внутреннюю сторону губы до крови. Она уже не пыталась уйти. Просто стояла, чувствуя, как лицо белеет, сливаясь с холодной, мертвенной бледностью лица напротив.       — Круцио.       Проклятие матери Драко вылетело со скоростью крыльев колибри. Оно пробило её насквозь. Гермиона вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип. Тело выгнулось дугой, мышцы скрутило судорогой, и мир сузился до одной-единственной точки. Край ковра. Прикроватные ножки колыбели. Сопение младенца, который даже не проснулся. А потом всё схлопнулось в белую вспышку.       Боль схлынула так же внезапно, как и накатила.       Гермиона рухнула на колени, хватая ртом спёртый воздух, будто выброшенная на берег рыба. Перед глазами всё плыло, и комната двоилась, рассыпаясь на тысячи осколков.       Сквозь звон в ушах она услышала шуршание. Ткань. Торопливые шаги. Голос Астории — приглушённый, почти виноватый:       — Скорпиус может проснуться. Ему нужен покой.       Имя младенца прозвучало как заклинание. Магия, более древняя и властная, чем любое Непростительное.       Нарцисса замерла на мгновение, и её палочка, всё ещё нацеленная на скорчившуюся на полу Гермиону, дрогнула. Мать в ней боролась с судьёй. И мать победила — по крайней мере, на этот раз.       — Хорошо, — процедила она, убирая палочку в рукав с той же отточенной грацией, с какой носила свои драгоценности. — Надеюсь, ты усвоила урок, грязнокровка.       Гермиона не ответила. Она не могла. Она лишь смотрела, как Астория, склонившись над колыбелью, укачивает проснувшегося сына, и понимала: её спас не человек. Её спас случай.       Младенец, которому нужен был покой. И от этого знания благодарность, зародившаяся было где-то в груди, тут же скрутилась в горький, желчный ком. Её жизнь стоила дешевле, чем тишина для хозяйского младенца.       Нарцисса стояла над ней, бесстрастная, как статуя. Лишь уголок рта чуть дёрнулся вверх, когда она неспешно заправила палочку обратно в рукав платья.       — А теперь можешь идти, — произнесла она почти лениво, и в этом «можешь» сквозило столько пресыщенного удовольствия, что у Гермионы засаднило горло.       Настроение Нарциссы улучшилось разительно, почти мгновенно. На миг ей показалось, что эта вспышка жестокости была для неё сладким успокоением, бальзамом на старую, ноющую рану. Воспоминания о прошлой боли требовали выхода — и Нарцисса дала ему выход. Через прислугу.       Гермиона, шатаясь, поднялась. Вцепилась в свою проклятую корзину и, пошатываясь, побрела к выходу. Ноги не слушались, каждая косточка гудела от пережитого разряда, но она шла. Ей нужно идти.       Конечно, эта ведьма винила Орден в смерти главы их дома.       Как она могла про это забыть. Грязнокровка, которой по нелепой случайности удалось выжить, теперь расплачивалась за пригрешения прошлого.       Но, уже почти скрывшись за дверным проёмом, Гермиона украдкой взглянула на мать Драко.       Гермиона вдруг подумала: а может, та уже и не желает ей смерти?       Смерть была бы слишком быстрым избавлением. А так — есть возможность видеть её унижение каждый день. Напоминать.       Не столько самой Гермионе, сколько себе, успокаивая расшатанные нервы и отыгрываясь на живой мишени за прошлое, которое не даёт покоя.       Всё, что сейчас было в голове Гермионы, тряслось ознобом и барабанило в висках, будто бездарный оркестр. Мысли путались, но одна оставалась ясной до тошноты: она для них не человек. Она — сосуд для выплеска. Кукла для битья. Громоотвод.       Гермиона вышла из покоев Астории и, едва завернув за угол, привалилась спиной к холодной каменной стене. Ноги еще держали, но колени предательски подрагивали.       Остаточная дрожь Круциатуса всё ещё гуляла по телу. Она слышала, как в другую сторону, не оборачиваясь, прошелестела юбкой Нарцисса.       Затем стихли её шаги в глубине коридора. Гермиона приложила ладонь ко лбу, пытаясь унять тревогу и слёзы, готовые вырваться наружу. Но сейчас она не плакала. Только зажмурилась до белых искр под веками — будто так, на секунду, станет легче.       Там, в той прошлой темноте, где она жила вслепую, было спокойнее. Там была Джейн и забота. А здесь, в зрячем состоянии, только боль и унижения.       Тихий, осторожный стук костяшек по стене вырвал её из оцепенения. Астория стояла в дверном проёме, придерживая полы халата.       — Зайди немедленно.       Гермиона вздрогнула, понимая, что испытания не закончились, но деваться было некуда. Она вновь переступила порог и не успела понять, где стоит хозяйка, как за спиной раздался мелодичный звон стекла.       Астория закрыла дверцу серванта. В её руке оказался крохотный пузырёк с тёмной, густой жидкостью, пахнущей травами и чем-то спиртовым.       — Выпей. Облегчит болевые спазмы и последствия, — ровным тоном произнесла она, протягивая зелье.       