Глава 10

      Фло отправила её в бассейн. Коротко, сухо, без объяснений. Ппросто ткнула пальцем в сторону южного крыла и буркнула что-то про «хозяина».       Гермиона не успела спросить, зачем, и от этой неизвестности внутри всё сжалось в тугой, вибрирующий ком. Она шла по коридору и чувствовала, как липнет к спине платье.       Дверь в бассейн была приоткрыта. Ещё до того, как войти, она услышала воду: мерные, тяжёлые всплески, ритмичное дыхание, эхо гуляющее под высоким сводом. Запах хлорки ударил в нос и смешался с чем-то ещё.       Гермиона бесшумно проскользнула в стеклянные двери.       Кафель блестел так, что страшно было ступить. Она замерла, вглядываясь в воду: там, среди бликов, кто-то двигался. Мощно. Размеренно. Как крокодил, рассекающий воду без усилий. Малфой.       — Зайди. И не пыхти как мышь под плинтусом.       Голос прозвучал внезапно, перекрывая плеск воды, и ударил под дых. Он даже не обернулся. Просто знал, что она здесь. Чуял.       Гермиона сделала пару шагов вперёд, чувствуя, как кафель холодит ноги сквозь тонкую подошву, и вдруг поймала его взгляд, до жути спокойный.       — Ты меня звал?              В поместье не было ни души из семьи Малфоев. Только он и она. И это знание отозвалось в ней чем-то наэлектризованным. Может страх или чем-то более сложным, чему она пока боялась дать имя.       — Подай мне полотенце.              Слова выскользнули из воды вместе с ним — сначала показался нос, острый, хищный, затем всё лицо: мокрые волосы облепили лоб, капли дрожали на ресницах. Он плыл медленно, размеренно, не сводя с неё глаз, и в этом взгляде было что-то от крокодила, который не торопится, потому что знает. Жертва никуда не денется.              Гермиона успела подавить в себе и дерзкий взгляд, и едкое замечание, готовое сорваться с языка. Полотенце лежало в двух шагах от него — на лестнице, ведущей в воду. Ему ничего не стоило призвать его магией палочки.              Но палочка... Она скользнула глазами по кафельному бортику и заметила: Бузинная палочка лежала на другом краю бассейна. Брошенная. Без присмотра.       Так, будто это не самое могущественное оружие в магическом мире, а простая расчёска.              Она замерла на мгновение, переваривая эту картину. Он так беспечно относился к предмету, за который прежние владельцы платили головами.              Оставлял его, как безделушку. Где не прятал, не приковывал к запястью. На долю секунды её пронзила шальная мысль.       Если бы я сейчас решилась... Расстояние до палочки короче, чем до него. Я бы успела. Он в воде, я — на суше.              Но что-то останавливало. Не страх. Анализ. Она слишком хорошо знала этого человека, чтобы поверить в его беспечность. Он не был глупцом. И если он оставлял палочку так, значит, либо она была не нужна ему для защиты, либо он был уверен, что палочка всё равно вернётся к нему.              Связь, более глубокая, чем у Реддла. Более преданная, чем у любого другого владельца. Он нашёл к ней подход. Тот самый, при котором никто и никогда не сможет её отнять.              Эта мысль нагревала мозг и страшила одновременно. Если тот, кто носит Бузинную палочку, не боится её потерять, — это говорит не о глупости. Это говорит о силе.       О той силе, которая не нуждается в демонстрации. О власти, которая вросла в него, как вторая кожа.              Гермиона медленно выдохнула, подхватила полотенце и шагнула к краю бассейна. Её пальцы чуть подрагивали, но она заставила себя встретить его взгляд — спокойно, без вызова. Он ждал, опершись локтями о бортик, и по его лицу скользила едва заметная усмешка. Догадывался, о чём она думала. И, кажется, это его забавляло.              Он намеренно мазнул мокрыми пальцами по руке. Сердце дёрнулось вниз, сорвалось в живот и замерло там, сжавшись в спутанный клубок.       