Часть 18

      Драко стоял на подиуме перед высоким зеркалом в тяжёлой золочёной раме, а у его ног суетился скрюченный портной.       Маленький человечек то поднимался на цыпочки, то припадал к самому полу, подхватывая левитацией бесконечные костюмы, одну ткань за другой, один цвет за другим. Его голос сочился лебезящей слащавостью, а голова то и дело выворачивалась под неестественным углом, пытаясь угадать, какая гримаса господина будет означать одобрение.       — Это сделано из кожи гарпийского дракона, — прошелестел портной, и в его голосе звучал почти религиозный трепет. — На её изготовление уходят десятилетия. Создание такой кожи требует долгого вымачивания, только представьте себе, в специальных эссенциях...       Драко резко взмахнул рукой, обрывая его на полуслове. Портной осёкся, поняв всю тщетность своего лебезящего монолога, но тут же исправился, заулыбавшись ещё шире.       — Что и создаёт тот уникальный уровень качества и, главное, защиты, столь необходимый для таких почтенных высокопоставленных лиц, как вы. Вам нравится, господин?       Заказчик не удостоил его ответом. Он лишь наклонил голову, разглядывая в отражении своё облачённое в эксклюзивный наряд тело, и обратился совсем не к портному.       — Как тебе? — голос Драко прозвучал почти равнодушно, но в глубине его таился привычный поиск одобрения.       За его спиной, величественно расположившись на кушетке, сидела Нарцисса. Длинный рукав её платья струился, как чёрный водопад, растекаясь по старинному дивану.       Она чуть склонила голову, её губы дрогнули, совершая почти неуловимую дугу из стороны в сторону. Она указала сыну повернуться.       Драко подчинился, сделав ещё один короткий кивок, выдав этим торопливое желание немедленно соскочить с подиума и перестать быть манекеном.       Нарцисса, всегда знавшая, как претили сыну эти примерки, наконец вынесла вердикт:       — Думаю, тебе идёт этот сливовый.       — Мне идёт чёрный, мама, — в его интонации послышалось с трудом сдерживаемое раздражение. — А в чём я выйду на светский вечер, разницы не имеет. Всё равно мой статус покажет не драконья кожа, как её...       Он не глядя на портного поднял руку, щёлкая пальцами, чтобы тот помог закончить мысль.       — Гарпийская, господин, — услужливо подсказал тот.       — Вот. Хоть какая.       Нарцисса привстала с кушетки. Всего одно плавное движение — но от него повеяло холодом. Она сделала пару шагов к сыну, и её каблуки приглушённо зацокали по паркету. Она приближалась неспешно, грациозно, но Драко слишком хорошо знал этот взгляд. Нарцисса уже искала причину его раздражения.       — Выбери чёрный, если хочешь. В конце концов, мы всегда можем найти другого портного, если тебе ничего не подходит.       При этих словах скрюченный человечек, застывший с очередным костюмом в руках, побледнел до цвета прогорклого воска. Его губы задрожали, сложившись в мольбу, но он не проронил ни звука. В этот самый момент Драко, не в силах больше выносить этот фарс, резко спрыгнул с подиума и, не глядя, указал портному на лацкан куртки.       — Расстегни, — бросил он отрывисто, ткнув пальцем в сторону витиеватых металлических застёжек на себе.       Портной молча засуетился, колдуя своей короткостриженой палочкой так быстро, что искры летели. Он действовал молча, понимая: ещё одно слово, и он лишится не только заказа.       — Да, выберу чёрный, — как-то отстранённо закончил Драко.       Его взгляд снова уплыл куда-то мимо зеркала, и это не укрылось от матери.       Нарцисса остановилась за его спиной и сложила руки перед собой так, что они почти целиком исчезли в длинных кружевных рукавах. Её голос стал тише, но в нём зазвучала сталь обращаясь к портному.       — Оставь нас.       Человечек замер лишь на долю секунды, а затем с невероятной скоростью и сноровкой собрал свои манатки в левитирующий саквояж. Отвесив глубочайший, почти раболепный поклон, он попятился к двери, не смея разогнуться или повернуться спиной к господам, и через мгновение испарился. Дверь с мягким, но окончательным стуком закрылась, оставив мать и сына в гулкой тишине.       Она не прикоснулась, но её присутствие за спиной ощущалось почти физически. Нарцисса подплыла ближе, пока Драко затягивал пояс брюк и заправлял края белой хлопковой рубашки. Он не оборачивался, но чувствовал её взгляд.       Мать.       От неё не скроешься. Какие бы бури его ни колыхали, Нарцисса всегда умела читать его по одному едва заметному движению зрачков. Как это работало, Драко не понимал.        Она чуяла ложь, даже когда отец приказывал не жаловаться матери, считая это качеством труса и жалкого нытика. Драко слушался, держа лицо, приучая себя к маске. Но стоило матери приблизиться, и с другого конца коридора она уже знала: с ним что-то не так.       Она была его наставником и опорой, особенно теперь, когда дом лишился отца. Драко всё ещё больно переносил эту утрату. С ним он не был так близок, как с матерью, не доверял всего, не показывал уязвимость. Но отец сумел посадить в нём уважение, такое, что не ломалось никакими внутренними противоречиями.       В груди распирало. Делиться с матерью искренними переживаниями он не мог. Но Нарцисса будто знала. Или была уверена, что знает.       — Ты сомневаешься насчёт предстоящего брака с Офелией Нотт?       