Гермиона всё ещё не решалась поднять руку. Астория, заметив её замешательство, вложила пузырёк ей в ладонь, чуть сильнее сжав пальцы:       — Бери, Грейнджер. Пока я не передумала.       — Спасибо, — ответ прозвучал сухо, но был наполнен искренней благодарностью от самого сердца.       — А теперь проваливай и не появляйся до конца дня, — утвердительно добавила она, будто даря ей право отлежаться у себя в каморке.       Гермиона вышла, даже не обернувшись. Идя по коридорам, она всё ещё ощущала прохладу гладкого стекла флакона, который передала ей Астория.       Тело ломило, перед глазами плыло, но пузырёк жёг карман горячее любого согревающего заклинания.       Измученная тёмным проклятием, она потеряла покой. Но не от боли — от этого неожиданного жеста.       Астория, только что наблюдавшая, как её свекровь пускает в ход Непростительное, сунула ей в ладонь лекарство. Зачем? Из жалости? Из страха перед собственной совестью? Или потому что сама не выносила ту жестокость, которую обязана была проявлять?       Неужели среди этого серпентариума затесалась почти чужачка? Женщина, вынужденная носить маску змеи, но ещё не утратившая человеческого тепла?       Гермиона сжала пузырёк в ладони, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — на этот раз не от боли, а от смятения. Она не могла позволить себе благодарность к этой семье. Но и отказаться от крупицы человечности, подаренной из рук, которые обязаны были её пытать, тоже не могла.

***

      Гермиона провалялась у себя в постели до самого вечера. Сил не было даже на то, чтобы зажечь свечу.       Она лежала, уставившись в тёмный потолок, и прокручивала в голове тот промозглый вечер, когда очнулась в больнице.              Волшебница помнила, как разлепила веки, как провела пальцами по лицу, осознавая, что глаза открыты, но вокруг всё та же кромешная тьма. Помнила запах — стерильный, чужой, пахнущий хлоркой и лекарствами. И голоса: шёпот медработников, шорох штор, писк приборов. Но чувствовала себя совершенно одной.              Без палочки, без друзей, без прошлого. Только память о Молли, которая напоила её успокоительным и поцеловала в лоб. Последнее тепло перед кораблекрушением.              А потом был другой голос. Тоже добрый, тоже заботливый — но исходивший от Джейн. Особенно в тот день или ночь. Тогда для Гермионы всё было ночью.              Она проснулась от холода, расползавшегося между бёдер. Мокрые простыни липли к коже, и когда она сунула руку под одеяло, пальцы наткнулись на холод — такой, будто её опустили в ледяную воду и резко заморозили. Запах. Сладковатый, железный, невыносимо знакомый. Она замерла, не в силах пошевелиться, и только слышала, как сердце гулко бьётся о рёбра.              Джейн пришла почти сразу. Она ничего не сказала. Только помогла подняться, довела до ванной, стянула мокрую сорочку. Её руки двигались спокойно, привычно, и в этом спокойствии было что-то почти невыносимое — будто она знала. Будто всё уже случилось.              — Я помогу убрать простыни, — сказала она, и в голосе её не было ни жалости, ни ужаса. Только тихая, обречённая забота.              Гермиона стояла под душем, чувствуя, как горячая вода смывает остатки того, что, вероятно, должно было стать её новой жизнью. Кто это был? Мальчик? Девочка? Она никогда не узнает.              Она даже не знала, что носила его под сердцем. Её нерождённый ребёнок остался на тонкой простыне, пропитавшейся насквозь, и ушёл вместе с остатками прошлой жизни. Той, где у неё было будущее. Где она была не грязнокровкой, не служанкой, а просто женщиной, которая однажды могла бы стать матерью.       Врачи не видели в этом загадки. Стресс — так сказали специалисты, переглянувшись поверх её головы. Стресс и тревога.               Её тело, измученное побегом, потерей, провалом в темноту, просто отказалось от ещё одной жизни. Просто вытолкнуло её, не спросив разрешения.              Она смотрела в потолок и видела только Рона — его руки, что прижимали её к груди, пока она билась в истерике в ту ночь. Она уже не помнила, из-за чего кричала. Может, из-за боли. Может, из-за страха.               Может, из-за того, что впервые за долгое время осознала: они потеряли не только прошлое. Они потеряли будущее. В ту последнюю ночь, он помнит что Рон не убирал палочку в ножны, будто готов был прямо сейчас шагнуть в бой. И это было единственное, что держало её тогда на плаву: его руки, его молчание, его ярость, направленная вовне, а не на неё.              И где-то там, в глубине той кромешной ночи, хранилось ещё одно воспоминание. Короткое, как вспышка. Их первый поцелуй.              В Тайной комнате. Когда они оба поняли: это не просто дружба. Что бы ни случилось дальше, что бы ни разорвало их жизни на «до» и «после», — это было. И это она хранила под сердцем, как талисман. Прямо под тем местом, где когда-то билась другая жизнь. А дальше — непроглядная тьма на многие годы.