Малфой расхохотался. Так, что дернулся кадык, и гулкое эхо заметалось под сводами, дробясь о воду. Гермиона застыла. Он смеялся не над ней. Он смеялся над тем, что только что проступило в её лице.       Драко вытер полотенцем лицо, и капли покатились по белой груди вниз, туда, где свет играл на поверхности бассейна. Если прищуриться, вода вокруг него казалась чёрной с алыми прожилками. Все из-за витражей под потолком, что крошили солнечные лучи, бросая в бассейн полукрасные блики.        В них чудилось что-то от вечернего заката, или той медной луны, что она видела впервые и запомнила навсегда.       Гермиона промяла пальцами то место на руке, к которому он прикоснулся. Кожа горела. И если бы не этот красный, всё заливающий отсвет, он бы увидел, как её щеки набухает краской, точно краски на палитре смешиваются в новый, стыдный оттенок.       — Ты чего застыла, Грейнджер? — Малфой отбросил полотенце в сторону, и оно шлёпнулось мокрой тряпкой на кафель. — Поплаваешь со мной?       Он не спросил — он поставил её перед фактом. Гермиона сглотнула, чувствуя, как воздух становится гуще.       — Если я не нужна, я пойду, — слова вышли суше, чем она хотела. Попытка зацепиться за спасительную дверь.       — Я бы тебя и не позвал, если бы ты не была мне нужна.       Фраза Малфоя ударила под дых. Кончик её языка скользнул по внутренней стороне зубов, пересчитывая резцы, клыки, — привычка, вынырнувшая из глубокого детства, когда нужно было срочно собрать себя по кускам. Пересчитала. Досчитала до конца.       — Хорошо, — выдохнула она, и собственный голос показался чужим. — Что от меня требуется?       Волшебница смотрела на него сквозь красный полумрак, чувствуя, как внизу живота всё ещё дрожит сорвавшееся сердце.       — Я бы предложил тебе присоединиться, — Малфой растянул слова, и в голосе прорезалась знакомая ленивая насмешка, — но ты скорее откажешься.       — Какой ты догадливый.       Малфой не ответил на укол. Он смотрел на неё с той странной, испытующей пристальностью, от которой воздух в лёгких сворачивался. Гермиона видела, как кончик его языка медленно прочесал нёбо — задумчивый жест, выдающий внезапный сбой в отлаженном механизме колкостей.       — Я вот что спросить хотел... — слова прозвучали тише, и он проплыл полшага вперёд под водой. — Когда я впервые тебя встретил, у тебя даже не было палочки. И самое любопытное — ты не проявляла никакого сопротивления. Что, её у тебя отобрали или ты её потеряла?       Он медленно перевёл взгляд на воду. Красные блики дрожали на поверхности, и где-то в их глубине проступило воспоминание. День, когда он притащил её в поместье, запыхавшуюся, напуганную. Но главное, без капли сопротивления.       Нет, он не сомневался, что её сопротивление было бы смехотворным. Идти на великана с голыми руками, когда сама ростом с муравья.       Но этот чёртов интерес не утихал все это время, напоминая о себе в самые неподходящие моменты. Как сейчас, когда она стояла перед ним в кровавом свете витражей.       — Оказалась без грамма магии? Или наконец великие силы отняли у тебя её. Как знак, что тебе не положено её иметь?              Малфой швырял в неё словами, как дротиками. Одно за другим, без пауз, без права на ответ. Каждое било точно в цель, в одно и то же место: в ту точку под рёбрами, где до сих пор жил страх. Гермиона помнила,то давление в плече, когда он не дал ей поднятсья. Помнила всем телом — от кончиков ногтей на ногах до самого темечка. Если ему хоть что-то не понравится, она поплатится. Поэтому отвечать, как в школе с задранным подбородком, больше не выходило.              Она заставила себя вдохнуть. Медленно. Размеренно. И ответила почти бесцветно:              — Магия была при мне. И я знаю, что сейчас есть. Просто, когда я была слепа она стала неконтролируемой. Но она была. Я ее чувствовала.       — Что же ты все это время жила без палочки?       — Да.              Впервые за всё время она услышала в его тембре что-то кроме властности. Что-то надломленное. Что-то, что он не смог удержать за привычной маской. Неверие.       Он не мог — не хотел — поверить, что какая-то грязнокровка может обойти его в том, в чём он сам не был силён. Невербальная магия. Магия, творимая одной лишь силой мысли.              Гермиона не могла. Или могла, но получалось хило. Как ловить ускользающий звук.       — Или колдовала не используя палочку?              — Она получалась... обрывками, — голос Гермионы звучал глухо, словно доносился из-под толщи воды. Она завела руку под шею, накручивая на палец хвостик от косынки, и глаза её упали на пол. Взгляд заметался, выискивая швы на идеально отполированном кафеле. — Порой я могла зажечь свечу. А порой не могла сдвинуть даже лист бумаги.              Она бы по привычке провела носком по этим швам, как в детстве, стараясь сосредоточиться, упорядочить мысли, пуститься по схеме затирки на плитке — как по лабиринту, где в конце обязательно ждёт ответ. Но сейчас не было ни детства, ни ответов. Только он, стоящий в кроваво-красной от витражей воде, и его прожигающий взгляд.              — То есть за всё это время ты так и не вернулась обратно в магический мир? Даже когда вернула себе зрение?— его бровь изогнулась, а мокрый палец указал на неё, напоминая о тоне, которым следует отвечать.              — Нет. Я не могла. — Она наконец подняла на него глаза. В них больше не было вызова, только сухая, выжженная констатация факта. — Меня будто не пускали, хотя я не раз пыталась.              — Кто тебя не пускал?              — Если бы я знала, я бы ответила, — почти с придыханием, и еле разомкнув зубы, произнесла она.              Он хмыкнул, и в этом коротком смешке не было веселья. Лишь удовлетворение от её бессилия.       — Я всё облазила. Все магические порты в Лондоне и ближайших окрестностях, какие только знала. Никуда. Я никуда не могла попасть. Будто я больше не принадлежала этому миру. — пальцы её нервно стиснули край передника. — Даже первого сентября, когда я пришла на платформу девять и три четверти, я не видела, как ученики проникают сквозь стену. Будто меня выкинули из прежней жизни. Будто я стала теми маглами, что не видят странностей.              — Ах да, Защита от маглов на перроне, — Драко пожал плечами, и от этого небрежного жеста вода вокруг него пошла кругами.       В его тоне слышалось понимание, но не сочувствие. Эта магия защиты была создана, чтобы прятать их мир от маглов. Ирония заключалась в том, что теперь она прятала её и от неё.              Гермиона сглотнула. Воспоминания нахлынули, липкие, тошнотворные. Даже обратиться к волшебникам она не могла. Её будто вычеркнули из мира. Исключили любой контакт с её прежней жизнью. Отгородили, запретили, напомнили, кто она и где её первоначальное место.              — Я даже... была... в штабе на Гриммо, — голос её сорвался.       Она помнила, как стояла перед дверью на Гриммо, перед старым штабом, и пыталась произнести заклинание без палочки. Слова застревали на языке, раздирая горло. Она нашёптывала их, почти кричала. Но ничего. Дверь оставалась глухой.       — Я даже туда не попала.              Драко вдруг перестал улыбаться. Его лицо приняло жёсткое, почти жестокое выражение, и он произнёс, чеканя каждое слово:              — Тебе бы там понравилось, Грейнджер. — в его голосе не было насмешки. Только холодная, убийственная констатация. — Коридоры из переломанных стен, крики, что до сих пор висят в воздухе. Там до сих пор пахнет порохом, а на стенах сохранились следы.       Она замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Он говорил не о доме. Он говорил о могиле. О прошлом, куда ей уже никогда не попасть. Ни живой. Ни мёртвой.              