Часть 19

      Всё, что последовало за тем вечером, было иным.       Не спокойнее — нет, покоя здесь не было и в помине, но иным. Будто Малфой и правда пытался меняться.       Или Гермиона уже так устала от страха, от вечной жалости к себе, от этого выматывающего, непрекращающегося ужаса, что малейшее проявление не-жестокости казалось ей глотком живительной воды.       Как мёртвое место, мёртвый сад, мёртвые розы под инеем и вдруг что-то, отдаленно похожее на заботу. Она не знала, искренне ли это. Но ловила каждый такой жест, как голодный ловит запах еды.       Гермиона замечала, как он смотрит. Иначе. Не так, как раньше, когда было только презрение, только брезгливость, голодное, разрушительное желание обладать. Теперь в его взгляде проступало что-то новое: неуверенное, тянущееся, почти грешное.       Он будто с каждым днем уходил от привычного себя.       Гермиона часто ловила на себе его взгляды. За столом, когда подавала блюда, он поднимал глаза. Но не на тарелку, не на мать, а на неё. Смотрел в коридорах, когда она проходила мимо с корзиной белья. Смотрел во дворе, когда она, сжавшись от холода, спешила из прачечной в дом. Смотрел и смотрел.       Будто ждал чего-то. Или решался.       Однажды он просто стоял и пялился на неё, пока она ползала на коленях, натирая пол до блеска. Она не сразу его заметила. Лишь почувствовала только, как затылок начинает гореть под косынкой. Он смотрел, как двигаются её плечи, как качаются бёдра, и, кажется, даже дышал реже. А когда она наконец обернулась, то шарахнулась, едва не опрокинув ведро.       Даже попыталась заговорить, хоть что-то сказать, но он лишь рявкнул. Резко, раздражённо, будто она помешала ему. Или будто его застукали за чем-то, чего он сам стыдился.       Или потому что решился на что-то. Но именно в этот миг часы пробили, и в дом явилась будущая избранница.       Гермиона увидела её из коридора, когда выходила с кухни. Та была почти неземной красоты. Инопланетянка с такой длинной лебединой шеей, что Гермионе показалось: она длиннее её собственных ног. Золотистые волосы, фарфоровая кожа, платье, струящееся, как жидкий шёлк. Малфой вёл её в зимний сад — на вечер в кругу будущих родственников.       Гермиона стояла, прижимая к груди пустое ведро. На щеке у неё осталась сажа — она вычищала камин и, кажется, размазала грязь по лицу. Руки, стёртые до красноты, она спрятала за спину. И даже в таком виде — чумазая, жалкая, в застиранном платье — она заметила, как он задержал на ней взгляд. Всего на секунду. Но задержал.       Бесстрастно, холодно, как смотрят на предмет, который не нужен, но почему-то приковывает внимание.       А потом он продолжил вести аристократку дальше, где их уже ждали. Гермиона сдёрнула рукав, пряча пересохшую, потрескавшуюся кожу на руках, и побрела обратно на кухню. Надеясь, что у Фло найдётся крем. Хоть какой-нибудь.       Гермиона боялась не перемен в нём. Она боялась перемен в себе.       Того, как собственное сердце предательски замирало, когда он входил в комнату. Того, как взгляд сам собой находил его в любой толпе. И того, что это больше не было страхом.       В тот вечер он прибыл с несколькими магами. Кажется, они отмечали какое-то событие в кругу высокопоставленных чиновников из Министерства. Гермиона поднесла тяжёлые сигары на подносе волшебникам в тёмных, дорогих мантиях. Те, чьи груди были увешаны позолочёнными знаками, как игрушки на рождественской ели.       Чиновники двигались медленно, говорили гулкими голосами, и сам воздух вокруг них казался гуще.       Малфой выделялся на их фоне. Он был не младше рангом, но моложе, острее, живее. Среди богатейших домов, что теперь держали страну, он выделялся своим юношеством.       Но, как бы Гермиона ни старалась удержать на периферии взгляда его гнилую душу где-то там, за костюмом, он был внешне красив. Она не хотела этого замечать — и замечала всё равно.       Волосы были непривычно растрёпаны. Не зализанные назад, как всегда, а свободные, мягкие, падающие на лоб. Никакого лака. Чёлка падала ему на лоб, и Гермиона с раздражением поймала себя на том, что снова смотрит.       Она сама бы себе не признавалась, но мужчина с растрёпанными волосами и голубыми прожилками вен на длинных пальцах заставлял её задерживать дыхание. И сейчас он стоял перед ней — именно такой.       Он говорил с одним из чиновников, предлагая ему что-то, кивая с той самой ленивой, уверенной грацией, что даётся только рождённым у власти.       Гермиона не поняла, как пропялилась на него всю ту вечность, пока последняя сигара не исчезла с подноса. Рука сама дёрнулась, когда один из гостей потянулся за портсигаром, и она вернулась в реальность, чувствуя, как горят щёки.       Драко не смотрел на неё. Но что-то в его позе, в том, как он чуть склонил голову, показалось ей странным: он знал. Знал, что она смотрит. И не мешал ей наблюдать за собой.       А она, осознав это, вдруг поняла: страшнее всего не то, кем он становится. А то, в кого превращается она сама, когда начинает смотреть на него не со страхом.       Одним вечером она замерла перед большим фамильным портретом, что висел в большом зале. Теперь на нём остались только трое: покойный Люциус, его сын и его супруга. Гермиона разглядывала полотно и только сейчас заметила, что с него исчезли Астория и её дети.       Это было ожидаемо: раскрывшаяся правда не могла не изменить портрет, который годами хранил символ нерушимости дома. Его перерисовали в тот самый миг, когда Астория позволила себе предательство, и теперь от неё не осталось даже следа.       Гермиона задержалась взглядом на том, как художник передал свет, как мягко он уложил складки на платье Нарциссы. Как бы она ни ненавидела эту семью, картина была исполнена безупречно. И оттого ещё страшнее казалось осознание, что одного из членов семьи можно было вычеркнуть с такой лёгкостью. Просто перерисовать холст и сделать вид, что его никогда не существовало.       Шаги за спиной и нарочитое прокашливание отвлекли её. Драко словно нарочно предупреждал о своём появлении, стараясь не напугать её внезапным вторжением, как делал это раньше. Её сердце всё ещё било дробь, когда он возникал из ниоткуда, но теперь она научилась не выдавать этого.       Малфой остановился рядом и тоже посмотрел на портрет. Он поджал губы, чуть выпятив нижнюю, будто оценивая мастерство художника, который перерисовывал полотно и сумел сохранить все черты покойного Люциуса нетронутыми.       Они стояли молча. Гермиона перебирала в голове мысли, которые следовало бы сказать, и гадала, с чего начнёт он. Она искала тот самый вопрос, который подойдёт, который придётся ему по вкусу. Единственное, что пришло на ум, — спросить о его раннем приезде.       Диалог завязался сухой, но оказался ценным. По нему она могла понять, в каком он духе. Кажется, сегодня он был даже радостным. Она прочитала это по его лёгким покачиваниям на пятках, едва заметным, почти не выдававшим ту неловкость, которая могла бы определить порядочного человека, но не его.       