Глава 11

      Гермиона не унималась. Всё, что случилось за последние дни, скрутилось внутри в тугой узел, и она допытывала Фло, пока та, наконец, не сдалась.       — Я поранила Селену. Как вы это объясните?       Она почти впервые позволила голосу подняться. Руки её методично шелушили горох, но плечи напряглись, а в тоне звенело требование.       Фло устало оголила жёлтые резцы и расправила передник. Она никогда не показывала жалости — ни к Гермионе, ни к кому бы то ни было, — и сейчас просто стояла, буравя взглядом, как надзиратель. Но где-то глубоко, в складке у рта, пряталось что-то, чего Гермиона не видела раньше.       — Тем, что ты зазнаёшься, девочка, — Фло отрезала каждое слово, как будто ножом по горлу проводила. — Хватит совать нос куда не следует, пока тебе его не оторвали. А ты делаешь всё, чтобы влезть в неприятности.       — Я лишь хотела поговорить с вами. Не более.       — Если ты намекаешь, что дочь хозяина не… — она осеклась, и в тишине повисло невысказанное слово, которое Фло боялась даже произнести. Вместо этого она швырнула на колени Гермионе ещё один мешок с горохом. — То забудь. Ещё раз я от тебя такое услышу, то доложу на тебя. Слухи распускаешь.       — Я вовсе не распускаю слухи. Я хотела понять, как такое возможно, — Гермиона поймала её взгляд и не отпускала. — Вы сами говорили: ради безопасности семьи на служанках лежит магия. Она должна оберегать членов дома. Но если это так, почему я поранила Селену? Вам не кажется странным? Я тут думала…       — Ты прекратишь или нет? — Фло побагровела, её передник пошёл складками от тяжёлого дыхания. — Проблем себе захотела? Ты и так тут, упоси Мерлин, а не за решёткой, куда тебя давно пора отправить. А всё смеешь нос совать.       — Я не сую свой нос, — Гермиона поправила мешок на коленях, пальцы её чуть дрожали, но голос оставался ровным. — Если вы не заметили, неприятности сами меня находят. Я в них не лезу. — Она осеклась, подавив желание швырнуть мешок и закрыть этот разговор навсегда. Но вместо этого снова подняла глаза — как всегда, суя свой нос. — Вы сами сказали: я не могу причинить вреда членам семьи. А теперь выходит иначе. Сами как думаете? Я думала. И думала много. Такая магия, как правило, строится на крови. Но… — её брови поползли вверх и почти скрылись под косынкой, — если я задела Селену, значит ли это, что хозяин, когда накладывал чары, соединил их через кровь? А если…       Она почти промычала с закрытым ртом, но слова вырвались сами, тихие и опасные:       — …Селена не имеет крови хозяина, значит, я могу навредить ей просто потому, что она…       — Довольно! — взвилась Фло так, что эхо ударилось о стены кухни. — Несносная девчонка! Видит Моргана, я оберегаю тебя, хочу, чтобы с тобой всё было в порядке!       Гермиона замерла. А потом плечи её опустились, и она едва слышно, с трудом выговорила:       — Простите меня, Фло. Но я уже не в порядке. Потому что я здесь.       Слёзы подступили к горлу, но она сдержала их. Попутно извиняясь за грубость — искренне, впервые не из страха, а из странного, почти дочернего чувства. Старуха не питала к ней большой любви, но за эти месяцы между ними пролегло что-то ещё. Кривая, шершавая забота, которую Фло проявляла порой, не докладывая хозяевам обо всём, что видела. И Гермиона это знала.       