Часть 17

      Гермиона наводила порядок в хозяйских покоях. Она поправляла накрахмаленные простыни, пахнувшие лавандой и холодом. Расправляла складки на подушках, поправляла покрывало. Двигалась уже машинально, где каждая комната в этом крыле давно стала частью её безмолвного маршрута.       Из спальни она перешла в соседнюю комнату, что соединялась с кабинетом младшего Малфоя. Именно младшего, потому что через стенку располагался ещё один кабинет, который, как она поняла ещё в первые недели, когда-то принадлежал Люциусу.       Гермиона не раз задавалась вопросом: почему Драко соорудил себе рабочее место не в отцовском кабинете, а в новом, менее величественном месте. Быть может, его давила сама обстановка, населявшая те стены, и он чувствовал там незримый призрак покойного отца. Тот кабинет теперь стоял нетронутым. Пока в нём лишь проводили регулярную уборку и больше ничего. Ни совещаний, ни поздних вечеров над бумагами.       Она привела кабинет Драко в порядок и уже не замечала, как портреты на стенах укоризненно смотрят на неё и беззвучно плюются ей в спину. За эти месяцы она привыкла к их молчаливой ненависти, как привыкают к сквозняку из плохо заваренной рамы. Поправила чернильницу, протёрла пыль с глобуса, провела пальцем по кожаной обивке кресла, собирая невидимые соринки.       И тут заметила, что из кабинета была отворена ещё одна дверь. Она знала о ней: та вела в небольшой зал, где размещалась его любительская коллекция. Однажды Гермиона уже заглядывала туда. Но только в тонкую щель, заметив краем глаза стеллажи, заставленные какими-то фигурками и артефактами. Но никогда не совала нос по-настоящему. Не переступала порога.       Сейчас почему-то зачесалось под коркой. Наверное то самое любопытство. Захотелось заглянуть. Она сделала пару шагов вперёд и замерла у самого проёма. Конечно, ей не обязательно туда заходить. Да и не пойдёт она, ещё чего. Чтобы потом из-за её длинного носа она могла получить. Нет.       Гермиона стояла у самой границы дверного проёма, отделяющего кабинет от коллекционного зала, и чувствовала, как подошвы туфель словно приклеились к паркету. Тело тянуло вперёд. Это её старая, знакомая жажда заглянуть, узнать, выведать. Но что-то внутри неё за эти годы изменилось.       Когда-то давно, в другой, почти чужой жизни, предупреждение об опасности только раззадоривало её. Страх, что она может пострадать, если сунет нос куда не следует, не останавливал, а лишь подстёгивал. Будоражил кровь, заставляя шагнуть вперёд. Теперь же всё было иначе.       Всё, что осталось от той Гермионы, — это глухой, липкий холод, разливающийся под кожей при одной только мысли о том, что Малфой может прийти в ярость.       Но заглянуть, не переступая порога, она всё же могла. Совсем чуть-чуть, одними глазами.       Девушка подалась вперёд, ухватившись пальцами за дверной косяк, и вытянула шею, стараясь разглядеть, что там, в полумраке.       И именно в этот момент за спиной раздался голос:       — Ну как, интересно?       Гермиона отпрыгнула от пола и схватилась за грудь. Под пальцами, впившимися в ткань платья, сердце колотилось тяжело и неровно, словно при аритмии.       Драко стоял в дверях кабинета, облокотившись плечом о косяк, и смотрел на неё с тем самым выражением лица. Почти ленивым, изучающим, от которого у неё всегда пересыхало во рту. Не злым. Скорее, любопытным. Как будто он поймал мышь, которая забралась в его личные вещи, и теперь раздумывал, что с ней делать.       — Я… — она запнулась, чувствуя, как с лица стремительно сходят все краски. Пальцы сами вцепились в край передника. — Я подумала, может, там нужно убрать?       — Там не нужно, — отрезал он без единой эмоции.       — Хорошо. Тогда я закончила, — слова девушки вырвались торопливой скороговоркой. — Раз закончила, я пойду.       Она направилась к выходу, но у самого порога была вынуждена застыть. Драко стоял, загородив проход, и не двигался. Даже не делал ни шагу в сторону. Вместо этого он принялся неторопливо стягивать перчатки. Один палец за другим, медленно, почти ритуально. Сначала указательный. Потом средний.       Кожа с тихим шелестом отрывалась от кожи, и каждое движение отдавалось внутри неё глухим толчком. Она стояла слишком близко, не смея поднять глаз, но чувствуя, как его взгляд скользит по ней, изучая каждый дюйм.       Затем перчатки, небрежно скомканные, полетели прямиком на кресло, прямо на безупречно расправленное ею покрывало. Тяжёлый, небрежный хлопок кожи разрушил идеальный порядок, который она так старательно наводила последние полчаса. Гермиона замерла, глядя на этот дерзкий жест, уничтоживший её труд в секунду.       — Зачем тебе уходить? — протянул он, наслаждаясь её замешательством. — Ты же хотела посмотреть, что там.       От его предложения по позвоночнику пробежал острый озноб. Мысли в голове завертелись с лихорадочной скоростью, пытаясь просчитать его настроение. Сейчас он выглядел скорее заинтересованным, чем разгневанным.       Ей улыбнуться или промолчать? Она так и не нашла ответа, когда он вытянул руку и указал на ту самую тёмную щель.       — Так что пошли, я покажу, раз тебе так интересно.       — Да нет, не надо… — она принялась отмахиваться, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.       — Надо. Грейнджер. Надо.       Голос его надломился особенной, не терпящей возражений интонацией, и Гермиона поняла: выбора у неё нет. Он поравнялся с ней плечом к плечу и вдруг наклонился ниже. Почти к самому её лицу, так что она уловила запах дорогой замши и холодного уличного воздуха, исходивший от его мантии.       — Расслабься. Я же хочу тебе свою коллекцию показать, а не в пыточную комнату отвести.       Он сделал жест головой, и ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Драко привёл её в комнату, в которую мало кто входил.       Теперь она стояла на пороге и не могла отвести глаз. Комната насчитывала множество полок и стеллажей, уходящих под самый потолок, и каждая ячейка хранила что-то, от чего у Гермионы перехватило дыхание. Не страх. Почти детское любопытство, за которое она тут же себя обругала.       Она прошлась по длинной комнате, вертя головой, как посетитель запретной галереи, что боится нарушить тишину и навлечь шипение смотрителя. Руки сами собой соединились за спиной. То ли чтобы не трогать, то ли чтобы скрыть дрожь пальцев.       В ячейках покоились вещи, прежде невиданные ею: стеклянный шар с заключённой внутри крохотной грозой, что била молниями о стенки. Или медальон из обсидиана, медленно вращавшийся вокруг своей оси. Даже перо феникса, не сожжённое, а застывшее в янтаре, будто в последний миг перед тем, как вспыхнуть.       В углу на отдельном постаменте лежал астрономический прибор. Это было нечто вроде сферы, в которой медленно вращались планеты из драгоценных камней.       — И как долго ты все это собирал? — начала она, не оборачиваясь.       — Всю жизнь, и собираю до сих пор, — пальцы Малфоя скользнули к переносице и потёрли её, словно он хотел смахнуть невидимую пыль. — Ещё с детства. Самые уникальные. Единственные в своём роде.       Он обвёл рукой стеллажи, но взгляд его при этом намертво застыл на ней, не отпуская. Или не позволяя отвести глаза.       — Каждая принадлежит только мне. Никто больше не может прикоснуться. Никто не смеет забрать.       Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как каждое слово обволакивает её, словно паутина. Воздух в комнате стал плотнее, и каждый вдох давался с усилием.       — Это особое чувство — держать в руках то, чего нет больше нигде в мире, — продолжил он, и голос его понизился до интимного шёпота, предназначенного только для неё. — Моё любимое хобби, Грейнджер, коллекционировать то, что никто другой не посмеет назвать своим. То, что существует в единственном экземпляре.       Последнее предложение он произнёс, глядя прямо на неё, и его глаза сузились, как у хищника, учуявшего добычу. У Гермионы сдавило горло, дыхание перехватило, а сердце гулко ударило о рёбра. Он не говорил о фигурках на полках или о редких книгах. Он говорил о ней. И от этого осознания всё внутри неё оборвалось и покатилось куда-то в холодную бездну.       Гермиона стояла перед одной из витрин, но взгляд её то и дело соскальзывал с артефактов на его отражение в стекле. Но пока он говорил, она впервые за долгое время слышала в его голосе не угрозу, а почти отстранённую, сухую интонацию коллекционера.       — Тогда, наверное, будет обидно, если какая-то из этих уникальных, редких вещиц сломается, — произнесла она, выдерживая его взгляд. В голосе скользнула лёгкая, почти незаметная ирония, но глаза оставались серьёзными. Она чуть склонила голову набок и добавила, — Других-то таких больше нет.       Улыбка её стала чуть кривее. На это Малфой ответил ей полуулыбкой, от которой у него самого свело челюсть. Не от злости, а от того, что улыбка вышла даже искренней. Он покачал пальцем в её направлении, принимая её иронию, подхватывая игру.       — Верно, — протянул он, и голос его стал глубже. — Поэтому я и храню их так тщательно. В идеальных условиях, под надёжной защитой. Так, чтобы никто посторонний даже не дышал на них, не говоря уже о том, чтобы дотронуться.       Он сделал шаг ближе, и воздух между ними стал исчезать.       — Каждая из них защищена от любого ущерба. Изолирована. Спрятана. Заперта, — он выделил последнее слово так, что оно ударило её под дых. — Они никогда не сломаются, Грейнджер. Я об этом позаботился. Потому что то, что принадлежит мне, остаётся со мной навсегда.       Гермиона отвернула голову и отошла от него. Не испуганно, но достаточно, чтобы между ними легло расстояние. Несколько шагов вдоль стеллажа, и она оказалась у дальней полки, где в пыльном полумраке поблёскивали крошечные серебряные фигурки.       Драко не остался на месте. Он двинулся за ней. Его шаги ложились точно в след её шагов, будто он вступал в невидимые отпечатки, оставленные её туфлями. Она слышала его дыхание за спиной, чувствовала тепло, исходящее от него. Он всегда будет на шаг позади, всегда будет заполнять собой пространство, из которого она пытается выскользнуть.       Гермиона потянулась к одной из полок, делая вид, что разглядывает старинный компас в потускневшей оправе.       Волшебник остановился у неё за плечом. Опять так близко, что она почувствовала его дыхание на своей шее.       — Я даже больше тебе скажу. На это ушло не только годы поисков. Но и средств. Однако большую часть я собрал, будучи сотрудником отдела поиска и обезвреживания тёмных артефактов. — Он легко, почти небрежно коснулся пальцем края стеллажа. — Множество изъял.       И присвоил.       Гермиона медленно перевела дыхание. Изъял. Конечно. Она додумала за него сама: изъял и присвоил. Вместо того чтобы передать магическому отделу. Вместо того чтобы обезвредить и отдать под учёт.       Ну конечно. Когда вся власть в твоих руках, ты можешь заходить в Министерство как в собственную кладовую. Разворачивать понравившееся к себе в коллекцию, имея полное право заходить в любой дом и брать что пожелаешь. Обворовывать всех подряд, безнаказанно, с молчаливого согласия тех, кто боится поднять глаза выше его сапог.       