Так он лишь выражал, что, возможно, тоже не знает, с чего начать, и подошёл только для того, чтобы напомнить себе: скоро на этом портрете окажется ещё одно лицо. Новое.       — Ты сегодня рано. Как прошёл день? — Она повернулась к нему, через силу стараясь не спрятать руки и не обхватить себя за талию.       Будто он мог бы прочесть в этом жесте, что она ищет диалога, а сама не хочет его. Что ей проще развернуться и сбежать. Вместо этого она сглатывает и продолжает искать варианты, как завязать разговор.       — Как всегда, — отвечает он. — А у тебя?       Гермиона подавила писк смеха и язвительность, что щипала на кончике языка. Он спрашивает, как у неё день. Моргана правая, да ты и сам это знаешь. Никак. Обычно. Скудно. Отвратительно. А где верёвка, я бы повесилась, чтобы не видеть тебя. Последнее было скорее криком души, чем действительностью, при которой она могла бы наложить на себя руки. Но вместо этого она улыбнулась самой лучезарной улыбкой.       — Обычно. Как всегда.       И кажется, он улыбнулся в ответ, почти сведя брови вместе. Но принял для неё этот странный, освобождающий диалог. В поместье стало так тихо после того, как Астория с детьми исчезла. Хотя в нём всегда было тихо, но сейчас особенно.       Без них. Без Селены, по которой, признаться честно, скучала сама Гермиона. По её горящим глазам и просьбам рассказать сказку про ту странную девочку, что победила дракона и подружилась со Шляпником.       Гермиона не знала, как начать разговор о том, что так давно вертелось на языке. Она всеми силами набиралась смелости, проглатывая слова и напрягая язык так, что он начинал дрожать. Но смелость всё же пришла, и она выпалила почти на одном выдохе:       — Фло идёт в город. Я подумала, может, я могла бы выйти с ней?       Она внимательно вглядывалась в его лицо в ожидании хоть какого-то движения. Ей казалось, что если хоть одна мышца дрогнет, она сразу поймёт, что творится у него в голове. Но на лице Малфоя не изменилось ничего, и от этого где-то в желудке начало тянуть сосущей, холодной пустотой.       — Я бы хотела выйти с ней, ненадолго, — добавила она тише, почти без голоса.       Пауза затянулась, стала такой длинной и тугой, что, казалось, могла отлететь назад, как резинка, и больно шибануть её по лицу, оставив шрам на носу. Чтобы занять руки, она принялась тереть ладони одна о другую, разгоняя кровь.       — Но я вернусь, — произнесла она, и это было самое трудное.       Конечно, нет. Мерлин и Моргана, конечно свалить отсюда, как только он снимет чары, которые наложил на неё. Она бы наплела ему всё что угодно и, поджав подол платья, вылетела бы как пробка из бутылки, скрывшись где угодно. Лишь бы подальше от него.       Даже сейчас, глядя на то, как он нахмурился, она понимала, что он думает. И надежда, что он позволит ей выйти, отдалась коротким, горячим импульсом где-то под сердцем.       — Зачем?       Он спросил «зачем», и этот короткий вопрос отбросил её назад, словно хороший удар. Она почесала за ухом, делая вид, что поправляет волосы и заправляет их под косынку. Грейнджер ведь готовилась. Она должна была найти железный довод, который выдержит любые возражения. И сейчас, кажется, совершила огромную ошибку, доверившись себе и решив, что пришло время. Время, когда он выслушает её просьбу.       — Чтобы прогуляться. Просто прогуляться.       Но с каждым новым слогом она забрасывала себя всё большей горстью земли, и вокруг становилось темнее, словно выхода больше не существовало. Она заиграла бровями, пытаясь выглядеть, как те девицы, что млеют и привлекают к себе внимание. Только для того, чтобы вымолить у него способ пересечь барьер. Хоть что-то. Хоть на час.       Она уже представляла, как он разрешит, и как она рванёт так, что пятки засверкают. Как он настигнет её, поняв, что она обманула его. Но этот страх был второстепенным, она почти не слышала его. Сейчас перед ней был только шанс, пусть даже ради него приходилось кокетничать. Пусть даже от этого сводило скулы. Но главное — выпросить себе этот билет за границу.       — Ненадолго, — добавила она.       — Ты хочешь что-то купить?       — Ну, да…       С каждой новой фразой у неё не оставалось аргументов. Она оказалась не такой подготовленной, как думала. И от осознания этого внутри всё сжалось: не тогда, когда она выступала перед Визенгамотом и побеждала с проектом. Не тогда, когда выигрывала войну.       А сейчас, не сумев найти в себе силы признаться, что она не так смела, чтобы просто найти хитрый или верный путь выпустить себя. Ноги почти не гнулись, когда она поняла, что не может отыскать выход даже из такой, казалось бы, простой ситуации. Обмануть Малфоя и выбраться.       Но, поняв, что сморозила глупость, она закивала, как болванка.       — Да. Хочу. Если ты позволишь, конечно.       Она стояла перед ним, с трудом выдерживая его тяжёлый взгляд. Малфой перевёл глаза на портрет, потом снова на неё, и в этом коротком движении было что-то от правды. Он и правда обдумывал. Будто решал на весах, выпустить её или нет. Гермиона громко сглотнула, напоминая ему, что она всё ещё здесь и ждёт ответа.       — Какой смысл платить мне жалование, как всем служанкам, если его не на что потратить? — Она нервно хохотнула, сама не понимая, зачем вообще завела этот разговор. Ей платили, хотя она оставалась рабской силой в этом доме, той, в ком течёт грязная кровь.       — Передай наказ Фло, и она купит всё, что тебе нужно.       От его слов сердце громыхнуло так, что, казалось, он должен был услышать этот глухой стук. Но он продолжал, и в голос возвращалась та самая утяжеляющая сталь, которая не оставляла надежды.       — В магическом мире таким, как ты, опасно. Если ты ещё не забыла об этом. И ты всё ещё пленница. И здесь только я решаю, выходить тебе или нет. И мой ответ — нет.       Последнее слово прозвучало надрывно, словно сорвалось с языка помимо его воли. Он почти развернулся, чтобы уйти, оставить её наедине со своим решением. Но зачем-то добавил, уже в пол-оборота, будто сам не понимал, ради чего говорит. Или просто должен был напомнить.       — Это не прежний мир, где ты могла спокойно разгуливать по Косому переулку. Теперь таких, как ты, там ждет лишь опасность.       — Ну, не опасней, чем здесь, — прошелестела она, оставляя слова между зубами, так, чтобы он не услышал. Уж она постаралась. Малфой не услышал.       И в этот момент на пороге показалась Нарцисса.       Гермиона следила издалека, как одна тонкая бровь Нарциссы выгнулась выше другой. Драко уже шагнул к камину, и мать последовала за ним. Зелёное пламя вспыхнуло и поглотило их, оставив после себя лишь запах гари и гулкую тишину. Но прежде чем исчезнуть, Нарцисса бросила на неё взгляд. Знакомый и короткий.       Тот, что морозил до самых костей. Он заморозил Гермиону на месте и лишил её способности двигаться.       