Она подняла тему, которую, как считалось, им больше не придётся касаться. Они ведь уже всё обговорили. Партия была выгодной. Позор, оставленный Асторией, требовал смывания, и чем скорее, тем лучше.       — Я так и не узнала, что ты о ней думаешь, — Нарцисса виновато отступила на шаг, грациозно проплыв к окну, пока Драко скрылся за ширмой.       Из-за плотной шторки доносился его ровный, ничего не выражающий голос. Даже когда он прошипел что-то сквозь зубы, не сразу найдя куртку, в которой явился изначально, голос не надломился. Он не позволил ему надломиться. Ни единой трещины, которую мать могла бы прочесть. Но миссис Малфой слишком хорошо знала сына.       — Мне очень важно знать твоё мнение, Драко. Как тебе она? По мне, так отличный союз. Умная, образованная, чистокровная волшебница. Дочь одного из богатейших людей магической Британии, Эверсена Нотта, который заседает в Совете. Их род не уступает нашему ни по влиянию, ни по состоянию. Этот брак укрепит наши позиции среди тринадцати и сделает союз двух великих домов нерушимым. Кажется, именно то, что и требуется.       Драко вышел из-за ширмы, полностью вернув себе безупречный, надменный вид главы дома.       — Образованная и чистокровная. То, что и требуется, а больше и не нужно, — согласился он, и слова прозвучали как отработанный пароль.              Не было ни дня, чтобы он не согласился с ней. Мать всегда, казалось, знала, чего он хочет, и главное, всегда была на его стороне. Именно поэтому они не только не растеряли влияние после падения Реддла, но и сохранили его, приумножив.       — Она молода и здорова, как и её удачное положение в обществе. Отличная партия, — продолжил он, и это прозвучало как резолюция. — Ты права, мама.       Нарцисса с чуть приоткрытым ртом приняла поддержку сына. Из всех кандидаток, что она ему советовала, они сошлись на одной.       — Думаю, породниться с Ноттами будет вполне приятным бонусом, — добавил Драко, но в его голосе не было слышно торжества. Скорее констатация факта.       — Она его?.. — уточнила Нарцисса.       — Кузина. Офелия приходится Теодору кузиной, — закончил за неё Драко и бросил быстрый, почти неуловимый взгляд в зеркало, в котором чётко отражались два безупречных силуэта.       — В школе, кажется, вы не были близки с Ноттом, особенно после войны, — произнесла Нарцисса, и в её голосе скользнуло лёгкое, почти неуловимое сомнение. — Но, судя по тому, что ты выбрал его кузину, все обиды в прошлом.       Драко вскинул подбородок. Его ответ прозвучал ровно, почти лениво, но в нём чувствовалась та же сталь, что когда-то ковала слова его отца:       — Да. Какая разница, что было в школе. Тогда мы были детьми. Теперь я вырос. И теперь я выбираю не друзей, а союзников. Тех, кто будет полезен.              Нарцисса едва заметно поджала губы, не от неодобрения, а от того особого удовлетворения, которое испытывает мать, слыша в устах сына собственные уроки.       После войны многое переменилось. Нотты, Гойлы, Монтегю, все те, чьи отцы гнили в Азкабане или увернулись от правосудия, ополчились на Люциуса. На того, кто, по их мнению, был на свободе лишь потому, что вылизывал задницы. А Драко, наследник этого «предателя», стал мишенью для плевков. Трус. Скользкий слизняк. Мальчишка, прикрывающийся папочкиными деньгами.       Время шло. И Драко Малфой показал, что они ошибались. Теперь не он был тем, в кого плюют. Он был тем, от кого ищут одобрения.       — Дом Ноттов, — продолжил он, поправляя манжеты, — уже поняли, что выгоднее стоять рядом со мной, а не против меня.       Нарцисса улыбнулась, той тонкой, как лезвие, улыбкой, которая появлялась у неё всякий раз, когда она видела в сыне воплощение всего, чему учила. Он был рождён для этого. И она знала это лучше всех.       И вдруг в нём что-то дрогнуло. Впервые он не мог рассказать матери, что тревожило его. Впервые не знал, как она отреагирует. Вероятно, не так, как он ожидал от той, что всегда была на его стороне. Он рос с полной уверенностью, что если не отец, то мать прикроет его спину.       Эта женщина взращивала в нём качество полной, абсолютной вседозволенности, но при этом воспитывала в чётких границах аристократического воспитания. С извращённой моралью, присущей магам, выбравшим сторону Тёмного Лорда, но всё же с границами.       Она презирала мужчин, что выставляли напоказ свою похоть, или тех, кто опускался до убийства ради развлечения. У неё были свои принципы. Но они никогда не касались сына. Для него запретов не существовало.       Когда Астория пыталась спорить с ним, Драко быстро напоминал ей о правилах их мира. Но Астория не злоупотребляла этим, в целом оставаясь послушной женой и знала своё место.       Порой Драко и сам не мог понять, что же он должен сделать такого, чтобы заслужить тот осуждающий взгляд матери, что пристыдит его. Или всё же знал. Мараться с грязнокровкой?        Вероятно, это. Когда мать видела его с Гермионой, он был груб и резок, как всегда. Нарцисса никогда не останавливала его, не упрекала. Порой Драко казалось, даже измени он Астории или наплоди бастардов, мать бы не осудила. Потому что это его право. Главное, чтобы её сын был здоров, а дом процветал, как и положено великой династии.       