Из месива темноты и обрывков памяти, что она могла вспомнить, вдруг выплыл один кадр. Нечёткий, лишённый лица, но цепляющийся за память фактом. Он работал этажом выше. Консультант по тёмным артефактам.       Гермиона помнила коридоры Министерства. Помнила лифты с их скрипучими решётками, торопливые шаги клерков, мелькание мантий. И среди всего этого — его не было. Ни разу. Они не пересекались.       Не сталкивались в дверях, не оказывались в одном лифте, не обменивались даже случайными взглядами. Она знала, где его кабинет, но он существовал где-то наверху, в другом слое этого муравейника.       Да и он никогда не спустился бы в общую столовую. Она усмехнулась про себя, вспоминая это. Есть с прочим мусором, смешиваться с отребьем — нет, это не про Малфоя. Он сидел в своём кабинете, который отец отвёл ему, и обедал, наверное, чем-то принесённым личным эльфом. Или не обедал вовсе. Ей тогда казалось, что такие, как он, питаются не едой, а презрением.       Она поймала себя на мысли, что в те годы ни разу не задумалась о нём всерьёз. Он был частью декора, элементом старого мира, который она так отчаянно пыталась изменить. А теперь этот самый мир поглотил её, и она стоит в его коллекционном зале, а он дышит ей в затылок.       — Ты был консультантом по тёмным артефактам, а теперь нет. Я помню, что ты работал этажом выше моего кабинета. Но в столовой мы никогда с тобой не пересекались, — произнесла она, и это прозвучало не вопросом, а констатацией.       Драко повернул голову — медленно, точно удивлённый, что она помнит.       — Да. Верно, — его голос стал чуть суше, и в этой сухости послышался едва уловимый оттенок старой, забытой гордости. — До того, как всё случилось.       — Тебе нравилась эта должность?       — Очень.       Гермиона не ожидала, что он ответит так быстро и без привычной иронии. Это короткое «очень» прозвучало обезоруживающе просто. Без шипов, без двойного дна. Она на секунду замерла, переваривая.       — И что побудило сменить работу, которая так нравилась?       Она спрашивала тихо, но с той особенной, грейнджеровской интонацией, которая выдавала её с головой. Не просто любопытство, а желание понять. Понять, что заставило его отказаться от единственного, что, кажется, приносило ему некое подобие... нет, не счастья, но цели. Интереса. Жизни.       Драко не обернулся, но плечи его чуть дрогнули. То ли от неожиданности вопроса, то ли от того, как точно она его задала.       — А ты как думаешь? — тихо спросил он, не поворачивая головы. — Ты хочешь знать, почему я променял хобби на своё нынешнее положение? Так это просто. Власть.       — Думаю, глупо было менять то, что приносило удовольствие, — произнесла она, и голос её прозвучал задумчиво, почти печально. — Променять артефакты на власть — довольно скучно, если первое приносило куда больше интереса.       — Власть приносит куда больше, Грейнджер. Уж поверь мне, — Драко склонил голову к плечу, и в его серых глазах блеснул оценивающий огонёк. — Хотя что я тебе рассказываю. Ты ведь сама туда рвалась. Выше. Даже выше моего кабинета. Карабкалась, стиснув зубы, пока остальные вешали на тебя ярлыки. Так что не тебе меня осуждать. Ты ведь стремилась вверх не ради прибавки к жалованью. — Он выдержал короткую паузу. — Тобой двигала та же жажда.       Гермиона выпрямилась. Не от возмущения, а от потребности провести между ними черту.       — Нет. Мной двигало совсем другое. Не такие желания, какие были у тебя.       — Власть не раскладывается на оттенки, — пожал плечами он. — Она либо есть, либо нет.       — Тогда ты не понимаешь, о чём говоришь, — отрезала она, и голос её окреп. — Я рвалась туда не ради того, чтобы решать чужие судьбы. Не ради денег и не ради статуса. Я хотела приносить пользу. Помогать тем, кто не мог помочь себе сам. Это не жажда, Малфой. Это ответственность. И между этими вещами — пропасть.       Он смотрел на неё, и в его молчании проступило что-то почти задумчивое. Не насмешка — попытка понять. Эта женщина в грубом платье служанки говорила о власти как о служении.       Она закусила губу, и воспоминания о работе всегда больно отдавались в груди. Тупым, ноющим эхом, которое никогда не затихало до конца. Она всё ещё скучала по всему этому. Всё бы отдала, чтобы её завалило работой так, чтобы она, чтобы снова работать до изнеможения, а не всё это.       — Вот именно. Но, видимо, выше головы не прыгнешь, а в твоём случае ты лишь ниже упала, — он прошелестел это скорее как факт, чем оскорбление. И это она уже могла отличить. — Я променял артефакты на возможность менять реальность, — поправил он, и в его тоне не было самодовольства. — Артефакты не могут изменить мир, Грейнджер. Они лишь хранят историю. А законы творят будущее. — Он помолчал, проводя пальцем по корешку очередной книги. — Или ломают его. В зависимости от того, кто их пишет. Теперь я — тот, кто пишет.       — Но тебе это не нравится, — заметила она, и это не было вопросом.       — Мне нравится результат, — отрезал он. — А процесс... Процесс иногда напоминает ту самую общую столовую, в которую я никогда не спускался. Только теперь это не еда с отребьем. Это игры с шакалами, которые грызутся за каждую кость. И мне приходится сидеть с ними за одним столом. — Он наконец обернулся и посмотрел на неё в упор. — Зато теперь я решаю, кому какая кость достанется. И, поверь, это стоит того.       — Стоит? — эхом повторила она, недоверчиво сузив глаза.       — Стоит, — твёрдо ответил он, но в глубине его серых глаз мелькнуло что-то, чего она раньше не замечала. Что-то похожее на усталость. На застарелую, глубоко спрятанную боль. — Потому что, если не я, то кто-то другой будет решать. И этот другой может оказаться куда хуже меня.       Драко качнулся на носках, едва заметно, но она уловила. В этом движении не было ни лени, ни превосходства, как обычно. Скорее — потеря. Так переминаются с ноги на ногу перед закрытой дверью, в которую уже не войти. Он смотрел куда-то сквозь стеллаж, будто за стеклом витрины лежал не медальон, а его собственное прошлое.       — А сейчас? Твои обязанности иные?       — Да, иные, — произнёс он, и голос его приобрёл тот самый холодный, почти ленивый оттенок, от которого у неё всегда сводило внутренности. — Теперь моя работа куда серьёзнее. Или расписать, что я делал на прошлой неделе?       Его бровь подпрыгнула в намёке на усмешку, но Гермиона не отвела взгляда. Она не хотела давать ему повода продолжать, но и не могла заставить себя промолчать. Он воспринял её молчание как разрешение и, приблизившись к центру комнаты, неспешно провернул глобусный артефакт, что покоился на постаменте.       Тяжёлая сфера из драгоценных камней закрутилась под его длинными пальцами.       — Раньше власть принадлежала министру. Один человек, один каприз, одна ошибка — и всё рушится. Мы это уже проходили, — он говорил спокойно, почти менторским тоном, словно читал лекцию. — Теперь всё иначе. Теперь магический мир подчиняется не личности, а системе. Партия состоит из тринадцати чистокровных домов. Тринадцать голосов, тринадцать палочек, и ни одно решение не принимается единолично. Мы называем это Советом Статута, и его слово — закон.       Он остановил глобус, прижав палец к точке, где располагалась Британия.       — Каждый закон, который мы принимаем, служит одной цели: сохранить чистоту и порядок. Маглорождённые больше не допускаются к государственной службе. Их палочки регистрируются при въезде в магические кварталы, а разрешение на работу выдаётся только после проверки крови. — Он говорил об этом как о чём-то обыденном, будто зачитывал сводку погоды. — Мы запретили смешанные браки. Вернули квоты для чистокровных в Министерстве. Все, кто сотрудничал с прежним режимом, прошли через Комиссию по лояльности, и поверь, мало кто её прошёл.       Гермиона слушала, и каждое его слово ложилось на сердце холодным камнем. Он не хвастался. Не насмехался. Он просто описывал мир, который они построили.       — Министерство теперь — лишь исполнительный орган, — продолжил он, не глядя на неё. — Оно выполняет директивы Совета. Аврорат подчиняется напрямую партии. Пророк проходит цензуру. Школа Хогвартс больше не принимает маглорождённых — только чистокровных и полукровок с доказанной лояльностью семьи. Мы вернули величие, Грейнджер. То самое величие, которое такие, как ты, пытались разрушить своими реформами о правах эльфов и равенстве крови.       Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно только, как глобус медленно вращается на постаменте.       — Вот чем я занимаюсь, — подытожил он. — Создаю законы. Слежу за их исполнением. Решаю, кому жить, а кому — нет. Это не артефакты. Это не раскопки. Это власть, Грейнджер. Настоящая. И она не приносит удовольствия. Она приносит результат. Это всё же лучше, чем сидеть в пыльном кабинете.       — Но ты и сейчас сидишь в нём.       — Но не как простой служащий. — Он склонил голову набок, и в этом жесте скользнуло что-то почти высокомерное. — Есть разница.       Да. Разница колоссальная. Она прикусила губу, подавив в себе эту мысль. И всё же — зачем он привёл её сюда? Неужели решил поделиться частью себя, приоткрыть завесу, как приоткрывают крышку рояля перед тем, кто не умеет играть.       Раскрыть душу, которую она не хотела читать, но была обязана — чтобы узнать его ближе. Не ради сближения. Ради выживания. Как знать врага в лицо. Как составлять план по его устранению.       Она снова повернулась к ячейке с флаконом, и на мгновение ей показалось, что её отражение в тёмном стекле смотрит на неё оттуда. Именно от предмета из коллекции Малфоя.       — Я кое-что ещё тебе покажу. Думаю, ты придёшь в восторг.       В его зрачках заискрились блёстки. Острые, как слюда на солнце. Пока её лёгкие от этого предложения забились, словно табачная трубка: ни вдохнуть, ни выдохнуть до конца.       Драко подошёл к одному из стеллажей и провёл пальцем вдоль корешка, как выводя пароль по оси. Стеллаж со скрипом, просевшим в тишине, сдвинулся в сторону, обнажая тёмный проём тайного входа. Оттуда потянуло сухим холодом и чем-то ещё. Скорее запахом старого камня и застоявшейся тайны.       Гермиона потопталась на месте.       Ей хотелось спрятать руки в карманы, но у платьев служанки их не предусмотрели, и она стала расчёсывать внутреннюю сторону. Думала: если не спросит, что там за дверью, может, не придётся идти.       — Чего стоишь? Идём. Я покажу тебе кое-что.       Она видела лишь, как блеснул его перстень, зацепившийся за край дверного косяка, и тут же исчез, когда Малфой стал спускаться вниз. По тону его голоса — приподнятому, почти мальчишечьему — он был возбуждён, как зазывальщик на ярмарке, обещающий весёлый досуг.       И от этого контраста — его восторг и её страх — тело опустилось на градус ниже. Холод пробрался под косынку.       — Идём, Грейнджер. Спускайся живей.       