Этот взгляд был хуже любого «нет», хуже любого отказа. В нём не было ни гнева, ни презрения. Только спокойная, выверенная констатация факта. Она смотрела так, словно видела перед собой не человека, а досадную помеху, которую следует устранить. И от этого молчаливого обещания у Гермионы внутри склеились органы.       Нарцисса проигнорировала её почти полностью. Весь свой интерес она направила на сына, а на служанку лишь мельком скользнула глазами. Но именно эта мимолётность сказала Гермионе больше, чем любая угроза.       Ей показалось, что миссис Малфой о чём-то решила. Окончательно. Без права на обжалование. И это решение уже принято.       Дни тянулись один за другим, и Гермиона не оставляла попыток выбраться. Она изнуряла себя, терзала свою магию, надеясь сломать чары или хотя бы на шаг приблизиться к свободе.       Даже теперь, когда лёд между ней и Фло, казалось, тронулся, старуха в ответ на просьбу помочь лишь качала головой. На любой другой вопрос она отвечала охотно, но когда речь заходила о способе приблизить Гермиону к спасению, она лишь поджимала губы и отсылала прочь, веля не отвлекать её от работы, раз уж сама Гермиона бездельничает. И как бы ни злилась Гермиона, она понимала: Фло боится Малфоя не меньше неё.       Теперь все мысли Гермионы сводились к нему. Но по-прежнему лишь в одном ключе: как бы удачнее обхитрить его, спастись и переиграть. Раз уж он позволял ей хоть что-то из того скудного списка, который полагался той, кого он должен был люто ненавидеть.       Нарцисса и Драко покинули дом, и когда их обоих не было, дышалось свободнее, будто в душном поместье наконец открыли окно. Но радоваться было рано. Драко вернулся раньше, и теперь, когда даже матери не было рядом, она не могла не чувствовать его интереса к ней.       Она не могла определить его природу. То ли Малфой и правда искал способ загладить вину за то, что сделал, хотя она знала: прощения он не заслужит никогда. Сколько бы книг ни дал ей почитать, как бы мягче ни стал относиться, он всё ещё убийца её друзей и её пленитель. И если судьба подбрасывает ей подобные моменты, она воспользуется ими и сбежит.       Марта с лошадиными зубами продолжала бурчать, что Гермиона — обнаглевшая бездельница. Но Гермиона не слушала, стараясь как можно меньше пересекаться с ней.              Марта была убеждена, что молодой хозяин спит с ней, и Гермиона всеми силами пыталась надеяться, что до этого не дойдёт. Но она часто думала: а что, если это станет её билетом домой?       Дать Малфою то, что он, вероятно, так хочет как мужчина. Готова ли она? Порой её пугало то, что она уже почти соглашалась с этим. Лишь бы скорее оказаться дома.       Но страх, что после ночи с ним он уже точно её не отпустит, сжимал удавку на шее сильнее.       Она так же продолжала читать ему. Однажды ночью Марта разбудила её, зашибив кулаком о дверь так, что Гермиона чуть не свалилась с постели спросонья. Марта рявкнула, что хозяин ждёт её в своих покоях. Гермиона металась в мыслях: что ему от неё нужно в такой поздний час?       Но на деле Малфой лишь приказал ей читать, потому что, судя по бокалу виски на тумбочке и зельям от бессонницы, он не мог уснуть. Она опустилась на стул перед его постелью и читала, и слушала, как он сопит. Неужели он уснул?              Она впервые пересилила себя и попыталась создать звук куда громче обычного, чтобы проверить, спит ли он. Оказалось, да. Судя по тому, что его мучила бессонница, он и правда засыпал под монотонность чтения.       Или дело было именно в её голосе. Гермиона чувствовала себя заговорщицей змей. Но всё же, даже пошарив по комнате, она не нашла ни намёка на то, что могло бы помочь ей выбраться. Вернувшись к себе, она понимала, что вряд ли у Марты остались сомнения, чем она занимается с молодым хозяином, раз он вызывает её в свои покои в час ночи.       — У тебя бессонница? — спросила она, натягивая край простыни и кивая на склянки, выстроившиеся на тумбочке.       Драко поправлял воротник мантии, стоя к ней вполоборота. Она опять заметила тот самый взгляд, которому уже успела дать имя про себя. Оценивающий, тяжелеющий, задерживающийся на её шее дольше, чем следовало.       Особенно когда он подходил со спины, а она не слышала шагов и вздрагивала от неожиданности, едва подавляя испуганный вскрик.       — Да, бывает. Как и у всех, — отрывисто бросил он, словно отмахиваясь от её вопроса.       Она хотела добавить что-то ещё, что угодно, лишь бы удержать нить разговора, но он уже вышел, оборвав диалог на полуслове. Гермиона осталась стоять посреди комнаты. Она сама не заметила, как опустилась на край кровати, сминая то, что только что старательно выравнивала руками.       Простыня пошла складками под тяжестью её тела, а мысли принимали другую, куда более тёмную форму. Она почти отстранилась от работы. От всего, что раньше наполняло её дни. Теперь она существовала в каком-то странном промежутке. Между пленом и чем-то иным, чему пока не могла подобрать названия.       Гермиона помнила это с самого детства — мамин голос, звучавший мягко и уверенно, когда она расчёсывала ей волосы перед сном. «Высший замысел всегда расставляет фигуры на доске так, как нужно. Ты можешь думать, что проигрываешь, можешь терять пешки и отступать, но всё это — лишь часть большой партии. И когда ты дойдёшь до конца и одержишь победу, ты поймёшь, что без тех проигранных ходов никогда бы не оказалась там, где должна была оказаться».       Тогда маленькая Гермиона ещё не понимала, о чём говорит мать, но слова эти впитались в неё, как впитываются в страницы старых книг запахи дома.       Теперь, попав в мир магии, она часто думала о том, что мама была права. Магия нарушила её скептицизм, размыла границы между «возможно» и «невозможно», и она позволила себе верить.       В судьбу, в то, что у жизни есть сценарий, написанный кем-то неведомым, кто видит доску целиком, пока она сама различает лишь несколько клеток впереди.       Рон однажды сравнит это с шахматами. Он всегда мыслил тактически, даже когда дело касалось не игры, а жизни.       «Смотри, Гермиона, иногда нужно пожертвовать ладьёй, чтобы выиграть партию. Проигрышные ходы — они не просто так. Они заманивают противника в ловушку».       Тогда она отмахнулась, сочтя это очередной его стратегической банальностью. Но потом, годы спустя, вспомнила эти слова, лёжа в своей каморке, глядя в тёмный потолок.       Теперь она понимала: её собственная жизнь была той самой шахматной партией.       Каждая потеря, каждая беда, каждый страх, пережитый ею, были не случайны. Они готовили её. Вели к чему-то важному. К точке, в которой всё обретёт смысл. Судьба делала всё, чтобы она оказалась именно здесь — скованная, измученная, но не сломленная. Будто сам мир вёл её через самые чёрные полосы, чтобы в конце вывести к свету.       