Часть 20

      Гермиона дочитывала книгу, когда дверь её каморки скрипнула.       Драко вошёл без стука, но, сделав шаг внутрь, зачем-то добавил два коротких удара костяшками по уже открытому косяку. Она и так знала, что он здесь. Ведь воздух в комнате сгустился, стал тяжелее, и сердце забилось где-то в горле, стоило ему переступить порог.       — Привет, — произнёс он почти буднично, но в голосе его скользнула какая-то горькая нота, от которой у неё внутри всё сжалось в нехорошем предчувствии.       — Привет.       Это была не улыбка, а скорее тень её, натянутая через силу.       Комната стала теснее. Или это тишина в голове зазвенела от осознания, что сегодня в это время никого нет. Ни Фло, ни Марты, ни портретов, что могли бы подслушать. Поэтому он и пришёл. Хотя ему, казалось бы, должно быть плевать, что о нём шепчется прислуга.       — Ты меня избегаешь?       Его вопрос ударил под дых. Неожиданный вовсе не внезапностью, а нелепостью. Скорее абсурдностью. Таким глупым. Таким ненужным вопросом.       — А? Нет. Нет, просто зачиталась. — Она улыбнулась шире, пока он прошёлся в центр комнаты, сделав буквально один шаг.       Его близость уже заполнила всё пространство.       — Тогда почему не выходишь из комнаты?       — Я читала. — Гермиона покосилась на подушку, под которую спрятала книгу, и поняла, как жалко это звучит.       Ей хотелось добавить кучу ругательств, объясняющих, почему она сидит здесь и прячется, как мышь от кота, но вместо этого она прикусила язык.       Драко вёл себя подозрительно странно, даже для него.       Он пару раз попытался спрятать руки в карманы, но тут же вытащил их обратно и распрямил, словно сама ткань жгла ему пальцы. Встряхнул волосами, будто сбрасывая невидимое наваждение, и, выпятив грудь вперёд, уселся на её койку, широко раздвинув ноги. Затем жестом приказал сесть рядом.       Гермиона вернулась, стараясь держаться как можно дальше, но узкая кровать дарила лишь иллюзию расстояния.       Ему даже не нужно было протягивать руку, чтобы коснуться её.       Он не проронил ни слова, пока его пальцы выбивали на его колене какой-то ритм. Нервный, прерывистый, как тайный пароль, который она не могла разгадать. Во рту у ведьмы всё пересохло, и она молча смотрела на эти пальцы, чувствуя, как каждый удар отдаётся у неё в висках.       Спрашивать, зачем он здесь, она не стала. Ответ и так лежал на поверхности, тяжёлый и неизбежный.       — Сегодня был скверный день, — повернулся к ней маг.       Уже без грамма неуверенности, совершенно спокойно, он поднял запястье и провёл выпуклостью фамильного кольца по её скуле, уходящей в центр лица. Металл морозил кожу, оставляя дорожки, будто иней. Гермиона не отшатнулась, хотя внутри всё сжалось в тугой ком.       Стало тошно только потому, что она остановила его, ухватившись за сгиб руки.       Провела по его венам, что плелись под молочной кожей. Драко без нажима оторвал её руку и положил на простыню, чтобы она не мешала ему видеть её. А потом подался корпусом вперёд, и её сердце перестало качать кровь.       Драко поддался ещё ближе, не отрывая от неё зрительного контакта, но его рука уже скользнула по её колену и поднялась выше. Выше, пока не собрала юбку в гармошку и не открыла себе дорогу под ткань. Гермиона простонала, и сама не поняла: от испуга или от того, как щекотно и жарко пробежалось дыхание по голой коже на внутренней стороне бедра.       Она не шелохнулась.       — Посмотри на меня, Грейнджер.       Тишина.       Он усмехнулся.       И навалился на неё всем телом, вдавливая в жёсткий матрас, и его рука продвинулась ещё на миллиметр, нарушая последние границы, которые она чертила мелом — так старательно, так безнадёжно, — пока ему стоило лишь поднять сапог и перешагнуть.       — Расслабься. — Его веки дрогнули, и он прикрыл серые глаза, чувствуя, как напряглись её бёдра между его ладонью. — Ну же, Грейнджер. Дай мне то, что я хочу и я отдам тебе всё что у меня есть. Ну же, мне это нужно.       Последнее слово он почти проскулил, уткнувшись лбом в её плечо. Пока его пальцы скользнули ещё выше, настойчиво и требовательно, с той жадной мольбой, от которой у неё внутри всё оборвалось.       — Будь послушной. Расслабься. Почему ты дрожишь?       — Потому что ты рядом.       Гермиона простонала что-то неразборчивое, зажмурившись до серых мошек под веками, и почувствовала, как одна-единственная слеза — горячая, предательская — скатилась по виску и попала прямо в ушную раковину.       Она не могла так.       Никакое тепло, которое он мог ей дать, даже иллюзорное, даже желанное, не могло просто взять и перечеркнуть всё. Всю эту боль, весь этот ужас.       Она могла уговаривать себя сколько угодно — ради выживания, ради того, чтобы не разломаться и потерпеть. Просто принять человеческое тепло, как огонь, у которого греешь руки. Но нет.       