Спускаться. Ниже. Ещё ниже первого этажа, на котором они и без того стояли. Сердце пропустило оборванный удар, как шаг в пустоту.       Гермиона повернулась, но прежде чем пойти, окинула взглядом комнату, будто прощаясь. Будто запоминала себя такой, какая она сейчас.       Там, внизу, могло быть всё, что угодно, и она не знала, выйдет ли оттуда прежней. Лицо в отражении ближайшего стекла показалось чуть оплывшим, уставшим. Она поправила косынку, заталкивая выбившиеся завитки внутрь, до боли туго.       — Да, иду…       Голос прозвучал бесцветно. Она сделала бы ещё шаг, но сквозь стеклянную дверцу витрины взгляд зацепился за зеркальце, что стояло на дальней подставке. Маленькое, овальное, в потускневшей серебряной оправе.       Оно смотрело на неё или ей казалось. Гермиона застыла на полушёпоте, чувствуя, как леденеют пальцы ног. Что-то в этом зеркальце было не так. Будто оно звало её.       Она бы прошла мимо — уже почти шагнула к проёму, — если бы не свои зрачки.       Теперь они были почти золотые. В отражении зеркальца вспыхнули два крохотных солнца, и она замерла, прикованная. Проморгалась почти сбивчиво, считая, что это искажение света, двойное стекло витрины, блик от лампы. Но нет. Зрачки горели ровным, тёплым золотом. Так блестит только то, что не может принадлежать этому миру. Что-то дорогое. Редкое.       Гермиона подалась вперёд, почти вплотную к стеклу. Ведь до зеркальца было ещё и стекло витрины, а свет от магических ламп мог искажать отражение, менять цвет глаз. Она цеплялась за это объяснение, как за соломинку. Но зрачки всё равно светились и от этого света внутри неё что-то сдвинулось, глухо, как тектоническая плита.       — Грейнджер!       Окрик Малфоя вырвал её из оцепенения, грубо, как выдирают клок волос. Нетерпеливый голос долетел снизу, с той самой тональностью гнева, которую она выучила наизусть. Он уже не просто звал. Он требовал. И медлить было нельзя.       Ведьма выбросила зеркальце из головы так же быстро, как увидела. Отвернулась и, подхватив юбки, поспешила к проёму. Множество факторов не давали ей считать, что зеркальце заметило её. Что оно будто напомнило о себе.       Скорее всего, обычный артефакт, каких у Малфоя сотни. Купил на аукционе ещё в школьные годы, повертел в руках, не нашёл ничего уникального. Красивая безделушка, насчитывающая столетия. Принадлежавшая великой династии волшебников, что давно канула в Лету.       И теперь это зеркальце — лишь остаток их величия и роскоши. То, что они не смогли унести на тот свет, было разворовано и распродано. А ей просто померещилось.       Но она всё же запомнила его.              Небольшое, овальное, с едва заметной потёртостью на ручке. Кажется, такие зеркальца обычно лежат на чьём-то туалетном столике, годами помня прикосновения тёплых пальцев. Она представила, как красавицы прошлого склонялись к нему перед балами, поправляя локоны, задерживая дыхание, прежде чем выйти в зал.              Оправа была инкрустирована мелкими камнями. Тёмными, почти чёрными, но на верхней дуге поблёскивала гравировка. Буква «Л». Выбита глубоко, с завитком, будто мастер нарочно украсил её, зная, что вещь достанется кому-то великому. В этом и заключалась вся его уникальность для незнающих: зеркальце стоило целое состояние, но при этом не имело ни капли магической силы как таковой. Ни для кого.              Вещица и правда была бесполезной.              Но лишь для чужаков.              Гермиона ещё секунду смотрела на него, чувствуя, как в голове что-то ворочается. Какая-то мысль, не готовая оформиться. Она не могла знать, кому оно принадлежало. Не могла знать, чьи глаза отражались в нём столетия назад. Но что-то тёплое и горькое одновременно шевельнулось в груди. То ли жалость к тем, кто его потерял, то ли смутное узнавание, которому не было объяснения.              А потом Малфой окликнул её снизу, и она поспешила вниз, оставив зеркальце в тишине витрины. Оно осталось стоять в полутьме, всё такое же бесполезное. Но буква «Л» ещё долго стояла у неё перед глазами, пока она спускалась по ступеням в холодную неизвестность.              Гермиона завернула за дверь и увидела, как каменные ступени уходят в узкую нишу подвала. В темноту, в неизвестность. Она начала спускаться.       Мысли, как мелкие пауки, расползались под кожей. Царапающие, суетливые, пробравшиеся в каждую клетку тела. От ступеней тянуло сыростью и чем-то застоявшимся. Так пахнет в погребах, куда годами не заглядывает солнце.       Ладонь сама нашла опору. Легла на металлические перила, что уводили во тьму, холодные и влажные на ощупь. Пальцы скользили по ржавчине, пока она задавала себе один и тот же вопрос: что там? Куда она идёт? Неужели сама засовывает голову в пасть тигру?       Но ноги не слушались. Они вели её вниз, подчиняясь какому-то древнему, кукольному инстинкту самосохранения наоборот. Вряд ли, если она не пойдёт, он потреплет её по макушке и отправит спать. Перед глазами пронеслось: его пальцы на её шее, толчок в спину. Где она уже не идёт, а летит вниз, пересчитывая затылком ступени.       С каждым шагом становилось холоднее. Будто она закапывала себя в мёрзлую землю. Слой за слоем, всё глубже. Там, внизу, её ждёт клетка. Или хуже — расплата.       Конечно, он не простил. Она помогла Астории скрыть измену и предала его. Такое не прощают. Ноги сами отпружинились, будто давя на невидимые тормоза. Назад, назад, вверх, к свету. Но страх, как она знала по себе, убивает быстрее. А она всё ещё была не той, что боялась и тряслась. Или убеждала себя в этом.       