Именно эта незыблемая уверенность в его непогрешимости сейчас мешала ему открыть рот. Он не мог сказать матери, что та, кого он должен презирать, занимает все его мысли. Это была бы первая трещина в их идеальном союзе. И он боялся увидеть в её глазах не гнев, а что-то худшее — разочарование.       Нарцисса скользнула взглядом по лужайке за окном, идеально выстриженные кусты, ни одной лишней веточки, и неслышно приблизилась к сыну. Она была ниже его, но в том, как она встала рядом, не было слабости.       Драко пошёл в отца, такой же высокий, статный, с той же линией подбородка. Мать оглядела его, и на миг в её глазах промелькнуло что-то далёкое, почти девичье. Молодость. Тот самый момент, когда она получила самого завидного жениха.       Вспомнила свою гордость. Косые взгляды завистниц, следивших, как она выходит замуж за Люциуса. Её второсортные сёстры, как бы она их ни любила, всё равно оставались конкурентками в мире, где удачный брак был единственным способом показать себя. Где карьера, увлечения, желания, всё, что позволялось другим, для дамы её положения было закрыто.       Она поправила сыну воротник, одно точное, почти неуловимое движение, и одарила его той материнской гордостью, тем приливом любви, который не описать никому, кто не стоял на её месте.       — Если бы наш отец был здесь, он бы гордился тобой, Драко. Я горжусь тобой и всегда буду гордится.       Он слышал эти слова много раз. Но сейчас они были иными, не дежурная похвала, не светский ритуал, а нечто глубокое, проникающее до самого дна. То, что сидело в матери годами и редко прорывалось наружу.       Она всегда показывала свою любовь, жестами, делом, присутствием. Но словами, и воспоминанием об отце, о котором она почти не говорила, скорбя иначе, этим она делилась скупо.       Она нежно развернула его за плечо и теперь стояла за его спиной. Два силуэта отразились в зеркале, мать и сын.       — Жаль, Люциус не видит, чего ты достиг. Какого сына мы с ним воспитали. Я всегда знала, что ты будешь защитой и хранителем нашего дома. Как и полагается, — Нарцисса чуть сжала ладони на его плечах и замерла, словно на последних словах ей не хватило воздуха. — Я хочу, чтобы ты помнил всегда: даже тот позор, что случился в нашем доме, что замарал его… мы исправили. Мы смогли показать, что наш дом силён. Что тогда, что сейчас. Даже если он марается со всякой грязью.       Она не уточняла, о какой грязи говорит. Но Драко и сам знал. Астория.       И ещё кое-кто, та, о ком с матерью он не говорил никогда. И сейчас, глядя в зеркало, он видел не только свою безупречную мать, но и что-то в её лице, чего раньше не замечал.       Или просто возраст, который она так искусно прятала за баночками дорогих зелий. Она стояла за его спиной. Его защитница. Его опора. Его вечный страж.       Драко поднял подбородок с той же грацией, что передалась ему от отца.       — Скажи, мама, вы с отцом часто ругались?       Он и сам не мог ответить, почему спросил именно сейчас. Он знал, что у родителей бывали небольшие недопонимания, но без открытых конфликтов.       По крайней мере, он их не помнил. Или их почти не было. Или Нарцисса умело прятала разногласия от сына.       Он вырос с чётким убеждением, что между отцом и матерью всегда царило согласие.       Нарцисса отвела глаза, будто вспоминая что-то давно забытое, и побарабанила пальцами по локтю сына.       — Конечно, как без них. Разве существует идеальный брак? Думаю, ответ — нет. Мы с твоим отцом могли расходиться во мнениях, но всегда умели прийти к общему компромиссу.       Она улыбнулась чуть шире, и от этой улыбки Драко вдруг почувствовал фальшь. Но проигнорировал. Вряд ли мать станет говорить об отце плохо, даже если когда-то не соглашалась с его поступками. Она никогда не позволяла себе бросить тень на память Люциуса.       — Но мы всегда умели справляться с разногласиями, Драко. И главное — всегда стремились сохранить семью, сохранить наш дом. — Теперь она смотрела только на сына, не пряча глаз. — Я безмерно уважала твоего отца, что бы между нами ни происходило. Брак — это не только чувства. Это труд. Это обязанность перед родом.       Нарцисса обвела тонкими пальцами лицо сына, убирая пряди, что скрывали его глаза, такие же серые, как у покойного мужа.       — Но я уверена: ты сможешь найти свою половину. Ту, что будет уважать и любить тебя так, как и следует твоей будущей супруге.       Нарцисса провела ладонью в кружевной перчатке по спине сына и заговорила, глядя только в сторону их отражения.       — Помни, что я всегда поддержу тебя. Ты можешь обратиться ко мне с чем угодно.       Драко не двигался, но кивнул. Так же, как в детстве, когда ещё мог доверять ей всё. Кроме того единственного секретика, что теперь поедал его изнутри.       — Я всегда выслушаю, если захочешь поговорить. Особенно сейчас, когда в нашем доме произошло такое. Нести этот груз одному слишком тяжело.              Она улыбнулась той самой улыбкой, с которой всегда была на стороне сына, даже когда должна была поддерживать его отца.       — Всё в порядке, мама. — Он накрыл её руку своей. — Тебе не стоит переживать. Наш дом выдерживал и не такие испытания. Это лишь закаляет его.       — Ну разумеется, — она поджала губы и позволила себе выдохнуть, когда сын наконец успокоил её тревогу.