И сейчас, сидя в поместье, она вспоминала мамины слова и верила: всё, что случилось, было не просто чередой страданий. Это был путь. И сколько бы Малфой ни ломал её, сколько бы ни запугивал, сколько бы ни пытался подчинить, она знала: тьма не вечна. За ней придёт рассвет.       И однажды, когда она окажется в нужной точке — может быть, именно в тот момент, когда он посмотрит на неё иначе, — она поймёт, что всё было не зря. Что жизнь расставила фигуры именно так, как было нужно. И последний ход ещё не сделан.       Но потом она оглядывалась назад и переставала понимать. Был ли тот вечер в галерее ходом судьбы или слепой, чудовищной случайностью?       Среди тысяч улиц, сотен городов и десятков возможных встреч он настиг её именно там, где она меньше всего ждала. Он пришёл за картиной и купил её вместе с ней. Словно она тоже была лотом, выставленным на аукцион по ошибке. И чем дольше она об этом думала, тем сильнее путалась: верить в судьбу, что привела её сюда, или проклинать её за то, во что превратилась её жизнь?       Но она всё равно старалась верить. Даже когда было невыносимо, даже когда, казалось, каждая клетка её тела вопила об обратном. Верить, что всё это не случайно.       Что где-то там, впереди, за пеленой тьмы, она обязательно почувствует — вот оно.       То, ради чего её вели через этот мрак. И тогда, возможно, она даже сможет оглянуться назад и не содрогнуться. Но пока этот момент не настал, она будет переставлять фигуры на доске сама, пытаясь выбраться из этой клетки. Или хотя бы не застрять ещё глубже.       Гермиона вошла в его покои как раз в тот момент, когда он замахнул бокал виски. Драко полулежал в кресле у камина, без мантии, в одних брюках и расстёгнутой рубашке, и даже не потрудился принять более подобающий вид. Он махнул ей рукой, разрешая войти, и этот жест был ленивым и властным одновременно.       Мурашки сами собой пробежали у неё где-то под ухом, скатились по шее и спрятались под воротником платья. Она чертыхнулась про себя, осознав, что не может отвести взгляд.              Он сидел перед ней полураздетый, и в этом было что-то совершенно иное, чем она привыкла видеть. Без всей этой брони — без мантии, без пиджака, без перчаток — он вёл себя иначе. Свободнее. Опаснее. И то, как он смотрел на неё сейчас, заставляло её жалеть, что она вообще переступила этот порог.       Хотя трудно было определить, какой он сегодня. Его настроение менялось по щелчку пальцев. Или даже быстрее, чем она успевала заметить сам щелчок.       И каждый раз ей приходилось реагировать мгновенно, на лету угадывая, что он выкинет в следующий миг. Она замечала, как будто нагревался мозг, когда он качал головой, словно решая, как с ней поступить. Или она сама себе это придумала: что он взвешивает на каких-то своих внутренних весах — будет ли это очередное издевательство или нечто, что она уже начала называть «более-менее человеческим отношением».       Порой её пугало то, что она вообще даёт ему такие определения. Что она уже допускает саму мысль о «человеческом отношении» от него.       Она отвлеклась на шум дождя. Этот звук пробудил в ней что-то приятное, давно забытое. То самое чувство, когда тело обмякает и выкидывает в воспоминания, что приносят самые тёплые мгновения.       Вот она сидит на заднем дворе, читая книгу, а отец выныривает из-за угла с газетой и окликает её, чтобы она не заболела. А она напоминает ему, что у неё есть магия и дождь ей не помешает, пока капли хлещут по невидимому куполу.       И сырая, стойкая влажность была лучше любого успокоительного. Или вот она в заброшенном крыле Хогвартса, где шум дождя должен был заглушить её слёзы, когда ей в очередной раз пришло письмо о том, что память родителей вернуть не получилось. И этот звук становился и печалью, и радостью одновременно. Укрытием. Спасением.       Сейчас был именно такой звук. Девушка даже принюхалась, когда аромат дождя проник в комнату, и на миг закрыла веки, стараясь окунуться как можно глубже в эти забытые, но всё ещё живые воспоминания. Ей хотелось остаться там, где был отец, где была книга, где была она сама — прежняя, целая, не сломленная.       Но когда она открыла глаза, то увидела лишь то, что не хотела бы видеть никогда. И услышала, как он ставит бокал на стол.       Но потом она шагнула к балкону, ведомая звуком дождя, и замерла в проёме. За распахнутыми створками стояла тихая, безмолвная ночь. Ни капли не упало на каменные плиты, ни одна лужица не блестела в лунном свете. А она всё ещё слышала, как капли барабанят по карнизу, и чувствовала их на коже так, будто уже стояла под ливнем.       Гермиона нахмурилась и едва удержалась, чтобы не потереть глаза, как ребёнок, который не верит увиденному. За окном была тихая ночь. Но шум дождя всё ещё звенел в ушах, и запах его, этот влажный, земляной, почти забытый аромат, всё ещё обволакивал её, цеплялся за волосы и ресницы.       Что за магия? Она оглянулась на комнату, на замерший воздух, на сухие стёкла. Малфой заметил её замешательство. Он откинулся на кровать, закинул ногу на ногу и сцепил руки в замок на груди, наблюдая за ней с тем самым выражением, которое она всегда боялась увидеть.       Спокойное, выжидающее, почти ленивое любопытство. Как волк, следящий за каждым движением добычи из кустов, не торопясь нападать. Но и не отпуская взглядом.       Гермиона стояла, замерев между балконом и его кроватью, и в голову полезли мысли, от которых холодело внутри. Неужели она и правда сходит с ума?       Неужели её рассудок так истосковался по чему-то живому и настоящему, что начал подсовывать ей звуки, которых нет, и запахи, которых не существует? Или это его рук дело — ещё одна проверка, ещё одна игра, в которую она не знает, как играть?       Гермиона не хотела даже вида подавать, что ей что-то мерещится. Ей казалось: если дать ему такое знание, если показать эту трещину в собственном рассудке, он вцепится в неё мёртвой хваткой, и тогда она уже не сможет отличить правду от вымысла. А ей необходимо оставаться в ясном уме, чтобы найти выход. Чтобы держаться за себя — даже такую, какой она стала сейчас.       — Нравится? — промычал Драко, и вопрос его прозвучал наводяще, почти вкрадчиво.       — Что? — переспросила она, хотя уже поняла, что он всё видит.       Что она мечется, не знает, что происходит, и он это заметил. И его это забавляло. По тому прищуру, что создавал на бледной коже пару тонких морщин, она читала его, как открытую книгу.       — Звук дождя, ты же слышишь его, Грейнджер.       — Тогда откуда он? Если за окном сухо.       — А ты в постель ко мне ляг и узнаешь.       От того, как он промурлыкал это, кожа её вспыхнула жаром.       — Ко мне, — прозвучало как команда собаке. — Ляг, и поймёшь, откуда звук.       Он указал подбородком на кровать, на место рядом с собой. Гермиона скользнула взглядом по громоздкому балдахину, и ей на миг почудилось, что перед ней гроб. Сейчас её забьют гвоздями, и она останется лежать в этой темноте вместе с ним. Но она собралась. Пальцы на ногах сжались сами собой — она понимала, что, что бы он ни задумал, подтекст здесь точно есть. У него каждое слово несло второй смысл, и она никогда не могла быть уверена, какой именно.       — Ну же, Грейнджер. Давай. Не заставляй повторять меня дважды. Я лишь хочу показать тебе откуда идёт звук. Ляжешь и сама всё поймешь.       Она сделала несколько шагов — сперва коротких, потом шире, — подняла ногу и забралась на кровать, которая оказалась выше любой постели, где ей доводилось спать.              Поистине королевское ложе. Гермиона улеглась кривовато, зажато, на самом краю, и между ними остался целый метр. Иллюзия безопасности. Малфой лишь фыркнул: именно такой зажатости он и ожидал.       — Подвинься ближе, иначе не увидишь. И не бойся. Тебя не покусают.       Гермиона подавила неровный смешок как могла и подползла к нему. Но когда она опустила голову на подушку и замерла в положении лёжа, мир вокруг изменился. Они очутились посреди мокрой травы, в каком-то пустом парке.       Свежескошенная зелень под мелким, моросящим дождиком; прохлада скользнула по щекам, но ни единой капли не упало на лицо. Только мокрая трава, сочные зелёные оттенки и небо — тусклое, суровое, но странно успокаивающее.       Почти как в те дни, когда она забывалась над книгой на веранде, — только тогда к запаху зелени примешивался ещё и влажный аромат асфальта. И сейчас она снова принюхалась, уже не понимая: её собственный усталый мозг подбросил это воспоминание, или запах асфальта появился теперь, когда она лежала ближе к нему.       — Как такое возможно? — волшебница повернула голову и увидела, как он прижимается щекой уже не к подушке, а к траве.       Иллюзия была настолько правдоподобной, что у неё перехватило дыхание.       — Магия, — усмехнулся он. — И немного воображения.       — Это же… — она защёлкала пальцами, пытаясь вспомнить, где могла читать о подобном, но не успела закончить: он уже кивнул.       Гермиона вспыхнула, как свечка, и сама не заметила, как загорелись зрачки. Её захлестнуло почти забытое, острое чувство. То, как она когда-то могла умничать, и никто не грозил лишить её языка за лишнее слово.       — Чары Отражённого Покоя, — произнесла она скорее для себя, чем для него.       Девушка вспомнила: о таких чарах писали в старых трактатах по целительской магии. Их накладывали на подушку или изголовье кровати, чтобы помочь больному уснуть, погружая его в привычную, успокаивающую обстановку. Лекари использовали их для борьбы с бессонницей, создавая иллюзию любимого места: берега моря, тихой библиотеки, ночного леса.       Но была одна деталь, о которой упоминали старые книги: чары всегда подстраивались под самого мага, отражая его собственные желания и привязанности. Их нельзя было настроить на другого человека, не зная его глубинно.       Она замолчала, переваривая это. Если чары созданы им, значит, этот звук, этот запах, эта трава — всё это часть его. Его собственное убежище.       И ей вдруг стало не по себе: Малфой, который держит в подвале магловские книги, который не может уснуть без её голоса, ещё и засыпает под шум дождя. Такой же, какой любила она.       — Помогает уснуть, — произнес он, возвращая голову в прежнее положение и глядя прямо перед собой.       — Удивительно, — пробормотала себе под нос, стараясь, чтобы он не услышал.       Молчание, окутавшее её, наполнилось звуком капель, и они не мешали смотреть в небо. Капли падали, как сквозь стекло, и она знала, что на самом деле уставилась в потолок кровати. Но лёжа с Малфоем под этим искусственным дождём, она ощутила, как в груди что-то греется. Тепло разрасталось медленно, и причиной тому был не только дождь. Скорее, воспоминание о чём-то давно забытом. О том, куда она хотела вернуться, даже если уже не помнила, куда именно.       Молчание тянулось так долго, что она не сразу заметила: он не смотрит на небо. Он смотрит только на неё.       Сначала её зрачки дрогнули и скользнули в его сторону, но он уже приподнялся на локоть и теперь лежал, развернувшись к ней всем телом. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, и она чувствовала его кожей. Он не торопился заговаривать. Просто смотрел, будто впервые видел её.       — И эти звуки тебя успокаивают? — спросила Гермиона, не поворачивая головы и глядя в пасмурное небо.       — Есть ещё одни, что могут меня успокоить, — отозвался он, и от одной его интонации она могла предположить что угодно. Подтексты наползали один на другой, тёмные и скользкие, но она постаралась не пугать саму себя. Он мог иметь в виду всё что угодно.       — А я думала, твои любимые звуки — это крики униженных, — бросила она без злости, почти небрежно, будто замечание о погоде. — Или всхлипы тех, кто молит о пощаде.       Драко не ответил сразу. Вместо этого он чуть склонил голову к плечу, рассматривая её, и по его лицу пробежала тень — не гнева, а скорее удивления, смешанного с чем-то ещё.       Словно он не ожидал, что она так легко и без дрожи в голосе скажет ему это. Словно она бросила камень в тёмную воду и теперь ждала, когда пойдут круги.       — Это вторые, что мне нравятся, — съязвил он, не меняя позы. — Но предпочитаю крики не от боли. Если ты понимаешь о чем я.       Гермиона закатила глаза так, что могла бы лишиться зрения. Драко расхохотался, и по ней словно прокатили трактором — от того, каким разительным был контраст. От нежности к злости, от злости к этому дружескому, почти мальчишескому смеху. Она скривила лицо, и ей не хватало только надуть губы, как обиженному ребёнку.       — Ты бываешь забавной, — бросил он, отворачиваясь от неё и снова уставляясь в невидимый потолок.       Дождь стал притихать. Или, может быть, у неё так горели уши от желания высказать ему всё, что она уже не слышала, что происходит вокруг. Только его надменный вид и то, как для такого, как он, всё было шуткой и издевательством, пока она у него в заложниках.       — Ты похожа на Флапа, — вдруг произнёс он задумчиво. — Тот тоже умел меня повеселить.       Гермиона запрятала руки, обхватив себя за талию, и повернулась к нему на бок.       — Что за Флап?       — Эльф-домовик, что растил меня с детства. Тупой, но такой смешной был. Жаль, предал и сбежал. — Драко прожевал нижнюю губу, вспоминая. — Он, видимо, начитался твоих обещаний про свободу эльфам и их права и решил, что ему будет лучше без хозяев. Или, может, сдох уже где-то, когда покинул мой дом. Кто теперь знает.       Гермиона съёжилась сильнее, чуть подогнув колени к животу. Внутри неё шевельнулось что-то похожее на гордость. Правильно сделал, что сбежал от этого тирана, который, вероятно, издевался над ним всё детство. Но она не могла не сказать это вслух, пока чесался язык.       — Значит, я всё правильно делала, — буркнула она.       — Или, может, если бы не ты, при перевороте не погибло столько домовиков, что их забили как скот. Если бы они слушали своих хозяев, а не шли за такими, как ты, веря, что у них есть права.       