Может, оно и к лучшему — что она так и не вошла тогда. Может, всё правильно, что её не пустили. Не в дом. В ту мясорубку, который рискнул бы увидеть только безумец.               Её будто огородили. От этого. Оттуда. Держал её за шкирку и не пускал в мир, откуда её вычеркнули.              Она запуталась в лабиринте собственных мыслей. Она так отчаянно пыталась вернуться назад. Но вместо этого раз за разом билась о стену. И только теперь, стоя перед ним, вдруг осознала: именно этого, вероятно, и боялся тот, кто её не пускал.              Драко смотрел на неё. Зрачки его сужались и расширялись, пока он лапал её глазами. Уже медленно, изучающе, без тени прежней брезгливости.               О чём он думал? Эта мысль копошилась где-то внутри, не давая думать связно. Внутри всё опустошилось, когда он покачал головой — будто оценивал. Или сравнивал.              Так смотрят на вещь, которую собираются забрать себе: нужна ли она? Стоит ли тратить деньги? Пройти мимо или всё-таки взять?       Это ощущение ударило под дых. Ей оно не нравилось. Впервые за всё время Малфой смотрел на неё не как на грязнокровку, об которую обтирают носок ботинка от налипшей грязи. Нет. Этот взгляд был другим — почти собственническим.              И от него внутри проснулось нечто сравнимое с извержением вулкана. Лава ещё не хлынула, но уже медленно текла по краям, тяжёлая, багровая, неизбежная. Готовая утопить всё у подножия. И её саму — вместе с ним.              — Сними косынку. И распусти волосы.              Приказ ударил в неё с левого бока — глухо, как хук по лицу. Гермиона замерла, чувствуя, как холодеют пальцы.              — Зачем?              — Я не люблю, когда отвечают вопросом на вопрос. — его тон не изменился, покрывая инеем. — Снимай.              Она почесала за ухом, перебирая волосы у самых корней. Нервное, затягивающее время движение. Но делать было нечего. Она потянулась к косынке и стянула её — топорно, без грации, без намёка на что-то интимное или личное. Просто служанка, выполняющая приказ.              Ткань соскользнула. Волосы — спутанные, шоколадные, влажные от сырости бассейна — рассыпались по плечам.              Он опёрся локтями о бортик. Вода хлюпнула под его рукой, когда он провёл ладонью по воде. Будто пробуя, достаточно ли ему этого зрелища или нет.              Ничего на его лице не двигалось. Даже зрачки, казалось, стали узкими, непроницаемыми, и от этой неподвижности ей стало по-настоящему страшно. Неужели он присматривается?              К той самой грязи, которую должен ненавидеть? В памяти всплыл тот вечер — его издевательская усмешка, то, как он предложил ей минет за свободу, — но тогда он смеялся. Тогда он не хотел её. А сейчас…              Сейчас он смотрел иначе. Будто впервые увидел её под другим углом и хотел убедиться, что свет падает верно. Что он видит то, что не замечал раньше.              Маг молчал. И в этом молчании, в этом пристальном, оценивающем, совсем не брезгливом взгляде, зрело нечто, чему она боялась дать имя. Нечто неконтролируемое.              — А теперь подними юбку.              — Иди к ч... — она прикусила кончик языка с такой силой, что он онемел.       — Ты же не хочешь, что бы я разозлился? И не забывай следить за языком. А теперь подними послушно юбку. Я жду, не заставляй меня делать это за тебя.       Но делать было нечего. Она сжала подол обеими руками и потянула вверх. Медленнее, чем он требовал, гораздо медленнее. Ткань поползла, открывая смуглые колени, влажную от духоты кожу.              Драко промял шею ладонью. Его губы дрогнули, и она увидела: его перекосило. Но не от мерзости, которую он видел перед собой. От мерзости к себе. За то, что он вообще решился обдумать это.              