***

      После того как книга согрелась в её руках, та самая, взятая у Малфоя, ощущение было странным. Будто она держала частичку чего-то опасного. Ядовитого.       Но вместо того чтобы отбросить, она прижимала её к груди, исследуя пальцами потёртую обложку, как исследуют запретную находку. Осторожно, боязливо, но с неутолимым любопытством.       Особенно после того, куда он её пустил.       Вместо ожидаемой расправы, вместо гнева, унижений, всего, на что она мысленно уже настроилась, маг проявил противоположное. Он не затравил её, не уничтожил морально. Он показал подвал. Книги. Магловское искусство. Часть себя, которую она не должна была видеть. Обнажил душу перед той, перед кем обязан был стоять в броне. И это не укладывалось в голове.       Гермиона не хотела думать об этом, но мысль пробивалась, как сорняк сквозь асфальт: он проявляет нечто сравнимое с симпатией. И теперь она не знала, как интерпретировать его выходку.       Будто из стены их вражды вытащили первый кирпич. Но стена всё ещё стояла. Устойчиво. Глухо. Она убеждала себя в этом, переворачиваясь на бок и чувствуя под головой твёрдый корешок.       Так вот как он получил Бузинную палочку? Консультант в отделе по защите от тёмных артефактов. Этажом выше. Тот, кто изымал опасное и редкое, изъял и самое могущественное. Починил. Присвоил.       Всё сходилось в её голове, как детали механизма, но этот механизм не пугал, а завораживал. Она не хотела заполнять мысли только им, но в этой каморке не могла думать ни о ком другом. Хоть и понимала: стоит начать видеть в нём что-то помимо жестокости и бесчеловечности, и она проиграет.       Она всеми силами латала стены. Но не замечала, как уже размышляет о нём больше, чем о себе. Больше, чем о своём положении в поместье. Она будто собирала шарики ртути, маленькие, блестящие, текучие, пытаясь сложить из них его образ. И не понимала, что давно вдыхает пары. Что уже травится. Медленно. Сладко. Неостановимо.       Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. Книга лежала на груди, как щит. Но щит этот был из бумаги, и она знала: против той силы, что исходила от него и теперь поселилась внутри неё, он не спасёт.       С исчезновением Астории и её детей воздух в доме переменился. Не просто стал тише, он будто сгустился, приобрёл иной привкус, и Гермиона не могла понять, рада этому или нет.       Астория была той, кто, возможно, могла бы её защитить. Или она сама так себя настраивала, что Астория на её стороне.       Теперь её не было, и хоть Гермиона старалась думать о ней равнодушно, как о той, что не имела к ней прямого отношения, всё равно переживала. Что с ней? Где она? Как Малфой или его мать с Лестрейнджем расправятся с ней?       Это было одно из тех качеств, что въелись в душу намертво: переживать за всех, пропускать через себя. Даже тех, кто не просил. Даже тех, кто, возможно, и не заслуживал.       На прошлой неделе она невольно подслушала разговор Нарциссы с её подругой. Фло отправила её натереть перила в смежном коридоре, и до Гермионы долетали обрывки фраз, достаточно, чтобы понять главное: мать не теряет времени. Подбирает сыну хорошую партию, смывая позор, что мог лечь на их дом.       Нарцисса была из тех, кто заботится о статусе дома и о счастье сына, причём в её понимании эти два понятия сплетались в одно.       А уже вчера состоялся ужин с некой ведьмой из знатного рода, прибывшей с родителями для знакомства. Вероятно, Малфой уже выбрал себе невесту.       Гермиона прислуживала за тем ужином. Подавала блюда, отступала в тень, прятала лицо под косынкой, пока гости даже не замечали её. Она не знала имени этой ведьмы и видела её впервые. Но длинный разговор в кругу богатейших волшебников, обмен любезностями, то, как Нарцисса одобрительно кивала, а Драко ни разу не нахмурился, всё говорило яснее слов. Он сделал выбор, пригласив её сюда.       Позже Гермиона услышала от Фло, как та обмолвилась, вытирая фарфор: «Хозяин с новоиспечённой гостьей пробудут у себя до позднего». И эта фраза засела в голове, как заноза.       Она не хотела знать, о чём они говорят за закрытыми дверями. Заставляла себя не думать. Просто останавливалась на факте: в доме может появиться новая хозяйка, и так скоро.       Страх, что та окажется куда злее Астории, холодил внутренности. Тем более Малфой проявлял к ней, к служанке, к грязнокровке, нездоровый интерес. И теперь этот страх накладывался на прежний, как новый отпечаток: быть той самой задушенной служанкой от ревнивой супруги.       Как очередное препятствие, которое попросту устранят. Без шума. Без суда. Просто перечеркнут, как ошибку в расчётах.       Гермиона не теряла надежды. Выбраться. Вернуться домой, вырваться, эта мысль по-прежнему жила в ней, как пульс.       Но благо Малфой в последнее время переменился к ней.       И хоть она всё ещё была настороже, каждую секунду, сама не заметила, как невольно потянулась к нему. Не душой. Скорее инстинктом самосохранения, который принял странную, почти противоестественную форму.       Узнать его ближе, чтобы выжить.       