Сердце отбивало глухие удары под горлом, пока внизу стихали его шаги. Тусклый свет разгорался ярче, проступая из мрака, как жёлтый глаз хищника. Мрак наконец отступил, обнажив стены из грубого камня.       Она убедила себя: в тёмных темницах жертву не потчуют таким светом. Но бежать было некуда. Только вниз. Только к свету, который должен был принести мнимую безопасность.       Гермиона сошла с последней ступени. Воздух здесь был плотным, спёртым, но не ледяным. И прежде чем поднять глаза на Малфоя, она услышала его голос, который эхом разлетелся по подземелью.       Гермиона замерла на пороге, но Малфой уже повернулся к ней. С лёгкой, почти издевательской улыбкой, в которой, впрочем, не было обещания немедленной расправы.       — Грейнджер, если ты переживаешь, убью ли я тебя тут… То хочу обрадовать: нет.       Он развёл руками, как фокусник, закончивший иллюзию на сцене. Жест вышел почти торжественным, и от этой неожиданной театральности у неё внутри что-то оборвалось от непонимания.       — Оглянись. Здесь мало чем можно навредить.       Она завертела зрачками. Книги. Много стеллажей, заставленных книгами и картинами. Она прошлась вдоль ближайшей полки, заглядывая в просветы между стеллажами.       Девушка двигалась дальше, исследуя его комнату в комнате, что уходила всё глубже и глубже в толщу земли, в личный слой его души, о котором она и не подозревала.       С каждым шагом она всё острее понимала, как долго и глубоко сидело в нём это увлечение — собирать что-то уникальное. Не просто артефакты ради власти, не просто трофеи ради статуса, а то, что было создано руками тех, кого он должен был презирать.       Это не было мимолётной прихотью, бунтом или показной коллекцией для избранных гостей. Это было тщательно, по крупицам выстроенное убежище, в котором каждый предмет дышал историей. Она заметила, как любовно расставлены книги. Не по размеру или цвету обложки, а так, будто каждая занимала своё, давно предназначенное ей место. Сказки, романы, философские трактаты, поэзия маглов — они говорили на разных языках, но здесь обретали общую целостность.       И Гермиона, всё ещё не в силах подобрать слова, осознала, что стоит в самом центре не просто коллекции, а чего-то гораздо более личного.       Драко Малфой годами прятал это место от чужих глаз и, возможно, от самого себя. А теперь привёл сюда её — Гермиону Грейнджер. Живой парадокс его мира.       Гермиона медленно обвела взглядом стеллажи, чувствуя, как слова застревают где-то между горлом и языком.       — Это всё…       — Магловское, — закончил он за неё, и в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Только констатация факта. — Ну, как, впечатляет?       Она всё ещё не могла оторвать глаз от книг. Её пальцы сами потянулись к знакомым корешкам, и она замерла, не решаясь коснуться.       — Ещё бы, — выдохнула она, еле перебирая языком слоги.       Она крутанулась на месте, и только теперь заметила: на корешках — знакомые имена. Диккенс. Остин. Толкин. Сервантес. Это и правда была магловская литература. Написанная величайшими авторами на разных языках, привезённая с разных точек мира.       — Но… как такое возможно?       Теперь она по-новому оглядела его. С головы до ног, стараясь вглядеться в того Драко Малфоя, которого, казалось, знала вдоль и поперёк.       Но он отвёл лицо. Оглянулся, проверяя, не проступило ли в комнате что-то лишнее. Или не проступило ли что-то лишнее на нём самом. То, что не предназначалось для её глаз. Но она уже увидела. Для него это было больше, чем просто коллекция. Это было обнажение.       Гермиона не могла найти слов. Она считала бы это странностью даже большей, чем если бы он приковал её к батарее. Она ожидала ужаса. А вместо этого получила нечто, что совершенно не сочеталось с образом жестокого ненавистника маглов. Тот, кто принимал законы, выгоняя маглорождённых из своего мира. Кто кошмарил и помогал решать вопросы угнетения целого класса. Этот человек собирал магловское искусство.       Она стояла среди стеллажей и чувствовала, как рушится ещё одна стена — не его, а её собственного понимания. Малфой оказался сложнее, чем она могла вообразить. И это пугало сильнее угроз.       — Тебя интересует, почему я храню всё магловское здесь, у себя дома, пока сам лично подписывал указ, чтобы таких, как ты, выгнали из Хогвартса?              Он заложил руки, скрещивая их на груди, и не ждал её ответа. Она видела по его лицу: он сам собирался ответить. И ей оставалось лишь слушать.              — Потому что искусство не знает границ, — произнёс он, и слова упали в тишину подвала, как капли со свода, — кроме тех, что ставят ему бездарность и предрассудки.              Гермиона напряглась. Где-то в глубине сознания всплыла строчка — она могла бы вспомнить, какому автору принадлежат эти слова. Но по тому, как Драко процитировал это, почти небрежно массируя плечо, было ясно: вероятно, это был магловский поэт. И он знал это. Он знал, что цитирует магла.              — Это, кажется, Оскар…              — Уайльд.              — Никогда бы не подумала, что ты можешь произнести нечто подобное.              — Я умею удивлять, — его прищур, и полуулыбка, едва заметное движение бровью почти обезоружил её, — Ну, думаю, ты и так это знаешь.              Она не дала себе улыбнуться в ответ. Вместо этого обвела рукой стеллажи, задерживая ладонь в воздухе над корешками:              — Но всё это создавалось маглами. Теми, кого ты презираешь. Считаешь приматами, не способными даже огонь зажечь.              — Ну, не настолько, Грейнджер. — Он облокотился плечом о стеллаж. Дерево чуть скрипнуло под его весом. — У крови есть разновидности. А у искусства — нет. Оно либо трогает, либо нет.              Гермиона замерла, всё ещё чувствуя, как его слова оседают в воздухе. А потом медленно, почти неосознанно, расправила плечи — не как служанка, не как пленница, а как та, прежняя Гермиона Грейнджер, которая всегда знала, что ответить. Она подняла на него глаза и произнесла спокойно, с той внутренней силой, что не нуждалась в крике:              — Тогда у меня тоже кое-что есть. Искусство — это передача чувств. А у чувств нет национальности. Как и у крови — разновидности.              Он приподнял подбородок, разглядывая её с новым, почти профессиональным интересом.              — И чьи это слова?              — Одного русского поэта. Но его имени ты вряд ли знаешь.              Она позволила себе развернуться пока юбка подхватилась лёгким полукругом. Но прошлась чуть дальше вдоль стеллажа, будто закончив разговор. Ей хотелось наслоиться на этот момент, вдохнуть прошлого, магловского воздуха.              — Ну, так кто? — Он оттолкнулся от полки и зашёл за неё полукругом, мягко, но неумолимо отрезая ей путь дальше по его территории. — Я многих русских поэтов знаю.              — Лев Толстой, — ведьма сложила руки перед собой, повторяя его собственный жест, и подавила порыв приподняться на носки, чтобы быть хоть немного на его уровне.              Он помолчал, перекатывая незнакомое имя на языке.              — Да. Я и правда, не знаю такого.              Она фыркнула сквозь нос. И проглотила своё грейнджеровское «а я же говорила», уже готовое сорваться с языка. Сдержалась. Но внутри что-то всё равно дрогнуло: он признал своё незнание. Просто. Без вызова. Без иронии. И от этого стало почти не по себе.              Их зрительный контакт прервал шорох наверху. Гермиона машинально задрала голову, упираясь взглядом в низкий каменный потолок. Звук был глухой, но отчётливый: тяжёлые шаги, кряхтение, скрежет передвигаемой мебели. Фло.              Она уже узнавала этот голос без слов. Старая служанка двигала что-то массивное, потом затихла, и сверху донёсся чих — сухой, старческий, — а за ним сам себе адресованное: «Будь здорова, дорогая». Слышимость здесь была поразительной. Фло словно находилась не за каменными сводами, а прямо за тонкой перегородкой. Она буквально была рядом.              Гермиона опустила взгляд и вспомнила: сегодня Фло должна была заняться уборкой хозяйского кабинета. Того самого, что находился прямо над ними. Кабинета Малфоя. Вернее — кабинета, что прежде принадлежал покойному Люциусу.              Опустив глаза, она встретила его взгляд. Он все это время наблюдал за ней. За тем, как двигалась её шея, длинная и незащищенная, показавшаяся из-под косынки куда более изящной, чем он мог предположить. Гермиона ощутила этот взгляд кожей.              Гермиона медленно подняла бровь. Он явно умел цеплять её любопытство. Как наживкой, от которой она не могла отказаться, даже если бы хотела. И хоть она всеми силами пыталась не показать интереса к нему, к его тайнам, к его миру, эта фраза заставила её податься вперед.              — Почему я слышу всё, что происходит в комнате наверху? — спросила она, прищурившись.              — Потому что здесь отличная слышимость, — произнёс он, не отводя глаз.              Но её такой ответ не устроил. Она слишком хорошо знала этот дом. Кабинет Драко, и кабинет его покойного отца были наложены мощные заглушающие чары, не позволявшие подслушивать снаружи.              Она сама не раз убеждалась в этом, когда к Драко приходили коллеги: он закрывал дверь, активировал заклинание, и с той стороны нельзя было услышать даже звук взрыва в комнате. Тогда почему сейчас она слышит Фло так отчётливо, будто сама находится в той комнате?              — Это комната вроде Выручай-комнаты, с теми же чарами, и поэтому здесь есть слышимость в комнату наверху? — спросила она, сведя брови.              — Почти угадала, — уголок его губ дрогнул. — Здесь использован похожий принцип, но не совсем. Это сложнее. Я создавал эту комнату сам, когда был ещё подростком. Накладывал чары послойно, как паутину. — Он провёл пальцами по каменной стене, и под его прикосновением на мгновение проступила тонкая серебристая нить, тут же погасшая. — Видишь ли, Грейнджер, эта комната была задумана как убежище, где я мог прятать то, что не должен был коллекционировать. Книги, артефакты — всё, что отец сжёг бы не глядя. Но ещё тогда я вплёл в неё и другое заклинание — что-то вроде обратного заглушающего купола. Оно не пропускает звуки наружу, но при этом доносит до меня всё, что происходит в кабинете наверху.              Он говорил об этом с пугающей откровенностью, без тени смущения или раскаяния. Просто объяснял, как работают его чары, и она видела, что это не допрос. Это приглашение.              — Значит, ты подслушивал за отцом?              Её вопрос застал его врасплох. Он поправил чёлку, будто загораживая лицо, и на мгновение отвёл глаза. Но она заметила: он не разозлился. Скорее, сдержал усмешку, не желая показывать, что она снова попала в точку.              — Что смешного? — нахмурилась она.              — Эта комната создавалась не для этого, — ответил он, всё ещё пряча улыбку. — Прослушка была побочным эффектом при наложении чар. Не более.              