Гермиона опустила глаза. Горошина выскользнула из пальцев и запрыгала мимо корзины.       Тук-тук-тук. Этот звук повис в тишине, как удары метронома. Пауза стала вязкой, плотной; казалось, можно было заложить уши и всё равно слышать её гул.       Фло прокатила что-то на языке, будто тоже думала об этом, но не просто думала — знала.       Проработав всю жизнь в благородных семьях, где интриги и измены были само собой разумеющимся, она не удивлялась ничему. Но здесь, в этом доме, она была ушами стен. И за все годы не слышала ничего.       — Я скажу тебе, — наконец выдохнула Фло, и голос её стал тише, суше. — Но ты обещаешь, что забудешь об этом сразу, как услышишь. И если посмеешь провернуть что-то… Видит Моргана, я доложу на тебя хозяину.       Внутри Гермионы похолодело. Но она лишь кивнула — как солдат на стойке.       — Когда Селена родилась и чуть подросла, и я стала заплетать ей косы, — Фло заговорила сухо, по делу, боясь взболтнуть лишнего, — я заметила у неё на голове колтун. Хотела срезать ножницами, но… ничего. Ножницы даже приблизиться не дали. Она защищена магией дома. Или магией хозяина — не знаю. Паразит, что во мне, не дал коснуться её. А вот ты… — Она прищурилась, будто впервые разглядела в Гермионе что-то тайное, запретное. — Ты считаешь себя героиней, победившей самого-знаешь-кого. Может, поэтому… — Фло на миг замерла, не мигая.       — Вы думаете, я могла сломать их? — выдохнула Гермиона, и горошина снова скатилась с ладони. — Я тоже думала, что магия во мне могла противиться запрету червя и тем самым поранила Селену. Может, я могу навредить другим членам семьи?       При этих словах собеседница налилась краской, как томатная паста. Гермиона вытянула руки, успокаивая:       — Нет-нет, я ни о чём таком не думала. Просто странно всё это. Раз вы не смогли, а я смогла, значит, может, дело в моей магии? Так много вопросов.       — Много, но тебе на них никогда не ответить. Но одно я могу тебе сказать. — Фло фыркнула, поправляя передник. — Ты теперь не та работница в Министерстве или где ты там заседала.       — В Бюро по правам магических существ и связей с ними, — тихо поправила Гермиона, и название выплыло само, как давно забытое заклинание.       — Это в прошлом. Теперь ты служанка. И даже имея косынки на головах, мы с тобой разные. Если ты не заметила, я не обременена запретом выходить из поместья и колдовать. Я полукровка. Ты — никто. И если у таких, как я, в новом мире нет палочки, так мы хотя бы не обезоружены полностью. А ты — да. Не думай, что ты особенная, только потому что однажды уже победила кое-кого. Здесь теперь это не имеет значения.       Гермиона опустила глаза. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и смирения, всё ещё тлела мысль: «Я смогла. Я задела её. Значит, что-то во мне всё-таки работает». Она не сказала этого вслух. Но пальцы, сжимавшие мешок с горохом, сжались крепче.       Фло схватила корзину и сунула её Гермионе в руки.       — Всё. Забудь, что я сказала. И принимайся за работу.       Гермиона посмотрела на неё долгим взглядом и, не удержавшись, закатила глаза чуть ли не до мозга. Сама рассказала и сама же приказала забыть. Логика у Фло была своеобразная.       Но та мысль. Мысль что её магия сильнее чар, что в ней есть сила, способная сломить то, что месяцами держало её на коленях, уже пустила росток. Крохотный.