Она ловила себя на том, что идёт по коридорам, выбирая маршрут так, будто случайно пересечься с ним. Завести диалог, как бы невзначай. Но лишь затем, чтобы понять его лучше. Особенно теперь, когда он стал мягче. Самую малость. Но достаточно, чтобы это заметила только она.       Чтение поначалу вызывало у неё онемение пальцев. Он сидел, не отрываясь, и слушал. Смотрел.       Она облизывала пальцы, переворачивая страницы, сидя под ажурной лампой в его кабинете, и чувствовала этот взгляд кожей.       Но не тяжёлый, не угрожающий, но проникающий. Будто он осматривал её в попытке понять.       Или обдумывал что-то. Или спорил сам с собой. Это было странным явлением для мага, который просто просил её читать ему.       Но каким бы обычным ни казался диалог в сравнении с их прошлым, он всё ещё позволял себе нечто недвусмысленное и унизительное, когда она терялась. Когда становилась неудобной в его глазах.       Гермиона быстро училась. Со временем она вывела для себя несколько правил.       Первое: не повышать голос. Ему не нравилось, когда грязнокровка спорила с ним.       Второе: не плакать. Этому она научилась давно и не позволяла себе при нём ни разу.       И третье, самое тяжёлое: делать вид, что она рада получать его внимание.       То, как он общался, то, как смотрел, она должна была отвечать на это, иначе его злило отсутствие взаимности.       Поэтому Гермиона всегда сидела как на пороховой бочке, полностью дозируя каждое слово. Каждый жест. Каждую полуулыбку.       Иногда он работал с документами в своём кабинете, а она сидела рядом и читала. И это создавало странный диссонанс, который она не могла до конца объяснить: он позволял ей брать книги, но только читая при нём.       Будто ему нравилось само присутствие читающего человека рядом.       Именно той, прежней, какой он успел её узнать: с ногами, поджатыми под себя, с пальцем, скользящим по строчке, и с этим особенным, отсутствующим выражением лица.       Она переворачивала страницу и на миг переставала быть пленницей, служанкой, грязнокровкой. Выпадала из реальности поместья туда, где не было ни его. Ни боли. Ни страха.       Это походило на его временное укрытие, в котором он мог подумать о чём-то ином. О том, что скрывал глубоко внутри себя. Сидя в одном кабинете с грязнокровкой, что читала ему.       А она всё гадала: что он прячет за своим молчанием?       За этими вечерами, за разрешением, за взглядами, которые стали длиннее на долю секунды? И главное, почему ей самой это перестало казаться пыткой. И от этого становилось по-настоящему страшно.       Однажды она спросила его, как он добыл Бузинную палочку. Но ответ был неизменным: «Не суй нос куда не следует, Грейнджер».       И она мгновенно переводила тему, не из страха, а потому что уже научилась чувствовать, когда дверь захлопывается.       Он оставался таким же закрытым и нечитаемыми. Но при этом открытым, хоть самую малость, только для неё.       Она возвращалась в свою каморку, как школьница после свидания. Пока в голове лишь мысли о мальчике, что проводил её до двери, и теперь она проспит всю ночь с трепещущим сердцем, думая только о нём. Но разница была. И Гермиона знала её.       Мысли эти крутились не вокруг улыбок и прикосновений, они разбирали его по костям. Его оттенки. Его стороны.       Кто он на самом деле, настоящий Драко Малфой. Командор, в чьих руках власть и сила палочки, способной стереть полгорода одним взмахом.       Она ругала себя. Когда улыбалась ему. Когда отвечала шуткой, стараясь протянуть диалог, лишь бы он опять не закрылся.       Когда мысли о находке в нём чего-то хорошего будоражили её сильнее, чем страх.       Неужели она и правда может это раскопать? Может изменить его, хотя бы по отношению к себе?       Она не была глупой дурой, чтобы верить, что такие люди меняются. Люди не меняются. Особенно такой как он.       Они лишь умело прячутся под маской, и именно эту маску она сейчас видела в Драко. Или уже не видела. Или уже не могла отличить маску от лица.       Он явно был озадачен тем, чтобы она ответила взаимностью. Хотя, зная её положение, ему вовсе не нужна была от неё взаимность. Она вся была в его власти.       И всё же ощущение, что он позволяет ей хоть где-то выбирать, придавало надежды: а может, это поправимо?       Драко Малфой, которого можно поправить? От одной мысли можно было сойти с ума. Изменится ли такая личность, если даже Гермиона постарается что-то там разглядеть?       Порой ей казалось, что видеть там было нечего. Что он просто озабочен ею, временно, пока она не стала неудобной. А как только станет, переломит её по своему подобию.       Или уже переломил, пока она размышляет о нём как о том, кого можно спасти и изменить?       Она крутилась на узкой кровати, чувствуя, как ноет где-то под рёбрами. Не от боли. От непонимания. Он был всем, что она ненавидела.       И всем, что она пыталась разгадать. А между этими полюсами трепыхалась она сама, Гермиона, которая всегда искала правду. Даже если эта правда могла её уничтожить.       Однажды она спросила его, напоминая о книге, которую всё ещё держала у себя в комнате:       — Так откуда у тебя та книга, что я взяла в первый раз?       