Он задержался взглядом на её лице — снизу вверх, с того самого невыгодного ракурса, где подбородок кажется острее, а глаза больше. И заметил родинки. Пара штук, разбросанных под челюстью, как какое-то созвездие. Раньше он не смотрел. Вернее, смотрел, но не видел.              А теперь эти точки, эти крохотные коричные крапинки на смуглой коже, вдруг сложились в рисунок.              Колени у неё были тощими. Слишком тощими, чтобы удерживать её прямо — странно, что она вообще могла стоять на таких ногах. Но в этом уродстве проступала какая-то особенная геометрия. Что-то притягательное в самой неправильности. Как в старинном артефакте, который не блещет красотой, но от него невозможно оторвать взгляд.              Она не была пышногрудой и высокой, как Астория. Никаких плавных изгибов, никакой величественной женственности. И именно это вжигало в нём интерес — скорее к самому себе, чем к ней. Что в ней могло пробудить желание оценить её? Может, даже посмотреть в «полной комплектации» и решить: брать ли?              Пару дней назад он уже видел её декольте. Рубашка, под корсетом, сползла, когда она тёрла пол. Шнуровка расползлась, и он спускался с пролёта, когда заметил её — грязнокровку на коленях. Это зрелище было для него как лакомство, которое он не собирался упускать.               Она чесала нос и пачкала его в мыльной воде, а он смотрел. Опустил глаза и они сами собой зацепились за вырез, который был теперь куда больше. Будь у неё размер груди крупнее, он бы увидел больше.       Но именно то, что там была почти мальчишеская плоскость, не должна зацепить его. Ведь так? Тогда почему в брюках стало тесно? От какой детали? Он оборвал всё в себе, не успев осознать, от чего и почему это случилось. И через минуту забыл.              Но сейчас, глядя, как она замерла — этот загнанный, дрожащий зверёк, готовый сорваться с места, пока хозяин не заметил за собой недопустимого, — он забавлялся. Дичь, что боится собственной тени и всё же не смеет убежать.              Она не была той, кто привлёк бы его «формами»: ни тяжеловесной груди, ни пышущих бёдер, ни роскоши, к которой он привык.              Но именно на неё он сейчас смотрел. Именно на неё. Положил глаз. Запретное всегда отдавало слаще. Она была не просто грязью, запретной для рук, — она была воплощением всего, что ему внушали презирать с колыбели. И оттого хотелось до ломоты, до давления в паху, до скрипа зубов.              В детстве он был избалованным ребёнком. Всё, что ему хотелось, становилось его. Отец и мать вылепили в нём это чувство: его заботило только его желание, и мир покорно гнулся под его «хочу».                    Но при всём её уродстве в ней было нечто магнетическое. При её тощих лодыжках, её мальчишеском теле.              Что-то такое, отчего хотелось отмыться и прегрешить, но прикоснуться. Попробовать. Получить то, на что пало клеймо «нельзя». Он даже сравнил её с наркотиками, с сигаретами, которые никогда не терпел в себе. В школе пока вся компания травилась этой дрянью, а он стоял на своём и морщился. Но сейчас...              Парень резко выдохнул, словно выталкивая из лёгких само искушение, и дал ей право опустить подол. Гермиона выдохнула едва слышно, и звук этот вышел жалобным, почти скулящим. А Драко поморщился так, будто проглотил целый лимон. Кислота жгла горло. Отвращение к себе поднималось откуда-то изнутри, смешиваясь с отголоском желания.              — Пошла вон.              Он развернулся, не дожидаясь, пока она подчинится, и сделал первый гребок. Холодная вода сомкнулась над плечами, заглушая всё. За спиной взвизгнула резиновая подошва о кафель, проскрипела, преодолевая порог, и стихла. Двери затворились.              Он остался один. Плыл, рассекая воду, и с каждым взмахом пытался выбить из себя эту липкую, тёмную, недозволенную хворь. Но она уже была внутри. Как первая затяжка. Как первая доза. Как первое обещание падения, которое не забывается.              