У неё скрутило желудок от того, как он это произнёс. Она могла бы высказать ему всё. Напихать столько аргументов, что он дышать бы не смог. Но такому, как он, плевать на любой её аргумент. Даже тратить энергию на этот разговор она не будет.       Всё равно не убедит, только испортит ему настроение и получит ещё вдобавок. Она зажмурилась, вдавливая затылок в виртуальную траву, и промолчала.       Гермиона открыла рот, но он приложил палец к её губам — не грубо, а почти лениво, словно запечатывая готовый сорваться поток возражений.       — Ты хочешь опять со мной поспорить, Грейнджер?       — Нет, не хочу.       И теперь она только и делала, что смотрела на него, не смея оторвать глаз. Её взгляд скользил по его лицу, отмечая, как движутся зрачки: от её губ — к векам, от щеки — к ключицам. Она считала эти движения, как считала бы удары сердца, и где-то на периферии сознания понимала, что он тоже смотрит. Изучает. Читает.       А потом его рука сама потянулась к ней, и пальцы подцепили край косынки. В горле пересохло мгновенно, будто кто-то выпил весь воздух из комнаты. Но она не отшатнулась, не отдёрнулась. Лишь молча приподняла голову, чтобы ткань не запуталась в волосах.       Косынка соскользнула, и рассыпавшиеся пряди упали на плечи. Он всё ещё держал её взглядом, и она не могла понять, что пугает её больше. Его молчание или собственное нежелание отвести глаза.       Драко приблизился робко, почти вопрошающе, словно сам не верил, что делает.       Его палец двинулся дорожкой от подбородка вниз, к яремной ямке, и там, где он едва касался, кожа всё равно вспыхивала. Затем скользнул дальше, к краю шнуровки корсета, невесомо, почти не задевая, но она чувствовала этот путь всем телом.       — Испробовал много зелий от бессонницы. Много средств. И ни одно мне не помогает.       Он замолчал, и она вдруг поняла: он мог бы добавить «кроме твоего голоса и чтения». Но не добавил. И от этого стало почти страшно, потому что она уже начала додумывать за него то, что он, возможно, ещё и не собирался говорить.       — Может, ты знаешь средства получше, — произнёс он, и его палец замер на шнуровке.       — Вряд ли все варианты, что я могу предложить, способны тебе помочь.       — Мне не нужны варианты. Мне нужен лишь один. Самый качественный.       Теперь даже выпуклость подушки не преграждала ему путь до её лица. Он был слишком близко, и она видела, как темнеют его зрачки.       — Я ведь грязнокровка, — прошептала она, и слова эти прозвучали не как возражение, а как напоминание им обоим.       — Я переживу.       Никто не сказал этого вслух, но каждый на этом крохотном островке койки понимал, к чему всё идёт. Тишина сгустилась, как воздух перед грозой, и Гермиона лежала, не шевелясь, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.       Ведьма ощутила, как немеют пальцы. Сначала кончики, потом вся ладонь, и рука, которой она потянулась к нему, стала чужой. Зачем она это делала — одной Моргане известно.       Или, может быть, это был тот самый инстинкт выживания, что давно заменил ей волю. Инстинкт, подставляющий щёку за щекой, диктующий ей, что любое сопротивление бесполезно. Каждый раз, когда она вспоминала его угрозы, у неё сводило челюсть.       Оттолкнуть его? Ударить? Сейчас она даже не даст мнимого отпора, если придётся его давать. Он просто задавит её телом, если она попытается вырваться. Поэтому всё, что у неё оставалось — это язык, которого ещё не лишили.       — Ты же скоро женишься, — выдохнула она.       — И ты думаешь, это меня остановит?       От этих слов она потерялась окончательно. Теперь точно конечная. Та самая, где летишь с обрыва и понимаешь: если он захотел её, значит, даже её кровь больше не защитит.       Вот к чему всё шло. И ужас дошел до самой глубины, обжигая холодом. Но она хотела домой. И как бы она потом себя ни ругала, как бы ни загнобила — она сделает это, лишь бы после вымолить билет домой.       Она подалась вперёд и задела край его носа. Неловко. Коряво. Малфой перехватил её лицо в широкую ладонь, и она замерла в его руке. Большой палец пополз по коже за ухом, поглаживая, как гладят милого питомца, что откликается на нежность.       Он не торопился. Он ждал, когда она замрёт окончательно, перестанет вздрагивать и примет свою роль. Ту, которую сама себе только что назначила ценой за свободу.       — А ты хочешь, чтобы я разорвал помолвку?       — А ты можешь?       — Смотря как ты меня попросишь.       В горле застряло что-то тяжёлое, и она не могла сглотнуть. Это было похоже на валун, что перекрыл дыхание. Готов ли он ради грязнокровки нарушить традиции? Нарушить уставы семьи, саму свою суть?       Казалось, такое невозможно. Или он сейчас скажет ей всё, что угодно, лишь бы она была тише и верила, что он даст ей свободу. А теперь она готова была проклясть себя только за то, что допустила эту мысль: что Малфой может оборвать помолвку с чистокровной ведьмой ради той, кто когда-то должна была вызывать у него отвращение. А теперь он делал всё, чтобы она поверила ему. Поверила, что такой, как он, способен меняться.       От мысли, что с ней он может стать лучше, почти начинался истерический смех. Но то, что он делал, говорило об обратном. Или она уже давно потеряла эту грань.       Ведьма потянулась к нему, сама запуская пальцы за воротник его рубашки, нащупывая короткие, жёсткие волоски у основания его шеи. Дикое, противоестественное желание просто провести носом по его коже, вдохнуть запах, вызвало внутри шквал эмоций.       Драко замер на секунду, будто не решаясь. Наконец, он преодолел сомнение и толкнулся языком в её рот, грубо, требовательно.       Гермиона отвернулась от себя, едва вытолкнув его языком. Он не заметил этой перемены, увлечённый спуском пунктирных поцелуев по её шее.       Она зажмурилась до цветных кругов перед глазами, стараясь не видеть, как её собственное лицо воротится от стыда, пока тело ниже отзывалось мелкой, предательской вибрацией. Ей хотелось просто обнять и притянуться к кому-то. Просто закрыть глаза.       Впервые в жизни она отчаянно мечтала о магической кнопке, отключающей чувства и этот проклятый, анализирующий ум. Оставить лишь послушную оболочку тела и получить удовольствие. Чисто физиологическое. Плевать, с кем и как. Просто тепло.       Этого хватило, чтобы Драко осмелел. Его пальцы уже расшнуровывали корсет, и тот сдался с металлическим хрустом спиц, державших форму. Он раздевал её быстрее, чем бился её пульс. Словно на перегонки: кто скорее — его желание или её страх.       Корсет лопнул прежде, чем она успела вдохнуть. Пальцы у него были сильными, нетерпеливыми. Ткань разошлась под его ладонями, и холодный воздух коснулся обнажённой кожи — так внезапно, что по телу побежали мурашки.       Она вся сжалась, ожидая рывка, но его не последовало.       