Пальцы задержались на странице, придавив том ладонью. Он не отвлёкся, перо скрипело по пергаменту, ставило размашистую подпись, но уголок рта дрогнул. Едва заметно.       — Она не моя. Была в библиотеке поместья. Когда я понял, что она магловская, я просто… прятал её там.       Она услышала больше, чем он сказал. Не «я спрятал», а «я прятал». Не «убрал», не «уничтожил», а «прятал», словно годами стоял между этой книгой и огнём, который однажды мог развести его отец.       — Она досталась от кого-то из предков? — тихо спросила она.       Он едва заметно кивнул. И она поверила. Книга была из первых печатей, с автографом писателя, в мире маглов стояла бы баснословных денег.       Здесь, в поместье Малфоев, она была всего лишь книжонкой, доставшейся по наследству. Но это наследство говорило громче любых родословных: не все поколения чистокровных были расистами. Кто-то, как и Драко, ценил искусство не по крови, а по красоте.       — А ты что, решила, что я могу увлекаться детскими сказками? — усмехнулся он, всё так же не поднимая глаз.       Без яда. Скорее почти дружеская. Он не обрывал диалог с той, кто редко давала себе право заговорить первой.       — Может, в детстве ты их читал, — волшебница позволила себе тень улыбки, всё ещё придерживая пальцами страницу.       — Нет. В детстве я старался читать что-то более стоящее, чем магловская литература.       — Хочешь сказать, ты не читал ни одной книги из тех, что коллекционируешь? — Её брови взметнулись. — Ни одной?       Он провернул фамильное кольцо на пальце, раз, другой. И она поняла: попала.       — Читал. Но лишь пару, — признал он, помедлив. — Так, для ознакомления. Да и большая часть была только для того, чтобы понять, чем же так отличаются маглы от нас.       — И как? — Она подалась вперёд, подтянув ноги под юбку. — Много отличий?       Разговор о маглах затянул её. Она до лома в костях хотела знать его мнение, то самое, что всегда было однозначным: он их ненавидит. А теперь, узнавая его с этой стороны, она не могла оторваться. Он был как головоломка с потайным ящиком, который вдруг открылся.       — Достаточно, чтобы сделать вывод: маглы — жестокий народ. Развязывают войны. Губят наших и убивают своих.       — Да, но… И волшебники не лучше...       — Ты хочешь со мной поспорить, Грейнджер? — взгляд его метнулся из-под упавшей на лоб чёлки. Все ещё такой же пронзительный, острый, как лезвие, от которого у неё растворились все внутренности.       — Нет. Не хочу.       Голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. Она опустила глаза, спрятала лицо в книгу, которую всё ещё держала на коленях, и страницы показались ей единственным безопасным местом во всём мире.              Драко смотрел на неё ещё мгновение, а потом отвернулся, и тишина, повисшая между ними.       Она осеклась, заметив, как он поднял на неё глаза. Сначала голова. Потом взгляд. Медленная, тяжёлая последовательность, которая говорила яснее слов: «Подумай, прежде чем спорить».       Грейнджер знала: если ввяжется, скажет, что нет плохих маглов или плохих магов, что есть только плохие люди, и он со своими сторонниками тому пример, то лишь навлечёт гнев. Бессмысленно.       Зачем говорить это, когда он сам занимается тем же, в чём обвиняет маглов?              Поэтому она раскрыла книгу на той странице, где остановилась, и почесала нос, делая вид, что полностью поглощена чтением. Слов у неё для него не нашлось. Хотя их было предостаточно.       Остаток вечера она молчала. Да и он, кажется, тоже не находил слов. Только перо скрипело по пергаменту. Или его кольцо позвякивало о подлокотник, когда он крутил его, уже без прежней резкости. Задумчиво. Почти растерянно.

***

      Гермиона сидела в углу кухни, на отведённом для прислуги табурете, и накручивала лапшу на вилку. Медленно и методично. Виток за витком, пока на тарелке не вырос почти улиточный холмик.       Есть не хотелось, но руки требовали дела. За широким столом, где громыхали кастрюлями, Фло и Марта спорили о чём-то, и пар от кипящих кастрюль смешивался с запахом подгоревшего хлеба.       Гермиона не вслушивалась — до тех пор, пока Марта, вытирая руки о передник, не фыркнула так громко, что звук этот прозвучал как обвинение.       — А чего она не идёт? — возмутилась Марта, тыкая пальцем в сторону Гермионы, и её голос, резкий и скрипучий, разнёсся по кухне. — Она всё равно без дела скитается по дому. Пусть и делает.       Она облокотилась о столешницу и щёлкнула пальцами прямо перед носом Гермионы. Именно так, что та вздрогнула и резко выпрямилась на табурете.       Но прежде чем она успела открыть рот, Фло уже встала между ними. Как прямая палка, которой она когда-то грозилась огреть Гермиону за нерасторопность.       — У неё и без того дела есть, — отрезала старуха, и в её голосе прозвучала сталь, какой Гермиона раньше не слышала. — А ты про свои не забывай, Марта.       Гермиона поймала взгляд Фло и медленно, едва заметно, провела ладонью по столу, разглаживая невидимые складки. Обе знали: Марта возмущается не просто так.       