Но Гермиона не могла поверить, чтобы ребёнок, создавший такую сложную магию, ни разу не воспользовался её случайным свойством. Она и сама в его возрасте — разве удержалась бы? Она смотрела на него и видела не хозяина поместья, а мальчишку, который прятал книги от отца и, возможно, мог услышать, о чём говорят в кабинете наверху.              Драко перехватил её взгляд и выпрямился, будто его поймали с поличным. Честность, с которой он только что говорил, всё ещё висела в воздухе, и он не стал её разрушать новой ложью.              — Ладно, — признался он тихо. — Пару раз. Только в детстве. Когда боялся, что отец узнает про книги, — он кивнул на стеллажи. — Но ничего интересного я так и не услышал. Только скучные разговоры о политике.              Звук наверху прекратился. Даже возня тряпки о половицы, даже шарканье грубых подошв Фло — всё смолкло. Служанка ушла из кабинета, и тишина в подвале стала вдруг оглушительной, плотной, как вата.              Гермиона не знала, что говорить. И как реагировать — тоже. То, что он привёл её сюда, что показал это. Всё своё тайное, глубоко личное, спрятанное от всех. Это наталкивало на неожиданную мысль: он не собирается расправляться с ней. По крайней мере, не сейчас.              На краткий, шальной миг пронеслась ещё более дикая догадка — а не её ли поцелуй так расположил его? Но она тут же одёрнула себя. Нет. Бред.              Этот маг не поддаётся исправлению. Просто в его изломанном мире он, возможно, думает, что так — книгами, тайнами, проблесками себя — сможет убедить её в чём-то. Или это была игра, правил которой она не знала.              Она крепко стояла на ногах. Или просто закрывала глаза, не видя, как земля под ними давно осыпается.              Потому что слова, что вырвались сами, не давая ей подумать дважды, прозвучали прежде, чем она успела их остановить:              — А можно мне взять почитать?              Никогда бы она не подумала о себе, что окажется способной обнажить зубы перед ним — не в оскале, а в улыбке. Слабой, засахаренной, той самой, которую он мог бы счесть жалкой или услужливой. Только бы получить книжку. Как же она её хотела. Любую. Магловскую, магический трактат, что угодно.              Из библиотеки поместья ей запрещалось брать книги, и она знала: там он вряд ли разрешит. Но здесь, в этом странном подвале, среди его личного, можно было попытать удачу.              Она почесала локоть, не зная, плюнет он в неё или согласится. Он тяжело сглотнул, будто принимая решение. Но каким бы ни выглядел, он протянул руку — жестом, разрешающим ей пройтись и выбрать:              — Можешь. Раз так хочешь.              — Прям любую?              — Прям любую, — парень чуть склонил голову, и голос прозвучал мягче, чем ей доводилось слышать за все эти месяцы.               Она ощутила, как на спине прорезаются крылья. Они не подняли её, не оторвали от пола, но могли бы вспорхнуть, поднимая пыль с каменного пола. Он разрешил. Она не удержалась и сложила руки в замок перед грудью — почти по-детски, — но спохватилась, тут же разжав их.              — Выбери любую, по-быстрому. Я тороплюсь. — Он задержал дыхание, и она услышала это по тому, как изменился воздух вокруг. — Но учти.              Его слова затормозили её пальцы. Те, что уже перебирали корешки, как пианист клавиши.              — Читать её ты будешь мне.              Она замерла, не оборачиваясь. Пальцы остановились на книге в потёртой синей обложке. По спине пробежал холодок, но на этот раз — не от страха. От нового, незнакомого ощущения. Он ставил условия. Не дарил, не откупался, не третировал. Он делился. По-своему. Через текст, голос, присутствие.              Гермиона тут же отвела глаза и заметалась взглядом по полкам. Уже быстро, жадно, будто боялась, что он передумает раньше, чем она успеет выбрать. Пальцы уже скользили по корешкам, когда одна книга сама выпирала из общего ряда. Это была синяя обложка, потёртая на уголках.              Она вытянула её. На корешке прочла: Льюис Кэрролл. «Алиса в Стране чудес».              Дыхание перехватило. Не здесь. Не у него. Эта книга была её детством. Теплом маминых рук, обнимавших её перед сном, пока папа переворачивал страницы, чуть шепелявя на смешных репликах. Она знала её вдоль и поперёк, дочитывала до дыр в обложке и заклеивала скотчем, лишь бы сохранить.              Уже потом, узнав о школе волшебства, она стояла на перроне девять и три четверти и ощущала себя Алисой, падающей в кроличью нору.              Чудаковатый мир распахивался перед ней, незнакомый, манящий, пугающий. И она верила: чудеса заполнят её жизнь так же, как заполняли воображаемый мир Алисы. Порой ей даже казалось, что Кэрролл написал эту историю про неё. Что она — та самая девочка, которая сразится с драконом и спасёт магический мир.              Чеширский кот, Шляпник, говорящие цветы. Всё это было её личным фольклором. Она сравнивала друзей с ними, мечтала о своём Безумном чаепитии, верила, что нет ничего невозможного. И сейчас, стоя в подвале у Малфоя, чувствуя под пальцами всё ту же вытертую обложку, она поняла: эта книга — проводник. Не просто в мир магии, а в ту Гермиону, которую она почти потеряла. Ту, что не боялась. Ту, что верила.              Конечно, она могла бы выбрать что-то новое, неизведанное, что утолило бы книжный голод этих страшных месяцев. Но взяла именно её. Детскую сказку. Потому что именно сейчас, на дне, ей нужна была не информация. Ей нужна была надежда. Напоминание, что она это всё ещё Алиса. Что девочка, упавшая в нору, способна сразить дракона. И спасти не только свой мир, но и себя.