***

      После того, что случилось, она не сомкнула глаз. Всю ночь пролежала, уставившись в темный потолок, и каждый скрип половиц за дверью отдавался внутри мелкой, противной дрожью. Ей казалось, что он стоит за порогом. Вот сейчас толкнет дверь и войдет, чтобы надругаться.       В груди стало так душно, что даже распахнутая форточка не помогала. Она глотала холодный воздух, но он застревал где-то в горле, не доходя до легких.              Гермиона уговаривала себя: это лишь новая ветвь издевательства. Очередная игра, призванная унизить и растоптать. У него есть жена и дети. А она — грязнокровка, о которую должно быть мерзко мараться.               Но теперь, когда он облапал её глазами — не как враг, а как мужчина, примеряющийся к новой вещи, — она не могла быть так уверена. Он был низким человеком. Не способным на мораль и нравственность. В нем жило всё то, что она презирала, и то, что определяло породу тех, кто берет всё, что захочет, просто потому, что захотел. Избалованный сукин сын. Вот точная формулировка, подходящая ему.              Но после того случая в бассейне прошли недели. Целая вечность напряженного, звенящего ожидания и ничего.               Он не проявлял к ней никакого больного интереса. Смотрел сквозь неё, как прежде, или вовсе не замечал. Будто и правда оценил, понял, что она слишком отвратна для него, и передумал. Но сама мысль — та, что однажды уже вспыхнула в его серых глазах, — никуда не делась.              Она засела у неё под рёбрами, как заноза, которую не вытащить. Он мог. Он рассматривал. Он уже переступил эту черту в своей голове. И то, что он пока ничего не предпринимал, не возвращало ей прежнего, шаткого, но всё-таки покоя.              Потому что теперь даже её кровь больше не была её мечом против дракона.              

***

      Гермиона расставляла блюда на столе, когда Селена влетела в кухню вместе с порывом ноябрьского ветра из распахнутой кем-то двери. Девочка неслась с крыльями, как маленький самолётик, и даже успела прожужжать что-то себе под нос, но, заметив Гермиону, резко стушевалась, едва не запнувшись о собственные каблучки.       — О. Ты тут!       — Привет, Селена.       Гермиона коротко поздоровалась и продолжила двигать блюда. Поправляла, ровняла, проверяла, чтобы каждое канапе лежало так, как требовала Фло.       Скоро должно было начаться празднование рождения наследника, и вся подготовка сосредоточилась на фуршетном столе для гостей, что вот-вот прибудут. Ноги гудели, от того что она не приседала с самого рассвета.       Селена поправила пышное платьице, давившее ей в горле, одёрнула кружево, чтобы удобнее было подпрыгнуть, и почти легла животом на стол, заглядывая под руку Гермионе. Та опешила от такого вихря.       — Что ты делаешь, грязнокровка?       Слово прозвучало не как плевок, а как само собой разумеющееся. Так, будто девочку научили и она старательно повторяла урок. Гермиона впервые услышала от неё подобное. Обычно Селена обходилась коротким «служанка». Вероятно, кто-то из взрослых объяснил ребёнку, как следует обращаться к той, кто носит косынку и фартук.       Гермиона прокрутила зрачками, делая короткий выдох.       — А на что похоже?       Но ребёнок не уловил никакого подвоха — ни зубоскальства, ни иронии, — и совершенно серьёзно заявил:       — На то, что ты порезала пирог неправильно!       Гермиона даже ахнула.       — Вот как?       — Да! Ты режешь его неправильно, грязнокровка! — заверещала девочка. — Его нужно поперёк, мне так нравится!       — Я порезала его верно. Пожалуйста, не мешай мне, и я уверена, тебя ищет мама.       Она вежливо, но твёрдо отвела маленькую ручку, которую Селена уже почти сунула над тарелкой, пытаясь учить прислугу, как резать. Ладошка вывернулась и снова потянулась к ножу.       — Дай покажу!       — Нет, Селена. — Гермиона перехватила её запястье, на этот раз мягко, но непреклонно. — Ты можешь пораниться.       