Последние две недели Гермиона почти ничего не делала по дому. Ни тяжёлой работы, ни бесконечной полировки серебра, ни стирки в ледяной воде. И первая её мысль — ещё тогда, когда Фло молча забрала у неё ведро и велела идти к себе, — была о нём. О хозяине. О том, что он, должно быть, отдал распоряжение.       И теперь она просто слонялась по поместью, читала его книги и делала вид, что не замечает косых взглядов. Но Марта не Фло — та не станет молчать.       Гермиона опустила глаза в тарелку и снова принялась накручивать лапшу.       Ей не хотелось думать о том, почему Малфой вдруг решил облегчить её участь.       Но в груди уже поселился холодок. Тот самый, что появлялся всякий раз, когда она не могла объяснить его поступки. Потому что за ними всегда следовало что-то ещё. И это «ещё» редко приносило покой.       — Ага, конечно, знаю я, — не унималась Марта, которую Фло за глаза называла «язык без костей». — Могла бы что-то сделать, а не книжки читать и бездельничать.       — Хватит, Марта, — побагровела Фло.       — А что, я не права? — Марта покачала головой, выпуская пар, что копился от особого положения этой молодой прислуги, на которую явно положил глаз хозяин. — Каким бы положением она ни пользовалась, должна хотя бы делать вид, что работает, пока я пальцы в кровь стираю, натирая капусту. Могла бы и помочь мне, а не глазки строить…, — она проглотила конец фразу, заметив, как Фло швырнула в неё половником.       — Ты бы лучше за порядком на кухне следила, чем за другими, собирая сплетни!       Гермионе не хотелось это слушать. Ей захотелось швырнуть тарелку в стену. Но она демонстративно швырнула вилку и металлический звон разнёсся по кухне, заставив обеих женщин замереть.       Когда две пары глаз уставились на неё, она встала и сверкнула зрачками, хотя внутри всё распирало от желания заорать и разрыдаться от своего положения.       — Я наелась, спасибо, Марта, — произнесла она ледяным тоном, хотя в тарелке даже не убавилось. — Пойду читать свои книжки и строить глазки.       Она развернулась и направилась к выходу, оставляя тарелку на столе.       Марта заметила, что та не убрала за собой, и залилась краской, как переспевший помидор, обращаясь к Фло.       — Ну, ты видела?! Поганная девчонка! Так со старшими разговаривать! Да ещё и тарелку не убрала за собой. Вот мерзавка.       Фло принялась натирать глазницы, не в силах больше бороться с этой Мартой, что из всего делала скандал и любила побраниться.       — Ну вот что тебе не имется? А? Ты же сама прекрасно видишь, почему она тут.       — Да вижу. И прекрасно знаю, и понимаю, что происходит, я не тупая, Фло.       — А по мне, так и есть, — сухо бросила Фло.       — Ага, конечно, бездельничает и хвостом вертит, думаешь… — Марта нагнулась и приставила тощую руку ко рту, понижая голос. — Думаешь, я не догадываюсь? А хозяйка-то наша почему покинула дом?       — Ты знаешь, дура, за что она покинула его, — прошипела Фло, глядя на ровесницу с холодной яростью.       Но Фло не дала ей разойтись. Стукнула половником о край стола и процедила.       — Ты лучше бы за порядком на кухне следила, чем за другими. Собираешь сплетни, как сорока блестящее, а у самой вон — тряпка валяется без дела. Смотри, Марта, доиграешься.       Марта поджала губы, но не унялась. Когда шаги Гермионы стихли, она наклонилась к Фло и зашептала, прикрывая рот ладонью:       — Тебе не кажется все это странным. Мне да. Как только она появилась, все пошло наперекосяк. Как только миссис Малфой исчезла, так эта вертихвостка и вцепилась в хозяина. Может, из-за неё всё и случилось. Кто теперь знает, что у них там происходит за закрытыми дверями? Думаешь, не замечаю, как она к нему нахаживает в покои?       Фло резко развернулась, и её глаза — выцветшие, но острые — впились в Марту.       — А тебе-то какое дело? Завидуешь что ли? А лучше прикуси язык, пока он тебя до беды не довёл. Пожалуется она хозяину и вылетишь отсюда пинком под зад. Будешь безработная сидеть и кусать локти.       Марта побагровела ещё гуще, но спорить не решилась. Фло вытерла руки о передник и добавила, понизив голос до угрожающего шёпота:       — Ты вот смотри не за тем, кто куда ходит, а за порядком на кухне. А то ведь и я могу доложить, что ты только треплешься, а не работаешь.       Она кивнула на валявшуюся без дела тряпку, и Марта, буркнув что-то под нос, отвернулась. Но через мгновение снова подала голос.       — Ага, конечно. Вот настоящая хозяйка прибудет, узнает и ей не поздоровится. Тогда я посмотрю, как она запоёт. Ишь, огрызается со мной. Это потому что с хозяином спит, вот она и ведёт себя, будто здесь сама хозяйка.       Фло замолчала. А потом тихо, почти устало произнесла.       — Я бы на твоём месте заткнулась, Марта. А то, глядишь, может, и станешь прислуживать этой девчонке.       Марта выпучила глаза.       — Ещё чего! Знаю я таких, как она. Будто первый раз работаю в благородных домах. Сегодня она тут с задранным носом ходит, а завтра её вышвырнут. И знать не знали.       Фло уже не слушала. Она обошла кухню, прихрамывая, и, проходя мимо двери в подсобку, вдруг остановилась.       