***

      Гермиона поднялась на чердак поместья по крутой скрипучей лестнице, ступени которой жаловались под каждым шагом. Она давно знала об этом месте. Однажды наткнулась, когда её отправили убираться, и с тех пор возвращалась. Чердак был почти пуст, но самым ценным, что она здесь нашла, оказался выход на балкон.       Отсюда, с высоты, открывались просторы поместья: оранжерея под призрачным куполом, тёмные кроны деревьев, убегающая вдаль подъездная аллея. Не будь она в таком положении, она бы восхитилась готической архитектурой и всей её мрачной, исторической статью.       Она потирала руки, пытаясь согреть окоченевшие кончики пальцев, и плотнее запахнулась в накидку, выданную служанками. Холод здесь стоял такой, что дыхание вырывалось белым облаком, и она обхватила себя за плечи, пытаясь удержать тепло.       Позади раздался приглушённый шорох каблуков. Гермиона резко обернулась.       Перед ней стояла Астория. Лёгкий халат цвета чёрного золота струился по её точёной фигуре, но она не выглядела хозяйкой этого дома. Или скорее тенью, что искала укрытия. Как сама Гермиона.       — Я уже ухожу, — пробормотала она, пятясь.       Астория усмехнулась. В лунном свете блеснул элегантный чёрно-серебристый портсигар, когда она его открыла. Тонкие пальцы извлекли тончайшую сигарету. Подарок, о котором не знал никто, даже муж.       Только здесь, на дальнем чердаке, в его отсутствие, она позволяла себе курить. Оказывается, не только Гермиона нашла это убежище. Астория приблизилась, пепел ещё не тронул кончик сигареты, но она прикурила от кончика палочки, и огонёк вспыхнул на мгновение ярче луны.       — Можешь составить мне компанию, Грейнджер, — сказала она, протягивая открытый портсигар. — Будешь?       Гермиона уставилась на сигарету, как баран на новые ворота. Она никак не ожидала такой… щедрости.       — Я не курю.       — На твоём месте, — Астория затянулась и выпустила дым в холодный воздух, — я бы давно закурила.       Гермиона бросила взгляд в сторону выхода, раздумывая, не уйти ли. Но что-то внутри призывало остаться. Разум или глупость, она не могла разобрать.       Астория, казалось, была погружена в свои мысли, и впервые за всё время здесь, в этом доме, Гермиона увидела перед собой не хозяйку, а просто уставшую, красивую женщину, которую что-то гложет. Что-то, чем она не могла поделиться ни с кем. Даже с мужем.       Гермиона смотрела на рассыпавшиеся по плечам смоляные волосы Астории и видела не врага, а своё собственное отражение. Узницу, которой разрешили дышать на этом забытом богами чердаке.       — Что, совсем ничего не помнишь? Даже того, как спасла меня от пересдачи? — Астория чуть склонила голову, и в лунном свете её профиль стал тоньше, беззащитнее. — Если бы не ты, я бы так и провалила тот экзамен.       Она говорила негромко, почти задумчиво, и Гермиона не сразу нашлась с ответом. Слишком странно было слышать это от супруги Драко Малфоя — не насмешку, а почти благодарность. Словно они снова сидели в библиотеке Хогвартса над растрёпанными конспектами, и не было между ними ни войны, ни статуса, ни этого проклятого дома.       — Нет, это я помню, — осторожно ответила Гермиона и позволила себе опереться спиной о холодные перила балкона. Металл обжёг даже сквозь ткань платья, но она не отстранилась — наоборот, прижалась плотнее, будто этот холод мог отрезвить. — А еще я помню, как мы с тобой были в паре на зельеварении.       — Да, точно. Тот урок. Как я смогла про него забыть… — Астория покачала головой, и сигаретный дым заструился вверх, растворяясь в темноте. — Я, кстати, так и не вернула тебе твою тетрадь. Ту, что брала переписывать. За неделю до экзаменов взяла и, кажется, забыла отдать. Всё совесть мучила. Но ты так и не попросила обратно.       Гермиона чуть склонила голову к плечу. Она помнила эту тетрадь. Потрёпанную, с загнутыми уголками, исписанную её аккуратным, убористым почерком.       