Она отодвинула нож подальше от ребёнка. Про себя же думала другое. Даже если бы она замахнулась лезвием прямо в лицо ребёнку, магия бы сработала мгновенно — защита имени дома Малфоев отбросила бы её раньше, чем сталь коснулась бы кожи. Она никогда не испытывала этого на членах дома, но служанки доходчиво объяснили, как действует заклинание. Причинить вред члену семьи Малфоев она не могла физически. И всё равно убрала нож.       Не из-за магии — из-за того, что в этих детских глазах, ещё не до конца пропитанных ядом взрослых, мелькнуло что-то почти человеческое.       — Я просто хотела помочь, — буркнула Селена и скрестила руки на груди, надув губы. Точь-в-точь как отец.       — Знаю, — тихо сказала Гермиона. — Но с этим я справлюсь сама.       Но девочка была настойчивее. Гермиона застыла с поднятым ножом, когда дочь Астории вдруг взвизгнула и подалась вперёд, указывая пальчиком на украшение из крема. Прямо под лезвие, что было в руках служанки. Всё произошло так быстро, что никто не успел даже отдёрнуть руку. Гермиона взмахнула рукой, и лезвие полоснуло по детской коже.       — Ты поранила меня!       Селена схватилась за руку, и на белой коже проступила алая полоска.       Кровь. Совсем немного, но достаточно, чтобы мир вокруг Гермионы сжался до размера этой крохотной ранки. Внутри взорвалась взрывчатка. Она поранила дочь Драко. Дочь Астории. Моргана правая, они же не простят ей этого. А главное — она не нарочно.       Селена полезла сама. Но она никогда этого не докажет, а если и докажет, то все шишки всё равно полетят на неё.       Девочка вертелась волчком, прижимая пораненную ладошку к груди и глотая слёзы. Гермиона рванулась вниз, ловко выудила из-под стола аптечку, которую Фло всегда держала под рукой, и выхватила пластырь и пузырёк с бальзамом. Колени впечатались в каменный пол. Она потянулась к Селене, стараясь говорить как можно мягче:       — Селена, нужно обработать рану, я помогу…       Но та отпрянула, будто от огня. За спиной Гермионы раздался встревоженный звонкий тембр матери — Астория влетела в кухню. Её юбки взметнулись, и она тут же ухватилась за дочь, поднимая её на руки так, словно та весила не больше пёрышка. Даже недавние роды не помешали ей подхватить ребёнка.       — Мама! Прислуга поранила меня!       Гермиона так и осталась на коленях, не в силах повернуться. Только слышала за спиной, как Астория охает, осматривая руку дочери. Как Селена перебивает её писком, тыча пальчиком то в ранку, то в служанку.       — Мама, я хотела помочь, а она… она!       Девочка вертелась, не давая себя успокоить, и лицо Астории, когда Гермиона наконец осмелилась поднять глаза, было перекошено. Губы разошлись в асимметрии — одна выше, другая ниже.       — Она... Она специально! — верещала Селена.       И вдруг затихла.       В проёме кухонной двери стояла Нарцисса. Из всего её облика только лицо и руки, сложенные в замок, выделялись на фоне чёрного платья. Она сделала пару шагов, и короткие каблуки ударили по каменному полу, как взрывы на электростанции.       — Что за крики Селена?       — Бабушка!       Гермиона всё ещё стояла на коленях, сжимая в одной руке бальзам, в другой — пластырь. Ей казалось, что пол под ней превратился в лёд.       Она видела, как Нарцисса перевела взгляд с плачущей внучки на её окровавленную ладошку, потом на нож, оставленный на столе, и наконец — на неё. В этом взгляде не было ярости. Только холод. Тот самый, малфоевский, который обещал, что самое страшное ещё впереди.       — Я хотела... — начала Селена, но мать перебила её, почти грубо, сдёрнув дочь с рук и поставив на пол так резко, что каблучки ребёнка звонко ударили о камень.       Пальцы Астории сомкнулись на запястье девочки — не больно, но требовательно, — и та мгновенно всё поняла. Глаза её забегали, впитывая молчаливый урок: замолчи.       — Селена опять хотела украсть кусок пирога и нарезать его, — Астория говорила ровно, почти скучающе, и это спокойное враньё прозвучало убедительнее любой правды. — А грязнокровка остановила её. Вот она и порезала себя сама. Так ведь Селена?       — Да, мама. Так...             Ложь. Астория не знала всей правды, но будто знала: Гермиона никогда бы не навредила нарочно. Или магия паразита не позволила ей. Но почему тогда Селена утверждает что её поранили, если прислуга не имеет возможности на это.        Настойчиво дёрнув Селену за руку, мать добавила, наклоняясь к дочери:       — А я говорила тебе, Селена: не мешать служанкам работать. Идём. Я обработаю тебе рану. И больше никаких проказ.       Когда Астория поравнялась со свекровью, она поправила волосы — единственный жест, который выдал её напряжение, — и тон её мгновенно преобразился: из материнского — в почтительный, светский.       — Вы что-то хотели, матушка?       — Нет, — Нарцисса обвела взглядом кухню, на секунду задержавшись на ноже. — Я искала Фло. Хотела сообщить, чтобы подавали к столу.       — Я видела её в саду, — поддернув за руку дочь, — Ну же, Селена, идём.       — Да, мама.       Девочка послушно засеменила за матерью, прижимая к груди пораненную ладошку. Нарцисса же чуть задрала подбородок, будто знала, в чём дело, но не сочла нужным углубляться. Бросила напоследок, не оборачиваясь:       — Чего стоишь без дела? Приступай к работе. И не пускай Селену на кухню. Иначе в следующий раз будет наказание и для тебя. Ты меня услышала?       — Да, миссис Малфой.       И уплыла.       Гермиона наконец поднялась с колен. Тело было почти зацементированным. Мышцы онемели от напряжения и теперь медленно оттаивали, покалывая тысячами иголок. Она облокотилась на стойку и уставилась на нож.       На лезвии не было даже следа крови. Настолько крохотной оказалась ранка. Настолько неглубоко она задела Селену. Но ведь задела. Оставила.       И всю ночь Гермиона будет думать только об этом: о детском вскрике, о лжи Астории, о взгляде Нарциссы.       И о том, что именно здесь, на этой кухне, с этим ножом в руках, она впервые за долгие месяцы могла потерять всё — но не потеряла. Почти чудом.

***

      Гермиона опять провела всю ночь ворочаясь. Даже нет — весь остаток дня она летала в каких-то облаках, пока не очнулась от звона фарфора. Поднос с грязной посудой накренился в руках, и Фло успела щёлкнуть её по носу, напоминая, что спать на ходу здесь не положено.       Но Гермиона не спала. Она думала.       Она ранила Селену. Пусть случайно, пусть на волосок, но нож коснулся детской кожи и оставил след. А значит ли это, что магия, вживлённая паразитом, не сработала? Или всё же сработала, но сама Гермиона смогла проломить её? Неужели чары не работают на ней, как на остальных служанках и она может нанести вред члену носящему фамилию Малфой?       Но порой, когда она пробовала сдвинуть свечу одним лишь усилием воли, в кончиках пальцев оставался нагрев. И она не знала: это её собственная сила пробивается или самовнушение? Может, свеча так и не двинулась, а пламя колыхалось вовсе не от её магии, а от сквозняка.       Вопросов было столько, что болела голова.       Она могла бы разбросать их по группам, выстроить теории, вычертить схемы, но не могла прийти к общему знаменателю. Как ей удалось поломать чары и поранить Селену? И если удалось, то почему она не может выбраться за пределы поместья? Почему граница всё ещё жжёт кожу, а паразит всё ещё глушит магию?       Мысль, шальная и глупая, пронеслась однажды: а что, если Селена не имеет родства с Малфоями? А раз Селена не Малфой, значит Гермиона легко могла нанести вред ребёнку. Но Фло, у которой она осторожно выспрашивала, лишь отмахнулась: это невозможно.       Все дети проходят проверку, как и все рождённые потомки дома Малфоев. Селена и Скорпиус точно кровные, по крайней мере так показали тесты. И цвет волос был почти тому подтверждением.       Но тогда почему? Или всё дело в другом — в ответе, который она не могла даже помыслить, хотя он лежал почти на ладони?       Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. Где-то под рёбрами, глубоко, почти на грани ощущения, шевельнулся холодок. Не паразит. Догадка. Та самая, которую она боялась додумать до конца.