Гермиона стояла там, прижавшись спиной к стеллажу, и слышала всё. От первого до последнего слова.       Фло замерла, встретившись с ней взглядом, и на мгновение в её старых глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Но она ничего не сказала. Лишь чуть качнула головой — то ли предостерегая, то ли утешая, — и вышла, оставив Гермиону одну в полумраке среди мешков с мукой и банок с соленьями.       Гермиона стояла в подсобке, прижавшись лопатками к холодному стеллажу, и каждое слово Марты, долетавшее из кухни, вбивалось в неё, как гвоздь.       «Вот приедет настоящая хозяйка, вот тогда и посмотрим…» — напоминая про Нарциссу.       Гермиона вобрала в лёгкие воздух, будто вынырнула из-под воды, но легче не стало. Воздух казался густым, спёртым, он распирал грудь изнутри, давил на рёбра, и вместе с ним поднималось что-то ещё. Тёмное. Горячее.       То, чего она не хотела в себе признавать, — не просто обида, не привычная горечь пленницы, а глухая, почти незнакомая ярость. Она росла, как огонь в топке, и сжигала остатки самообладания.       Гермиона спиной толкнулась спиной о стеллаж. Сильно, до хруста лопаток.       Почти одновременно с глухим ударом её тела о дерево на противоположной стене что-то дрогнуло. Банки с вареньем, стоявшие там на верхней полке, качнулись и рухнули вниз. Раздался звон разбитого стекла — резкий, пронзительный, — и густая тёмная жидкость растеклась по каменному полу, смешиваясь с осколками.       Сердце ёкнуло. Пока ведьма, всё ещё прижимаясь спиной к стеллажу, и в наступившей тишине слышала только, как колотится пульс в висках. На шум тут же влетела Марта, едва не поскользнувшись на лужице.       Остановилась, уперев руки в бока, и зыркнула на Гермиону с таким видом, будто та разнесла половину кухни, а не две банки.       — Ты что тут учудила, бешеная? Банки бьёшь?       — Ничего я не била, — огрызнулась Гермиона.       Марта, видимо, вспомнила последние слова Фло и лишь задрала костяные зубы в подобии усмешки, пробурчав что-то себе под нос. Гермиона, не глядя на неё, опустилась на корточки и принялась собирать осколки.       — Я случайно. Я всё уберу.       — Ну, хоть что-то ты сделаешь, — смирилась Марта и, шумно вздохнув, вышла, оставив её одну в подсобке.       Гермиона сидела на корточках, чувствуя, как липкий сок пропитывает подол, но не двигалась. Она провела пальцем по осколку стекла. Еще тёплому, будто в нём ещё тлела энергия удара, — и вдруг её осенило. Она толкнула стену за собой. Но банки слетели на противоположной стороне.       Той, что совершенно не соединена со стеллажами. По всем законам физики здесь было замешано нечто иное. Её магия.       Та самая, что глухо спала, задавленная паразитом, что отзывалась лишь слабыми искрами. Неужели сейчас она проснулась.       Не подчиняясь палочке, не слушаясь заклинаний, а просто отозвалась на её гнев, как верный пёс, сорвавшийся с поводка.       Гермиона подняла глаза к потолку, чувствуя, как по лицу расползается улыбка. Хоть и робкая, ещё не верящая, но уже живая.       — Она со мной, — прошептала она, сжимая осколок в ладони. — И я доберусь до неё.       День вдруг перестал быть серым. Она почесала за ухом — привычный жест, — но теперь он вышел почти радостным, почти свободным. Где-то на кухне всё ещё бурчала Марта, но Гермиона её не слышала. Она слушала себя. Своё сердце. Свою магию.       Гермиона не сомкнула глаз, выдавливая из себя магию. Она вслушивалась в собственное тело, пытаясь уловить хоть малейший отклик. Хоть слабую дрожь той силы, что когда-то жила в ней свободно и естественно. Где же ты и как глубоко спишь?       Она помнила, как тужилась до ломоты в висках, пытаясь сдвинуть лист бумаги на столе или приоткрыть створку рамы, чтобы впустить в душную каморку январский сквозняк. Что угодно. Лишь бы вспыхнула искра, которая доказала бы ей, что она ещё жива. Что она не беспомощна.       Если магия вернётся к ней, если пробьётся сквозь броню наложенных чар, она наконец выберется отсюда, и всё это закончится.       Порой Гермиона перебирала в памяти моменты, когда её сила прорывалась без палочки. Когда она буквально творила её из воздуха одним лишь усилием воли. Конечно, все годы после Хогвартса она действовала привычным способом, держа в руках деревянного посредника, как и все вокруг.       Но именно сейчас, лишённая инструмента, она впервые ощутила странную и пугающую мысль: возможно, она способна на нечто большее.       Возможно, этот баласт, в виде палочки покинул её жизнь не случайно. Может быть, сама судьба приказала ей освоить магию без источника, как те волшебники, что творят её, лишь загадав желание или вообразив результат.       Ей нестерпимо хотелось проверить это прямо сейчас. Она изводила себя вопросами: входит ли она в число тех редких магов, что всё ещё могут повелевать реальностью без деревянного переводника, или это лишь миф, а в её времени уже не осталось волшебников, которым не нужны были бы палочки.       Мысль эта жгла изнутри, смешиваясь с бессильной злостью и хрупкой, почти незаметной надеждой.