Помнила, как сама протянула её Астории — без колебаний, потому что та попросила без обычного высокомерия, почти робея. И как потом, неделями позже, проходила мимо неё в коридоре и не напоминала. Не потому что забыла, а потому что не хотела ставить её в неловкое положение.       — Она мне всё равно была не нужна. Старый материал, я его уже знала наизусть.       Астория хмыкнула, но в этом звуке не было насмешки. Скорее, странная, горькая нота.       — А я, знаешь, хранила её. Глупо, да? Столько лет прошло, а она всё лежала где-то в ящике.       Повисла пауза. Гермиона смотрела на тлеющий кончик сигареты, на то, как Астория стряхивает пепел в пустоту, и впервые за долгое время между ними не было ни вражды, ни страха. Только холодный воздух, дым и тень прошлого, которую обе помнили слишком хорошо.       — Кто бы мог подумать, Грейнджер…       Астория устремила взгляд куда-то вдаль, за оранжерею, за призрачный купол, за тёмные кроны деревьев. Туда, где небо сливалось с землёй в сплошную серую полосу.       Пальцы её несколько раз стукнули по сигарете, стряхивая пепел в пустоту. Голос звучал глухо, будто она говорила не с Гермионой, а с самой собой. С той версией себя, которую давно похоронила под грузом фамильных обязательств.       — М-да, не думала, что спустя столько лет ты будешь висеть на листовках не как кандидат на выборы в Визенгамот, как пять лет назад, а как преступница. — Астория затянулась, и огонёк сигареты осветил её усмешку — кривую, невесёлую. — Тогда я, признаюсь честно, завидовала тебе. Смешно. Мне, чистокровной волшебнице, завидовать грязнокровке.       В её тоне Гермиона отчётливо услышала злость. Но не на неё. Эта злость была направлена глубже. На собственное положение, на несвободу, на мир, который с пелёнок решил за неё всё.       — Мне всегда внушали, что я выше таких, как ты. По праву рождения. По чистоте крови. По всему, что нельзя выбрать. А на деле… — она горько хмыкнула, и нервный смешок сорвался с губ, — у меня было меньше прав, чем у тебя. Ты могла работать, жить как хочешь, идти куда хочешь. А мне твердили, что я свободна, — но свобода моя кончалась ровно там, где начинались интересы семьи. Кому нужна такая свобода?       Ведьма выпустила дым в чёрное небо, и он растаял так же быстро, как таяли её иллюзии о собственном превосходстве.       — Только вот я делала всё для этого. Доказывала, — Гермиона дёрнула бровями, и в этом коротком, почти незаметном движении проступила вся многолетняя усталость. — С самого первого дня, как переступила порог Хогвартса, я поняла: мне всегда будет «недостаточно». Сколько бы я ни старалась, сколько бы ни выигрывала, сколько бы ни знала — всегда найдётся тот, кто посмотрит на меня и скажет: «она не наша». Кровь не смоешь. Статус не изменишь. Министерство прислало бумагу, заверило печатью и я навсегда стала маглорождённой дочерью неизвестных маглов. Так написано во всех документах.       Грейнджер помолчала, глядя в тёмное небо, и добавила тише, будто споря сама с собой:       — Но как я могла быть маглорождённой, если дар проявился во мне? Откуда он вообще взялся? Я ведь изучала это. Годами. Перерыла все доступные мне архивы, все генетические исследования, все теории — магические и магловские. Сколько ни копай, никто так и не нашёл ответа. Никто не знает, откуда берётся дар. Будто никто и никогда не хотел этого знать. Им проще повесить ярлык и закрыть тему.       Она перевела дыхание и перевела взгляд на Асторию.       — Он может передаваться по наследству — как у тебя. Как у всех чистокровных, что веками живут в семьях волшебников. Но я… Откуда у меня эта вспышка? Неужели из пустоты? Или всё же где-то там, в далёких поколениях, у меня были волшебники, и я просто не знаю о них? И тогда я не совсем маглорождённая. Тогда во мне течёт та же кровь, что и в тебе, просто разбавленная веками. Но вы все равно называете меня "иной".       — Даже здесь ты умудрилась поумничать, — усмехнулась ведьма, но в этой усмешке не было яда. Скорее, усталое признание — той, что когда-то сидела с ней за одной партой и знала, чего стоят эти её «умничанья».       — Ты же хотела поболтать. Разве не поэтому ты здесь со мной?       Она обращалась к ней на «ты», и Астория не поправляла.       Никакого остервенения, никакой холодной гримасы. Ничего из того, что непременно сделала бы Нарцисса. Хотя там, внизу, при слугах, при сестре Дафне, при свекрови, Гермиона не смела обратиться иначе как «миссис Малфой». Но здесь, на этом забытом всеми чердаке, правила рассыпались, как сухая штукатурка.       — Да, — протянула Астория, и её ноготок застучал по кованой перилле, нервно, будто она собиралась со словами. — Никогда бы не подумала, что буду болтать с грязнокровкой вот так.       Гринграсс в девичестве, она по-прежнему глядела куда-то вдаль, за призрачный купол оранжереи, и в её голосе смешались удивление и горечь.       — Но посмотри на себя. Ты стоишь там, где тебе и положено, а я — там, где отведено мне. — Она сделала паузу, и ветер донёс запах её духов — что-то цитрусовое, почти невесомое. — И как бы ты ни старалась спасти мир, изменить его, ты всё равно оказалась здесь. Думаешь, оно того стоило?       Гермиона повернула голову и встретилась с ней взглядом. В этом вопросе не было насмешки. Только неподдельное, почти болезненное любопытство.       — Стоило, — голос Гермионы прозвучал твёрдо, но что-то внутри дрогнуло.        Ей хотелось добавить: «Я бы сделала это снова», но мысль замерла на полпути. За кого? За что? Там, за стенами этого дома, не осталось никого. Её мир умер. Её друзья мертвы. Не за кого больше бороться.       — Может, это тебя и погубило, — прошептала Астория, затягиваясь сигаретой.       Астория наконец развернула свои зелёные глаза к Гермионе, и в тоне её не было грубости. Только сухой, режущий факт.       Сигарета догорела до самого фильтра, а вместе с ней истлела и попытка перейти к чему-то, что обе они не решались произнести. Астория выпрямилась и перекинула окурок через перила. Он исчез в темноте, даже не вспыхнув.       Между ними повисла недоговорённость. Каждая знала, о чём пойдёт речь, если продолжить. Каждая знала, что пузырится на губах. И каждая боялась открыть рот.       Потому что шаг навстречу — даже здесь, на холодном чердаке, — мог стоить слишком многого. Обеим.       — Я даже была разочарована тобой, Грейнджер, когда узнала, что тебя так по-идиотски нашел Драко. Переплыла океан, чтобы затонуть в луже.              Гермиона выдержала паузу ровно в один удар сердца. Потом повернула голову и посмотрела Астории прямо в глаза. Без вызова, но и без прежнего страха:              — Океан я переплыла. А в лужу меня столкнули.              Астория свернула губы трубочкой, будто соглашаясь с её словами, и тут же приблизилась и почти вплотную, заполнив собой всё пространство.              Но за ним пряталось предупреждающее.              — Я не буду ходить вокруг да около, Грейнджер. Ты кажешься умной. И перед тем как что-то решишь, подумаешь дважды, — Астория наклонилась ближе, и её зелёные глаза блеснули в лунном свете. — Ты же не хочешь себе еще неприятностей?              Эти слова были брошены как тайный шифр — тот, что могут понять только двое. Точнее, никто из них — и одновременно обе. Астория заметила сцену на кухне сразу. Увидела, как лезвие полоснуло по детской коже, как Гермиона замерла с ножом в руках, и в ту же секунду в голове её сложилась картина.               Если кто-то начнёт задаваться вопросами, почему магия паразита не сработала, вскроется то, что она прятала годами: кровной связи между Драко и Селеной нет. Её дочь — не Малфой. И если эта грязнокровка догадалась, а Астория не сомневалась, что догадалась, то всё может рухнуть в один миг.              Она могла бы убить её. Мысль эта мелькнула где-то на периферии, холодная, чужая. Но Астория никогда не обладала такой жестокостью.              