Он отстранился. Замер на вытянутых руках, и его зрачки забегали по её телу.              Лихорадочно, беспорядочно, будто он растерялся. Будто не знал, с чего начать. Гермиона затаила дыхание. В комнате повисла такая тишина, что она слышала, как потрескивает свеча на тумбочке и как колотится её собственное сердце.       В этом взгляде не было грубости, не было угрозы. Скорее, какая-то заворожённость.       Парень потянулся. Но не коснулся. Его ладони плыли над её ключицами, над плечами, очерчивали круги в воздухе, будто он не решался сократить расстояние. Гермиона затаила дыхание, не зная, как реагировать на эти маньяческие, заворожённые движения.       Инстинкт кричал «замри», и она замерла — не из покорности, а из того жуткого, оцепеняющего чувства, когда не знаешь, что страшнее. Если он прикоснётся или если сейчас остановится навсегда.       Она не могла понять, что именно он видит. Пока его глаза скользили по её лицу, по шее, по плечам, она против воли сравнивала себя с той, прежней. Со статной ведьмой, что когда-то расхаживала по коридорам Министерства на каблуках, с буйными распущенными кудрями, с прямой спиной и уверенным взглядом.       Сейчас от той женщины осталась лишь бледная тень. Теперь у неё было хрупкое тело, спутанный хвост вместо причёски, кожа, побледневшая без солнца. Тощий угловатый мальчишка — вот кого она напоминала самой себе.       Но он смотрел иначе. Его взгляд скользил по её чертам, и в нём больше не было брезгливости. То самое уродство, которым он всегда оправдывал свою ненависть к ней, которым прикрывался, чтобы не замечать её, теперь обернулось для него извращённым, почти мучительным магнитом.       Противоестественной, неправильной красотой, которую он сам не мог ни объяснить, ни понять. но от которой уже не мог отвести глаз. То, что раньше отталкивало, теперь затягивало.       Ещё вчера она была для него лишь грязью, которую хочется унизить и забыть. Сегодня — урвать, присвоить, чувствовать под собой.       — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он еле слышно, почти не разжимая губ, и по её пяткам пробежал сквозняк.       Или этот холод уже был повсюду, стоило ему заговорить.       — И что же?       То, как он едва шевелил губами, открывая ей правду, не радовало, а лишь сильнее загоняло в угол.       — Всё ту же, что и в школе. Серая мышь. Тощая, бледная, вечно дрожащая. Кожа да кости. Даже у Астории были формы, изгибы, плавность. А ты… ты — уродство, Грейнджер.       Он замолчал, и его большой палец прошёлся костяшкой по дуге её брови, почти нежно. Этот контраст между грубостью слов и бережностью касания заставил её сердце трепыхаться где-то в горле. Кожа под его пальцем вспыхнула и заледенела одновременно.       — И вот что я не могу понять до конца, — продолжил он, наклоняясь ближе, и его дыхание обожгло ей висок. — Меня тошнит от того, как сильно я хочу тебя. Не Асторию. Не других. Тебя. То, что я должен был уничтожить, но вместо этого… — он усмехнулся, и усмешка вышла ломаной, как треснувшее зеркало. — Вместо этого я хочу сохранить тебя.       Ударь он её с размаху по лицу и разбей нос, она бы удивилась меньше, чем этим словам, сказанным сейчас. От них хотелось промять веки и ущипнуть себя до синяка, чтобы проверить, не спит ли она.       Как мог тот, кто давил её и измывался, сейчас говорить такое? Впрочем, он же с головой не дружит. И от страха, что она не может его понять, она стала улыбаться ещё шире, чётко контролируя степень безумства на своём лице. Вернее, пыталась не сдать себя. не показать, как ошарашена. Как глаза вот-вот поползут на лоб.       Он отстранился, и зрачки его лихорадочно заблестели.       — Я не сделаю тебе больно, если ты будешь хорошей. Ты ведь этого хочешь, правда? Чтобы я не делал больно.       Гермиона всё ещё не моргала. В голове рвались тысячи взрывов. Как будто взрывчатка, заложенная под каждую извилину. Но виду она не подала. Лишь смотрела в одну точку между его глаз, стараясь не выдать себя. Чувство, что её зацементировали в бетоне и она не знает, как выбраться, сковало тело.       Унижай её и пытай — она бы приняла это куда охотнее, как естественное для того, кто ненавидит таких, как она. Но то, что происходило сейчас, не умещалось ни в одну раму.              Даже в чёртов космос. Это было куда страшнее всего, что он когда-либо с ней делал. Как? А главное — откуда всё это взялось в нём? Гермиона могла бы только истерически ржать и давиться смехом от осознания того, в какую задницу она попала.       Но нужно что-то сказать. Он смотрит. Ждёт. Не дышит. Пока она не знает, что выдать на это. Будто с каждым его словом она могла забыть про свой дом. Особенно когда он ждал реакции.       — Хорошо, — наконец выдавила она, облизывая губы, пересыхавшие от каждого слога. — Я буду.       Она не верила ни единому его слову, но звук этого голоса — низкого, непривычно мягкого — странно подействовал. Сработало. Потому что он улыбался, значит, верил, что она поверила. Она не знала, как. Наверное, ей всё ещё хотелось тепла. Пусть даже такого — больного, опасного. Просто прижаться и пролежать в обнимку, не поднимая глаз, не разбирая, с кем она делит эту ночь.       Драко опустил голову, и по коже разбежались мурашки, опережая его поцелуи. Он спустился губами к груди, чувствуя, как напряглось тело под его губами. Ладонь накрыла одну грудь, большой палец медленно провёл по соску под тканью майки, и тут же вторая рука замерла на другой, без движения, прижавшись к тёплой коже. Он не двигался.              Просто замер, прислушиваясь к ней. Проверяя.       Она не убегала. Не сопротивлялась. Просто оставалась его. Полностью. Как он хотел. Тело — его. Тепло — его. Именно сейчас он был готов променять всё — даже Бузинную палочку — лишь бы она не оттолкнула его.       Гермиона запрокинула голову, и на краткий, головокружительный миг всё смолкло. Его чуткие пальцы, всё ещё лежащие на её груди, машинально отмечали частые, испуганные толчки пульса, бьющегося где-то глубоко под кожей.       Именно этот миг — её затуманенный взгляд, его безмолвное, хищное внимание — сработал как спусковой крючок. Как передернутый затвор.        Он рассматривал её родинки, каждую черточку, словно видел впервые.       Девушка наконец, смогла заглянуть в его зрачки. Это было ошибкой. Они не были серыми. В медовом свете лампы они переливались серо-золотым, как редкий сплав серебра и белого золота. В его молчании не было угрозы. Было только невысказанное, колючее, чесоточное желание, чтобы она была ещё ближе.       Внутри у Гермионы всё перебивалось истерическим, беззвучным смехом. Ситуация казалась абсурдной. Неправильной. Невозможной.       Молчание было их единственной связью. Заговори они — и наваждение рухнет, оставив после себя только ужас и стыд. Одним резким, животным движением он придвинулся вплотную, и она почувствовала жар его бедра. Мозг работал с отвратительным запозданием. Все её навыки стратега, всегда просчитывающего шаги наперед, испарились. Она не могла дать команду сопротивляться.       