Непростительные ей не давались. Да и кому из них они давались по-настоящему? Школьная истина, вбитая ещё в Хогвартсе: пока ты не возжелаешь заклинания всем сердцем, оно не сработает. А она не желала. Никогда.       Астория была белой вороной в семье Гринграсс. В гнезде, где чистокровная ненависть к таким, как Гермиона, передавалась по наследству. Астория лишь ловко умела держать маску.       Но угрожать — значит признаться. Признаться в том, о чём Гермиона и сама уже догадалась. Астория не считала её глупой. Напротив, именно её ум и пугал больше всего.       Поэтому она надеялась лишь на одно: что у Гермионы хватит ума не кричать на всю округу о том, что она поняла. Что инстинкт самосохранения окажется сильнее вражды. Что этот ночной разговор станет не объявлением войны, а молчаливым пактом.       Пактом, который ни одна из них не подпишет вслух, но который они обе — она верила — соблюдут.              Гермиона подавила полуулыбку. По шее пробежали мурашки, кусая в каких-то точках, но не от страха скорее от подтверждения. Конечно.       Астория испугалась после того инцидента с Селеной. Она тоже боится, что Гермиона догадается и расскажет Малфою.       Значит, теория верна: Селена — бастард. И магия, стоящая на ней, не сработала, потому что девочка — не Малфой. Хоть и носит фамилию.              Значит, магия привязана не к крови, а к имени. Фамилии Малфой. Но ни Астория, ни Гермиона не знали истинную природу магии.       Это открытие жгло ладони сильнее, чем холод перил. Если её догадка верна, то где-то в стене, державшей её взаперти, появилась крошечная трещина. И Астория только что сама на неё указала.              Гермиона подняла глаза и встретила взгляд хозяйки. Он был спокоен, без дерзости, но и без подобострастия. Она не скажет ни слова. Ей это не нужно. Теперь у неё есть то, чего нет у Астории: знание. А знание в этом доме ценнее любой палочки.       — Астория, ты ведь не такая, — Гермиона подалась вперёд, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Помоги снять чары, и я уйду. Просто уйду, и всё. Мне здесь не место, ты знаешь.              Астория замерла. Всего на мгновение, но Гермиона увидела, как дрогнули её ресницы, как выдох сорвался с губ чуть быстрее, чем нужно. Она почти выдала себя. Почти.              — Как ты смеешь просить меня о таком?              Ни одна из них не отвела взгляда. Обе смотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше правды, чем во всех словах, что они успели сказать за эти месяцы.       Астория опомнилась первой: она собрала лицо в привычную маску холодной хозяйки, выпрямила спину, вздёрнула подбородок. Но было поздно. Гермиона уже видела трещину.              — Астория, выпусти меня. Ты можешь. Я уверена.              — Ты угрожаешь мне?              — Я просто прошу. Как твоя бывшая сокурсница, что делилась с тобой конспектами и помогала на нумерологии.              Астория постучала пальцем по чуть припухшим губам — нервный, почти бессознательный жест. Потом вдруг ощетинилась:              — Ты даже не понимаешь, о чём просишь. Я не могу помочь, как бы ни хотела. Я не понимаю эту магию и как её снять.              Она развернулась, готовая уйти, но остановилась на полушаге. Гермиона бросилась к лестнице и, не удержавшись, окликнула:              — Ты можешь узнать больше, Астория?              Тишина. И уже почти из темноты:              — Вряд ли. Он со мной многим не делится, мой муж не любит, когда я лезу в его дела, — Астория покачала головой, и в этом коротком смешке прозвучало всё. — Но я узнаю.              И тишина.        Только ветер скрипел ставнями где-то внизу. Воздух всё ещё пах цитрусовыми духами и горечью табака. Гермиона прижала ладонь к животу — туда, где под кожей прятался враг, — и впервые за долгие месяцы почувствовала не только страх. Надежду. Осторожную, хрупкую, но живую.