А когда его руки задрали подол её юбки и длинные пальцы заскользили по ноге — от колена, выше, к бедру, — тело прошибло лихорадкой.       Это прикосновение не было грубым. Оно было почти невыносимым, морозным узором обжигало разгоряченную кожу. Пробираясь к чему-то запретному и недостижимому. К тому, от чего у любого, кто должен был бы выжигать в себе это каленым железом, сводило зубы. И от осознания, что она не просто терпит, но где-то на краю сознания ждёт продолжения, хотелось провалиться сквозь землю.       Он наклонился, почти упираясь лбом в её плечо. Его голос, когда он заговорил, был низким и чужим.       — И что же мне с тобой делать?       Ответа у неё не было.       Его губы прошлись по её шее — то ли поцелуями, то ли лёгкими, едва ощутимыми покусываниями, в такт пульсу, который бился где-то у самого горла. Он дышал ею, комкал юбку в кулаке, и Гермиона больше не могла разобрать, что делает.       Притягивает его за пояс, позволяя, или оттягивает ткань, пытаясь выбраться из этой ямы. Она запрокинула голову, зажмурилась и приготовилась к вспышкам от стыда.       От того предательского, тёплого, что разливалось в груди вопреки всему. Ей хотелось выйти из астрала, отделиться от своего тела, оставить его здесь на растерзание, а самой стоять где-нибудь на балконе и смотреть в звёздное небо, пока её оболочка покорно принимает чужие ласки.       Юбка задралась окончательно, пальцы скользнули под резинку белья, требуя простора, воздуха, близости к её коже. Он хотел чувствовать её, вобрать в себя, будто после долгого окоченения можно было согреться только так. И именно это её прошибло. Она собрала всё, что ещё оставалось от её воли.       — Стой… я… — выдохнула она, и звук собственного голоса вернул её в реальность. — Подожди…       Она подняла руки и обхватила его за шею — ладонями, всеми пальцами. Этот жест сработал как рубильник. Как рычаг, о существовании которого она не подозревала. Он замер, и его руки, словно отключённые от питания, выскользнули из-под её юбки.       — Мы можем… поспать вместе. Просто поспать.       Он кивнул почти механически, и это обрушилось на неё снежной лавиной. Он подчинился.       От осознания, что он дал ей выбор, что одно её слово остановило эту неконтролируемую лавину, тело пронзила мелкая дрожь. Это было как остаток сил, когда тебя уже исполосовали, но оставили жить. Вся выжатая досуха. Пока она обмякла и подалась вперёд, уткнувшись лицом в его грудь.       Гермиона тёрлась о ткань, комкая её, ища удобное положение, как кошка, которая наконец нашла тёплое место.       Они уснули. Без слов. Просто выключились, провалившись в темноту.       Только два человека, которые устали быть врагами.       Она изучала его по-новому. Исследовала — осторожно, как исследуют вещество, которое способно вырваться наружу и задушить полмира ядовитым газом. Уран. Опасный, радиоактивный. Такой, из которого можно сделать ядерную бомбу, а можно — топливо для реактора.              И от того, как с ним работать, зависит, осветит он город или сотрёт его с лица земли.       Тот поступок она для себя приняла. Не оправдала — приняла. Как данность, как поворот сюжета, который невозможно было предсказать.       Может, в ней говорила усталость. Может, та самая грейнджеровская потребность достучаться хоть до чего-то — в себе, в нём, в этой чёртовой бесконечной войне между ними. А может, она наконец выбила одну доску в заколоченном окне, и туда просочился свет.       Она не идеализировала его. Она слишком хорошо помнила, кто он и что он сделал. Но теперь она видела и другое: он тоже был заперт — в своём наследии, в своей крови, в своих прихотях, с которыми, кажется, сам не знал, что делать.       Она рассуждала так, изо всех сил стараясь не слушать ту себя, что всё ещё била по лбу изнутри и напоминала: он враг. Опасен. Разрушителен.       Но Гермиона не слушала. Она затыкала этот голос, загоняла его глубже, полностью подстраиваясь, как организм, который учится дышать ядовитым воздухом, лишь бы выжить. Приспосабливалась, врастая в новую реальность.       Гермиона никогда бы не подумала, что окажется в положении, в котором сама станет искать оправдания. Только ему.       Тому, кто затащил её сюда. Малфой. Это имя уже измозолило язык до всех возможных язв, и всё же она снова и снова прокручивала его в голове, как заевшую пластинку.       Он отпустил её. Тот, кто не терпит отказов, кто берёт всё, что хочет, с самого рождения живя с ощущением, что мир вертится вокруг него.       Избалованный, абсолютно уверенный в своём праве получать желаемое. И то, что он хотел в тот вечер, он не получил. Вместо того чтобы взять силой — как он умел, как он делал не раз, — он не стал.       Теперь Гермиона изо всех сил старалась не добавлять в его портрет цветного. Она цеплялась за мрак, что гнил от него, потому что он всё ещё враг. То, что он принял её отказ, не могло дать ему никаких баллов. Просто в тот момент ей удалось его остановить. Но нет никакой гарантии, что получится снова.       Раньше он кривился от одной мысли прикоснуться к ней. Её кровь была для него грязью. А теперь, выходит, он готов замараться.       Хотя, будучи девушкой, она понимала: для таких, как он, «мараться» — это, скорее, иметь что-то статусное, вроде брака. Разгрузиться с ней, как с вещью, то какая разница, какая у неё кровь. Но всё же.       Всё же это не давало ей покоя и только добавляло тревоги.       Раньше всё было просто. Раньше ему было плевать на неё. А теперь… возможно, она сама дала повод. Тот поцелуй в коридоре. Неужели это было именно так?       И теперь вина лежит на ней: она сама спровоцировала и навлекла на себя беду. Она замечала за ним подобные повадки. Он точно на что-то решался.       Хотя такой, как он, не должен испытывать сомнения. Такой, как он, должен просто брать, не спрашивая. И в том, что он давал ей воздух — пусть даже отравленный, — ей повезло. Но везение в этом доме — понятие скользкое.       Гермиона была уверена: он не отстанет. И она должна использовать это, чтобы выбраться. Но что, если она ошиблась?       Что, если выбраться, когда тебя буквально преследуют по пятам, почти невозможно?       Его не пугало ничего. Ни то, что он обручён. Ни мать, которая, узнав, не одобрила бы. Ничто. И только её отказ — единственное, что его удерживало.       Но что, если это была лишь иллюзия, в которую она так отчаянно старалась верить? Что, если никакого отказа не было? Просто он дал ей время. Время, которое однажды закончится.       А она всё ещё, как идиотка, надеялась, что успеет подготовиться, как к экзамену по нумерологии. Думала, что можно вызубрить его, сдать и выйти с высоко поднятой головой.       Но малфоевская наука не сдаётся. Она пожирает изнутри. И Гермиона, сидя в своей каморке, впервые за долгое время не знала, какой ответ будет правильным.