С закрытыми глазами она впустила в себя это чувство, и мир на мгновение показался насмешкой.       Тело скользило под ним, ноги сами собой пытались найти опору. Она больше не могла. Волшебница остановила его, почти невесомо подтянув указательным пальцем к себе, заставляя посмотреть в глаза. Где-то внутри ещё теплилась надежда на проблеск понимания.       Но в ответ его зрачки забегали — дёргано, хаотично, как шарик в пинг-понге.       Драко приблизился робко, почти вопрошающе, словно сам не верил, что делает. Его широкая ладонь легла на её щёку, заполонив всё. Скулы, уголок глаза, который она тут же прикрыла, прячась.       Его силуэт раздвоился, как и её внутреннее состояние. Одна её часть, та, что жила где-то глубоко в солнечном сплетении, потянулась к нему. Дикое, противоестественное желание просто провести носом по его коже, вдохнуть запах, вызвало внутри шквал эмоций.       Драко замер на секунду, будто не решаясь, на что наброситься. Наконец, он преодолел сомнение и толкнулся языком в её рот, грубо, требовательно.       Гермиона отвернулась. Не от него — от себя. Он не заметил этой перемены, увлечённый спуском пунктирных поцелуев по её шее. Она зажмурилась до цветных кругов перед глазами, стараясь не видеть, как её собственное лицо воротится от стыда, пока тело ниже отзывалось мелкой, предательской вибрацией. Вибрацией похоти, смешанной с простым человеческим теплом.       Ей хотелось просто обнять и притянуться к кому-то. Просто закрыть глаза. Впервые в жизни она отчаянно мечтала о магической кнопке, отключающей чувства и этот проклятый, анализирующий ум. Оставить лишь послушную оболочку тела и получить удовольствие. Чисто физиологическое.       Плевать, с кем и как. Просто тепло.       Этого хватило, чтобы Драко осмелел.       — Не бойся меня...       Она не верила ни единому его слову, но звук этого голоса, низкого, непривычно мягкого, странно подействовал. Сработало. Она не знала, как. Наверное, ей всё ещё хотелось тепла. Пусть даже такого — больного, опасного.       Просто прижаться и пролежать в обнимку, не поднимая глаз, не разбирая, с кем она делит эту ночь. И если ради этого нужно переспать с ним — ладно. Пусть так и будет.       — Нет, подожди. — Она упёрлась ладонями в его грудь, ожидая, что он оттолкнётся, как в прошлый раз.       Но он даже не заметил её усилий, и тогда ей пришлось собрать весь вес в руках, вдавиться в него с той отчаянной силой, на которую только было способно её истощённое тело. Его напор стал грубее, настойчивее, и воздух вокруг сгустился до звона.       — Нет. Я сказала нет! — выкрикнула она, и собственный голос показался сорванным.       Сердце ушло в какую-то турбулентность, колотясь где-то в горле, пугаясь того, что она так и не смогла оторвать его от себя.       Её глаза заметались по комнате, выискивая хоть что-то — хоть предмет, хоть угол, хоть тень, — чем можно было бы ударить его, достучаться, остановить. Но слава всем богам, его рука меж её ног обмякла и медленно, почти неохотно выскользнула из-под юбки.       Он остановился, и в этой неподвижности было что-то более жуткое, чем в его напоре. Гермиона не дышала, всё ещё упираясь ладонями в его грудь, и чувствовала, как его сердце под её пальцами колотится в том же бешеном ритме, что и её собственное.       Тишина, наступившая после, была страшнее крика.       Его глаза забегали по её лицу, не узнавая. Её отказ, её тихое, но твёрдое «стоп» — стал для него истинным кошмаром во плоти. Она отвергла его. Это было не просто непослушанием грязнокровки — это было крушением.       Он же старался! Был нежным, был, чёрт возьми, добр! Он дал ей то, чего не давал никому, — право чувствовать. А она... она отвергла его, как будто имеет на это право.       Она прервала его. И он не простит ей этого.       — Да, что ещё? — рявкнул он так, что воздух в комнате стал плотнее.       Гермиона попыталась пересилить себя, но не смогла вымолвить ни слова.       Минутная неловкая ласка схлынула, как отлив. На смену пришла тяжесть, сперва в его потемневших глазах, а потом и во всём теле, навалившемся сверху. Драко впечатал её в матрас намертво. Без зазора. Без единого сантиметра воздуха между ними.       Его руки легли по обе стороны от её головы, отсекая путь к отступлению. Глядя в знакомое до последней чёрточки лицо, ведьма с ужасающей ясностью поняла: где-то на пути от нежности к этому плену она разучилась выговаривать простое, круглое, спасительное «нет». Оно истончилось, выцвело, обратилось в прах прямо под языком.       Гермиона не успела ничего сказать, даже не успела вдохнуть, как он сорвался. Её сжатые кулаки — инстинктивная, жалкая попытка защититься — сработали как затвор, как красная тряпка для быка.       Драко буквально отпрыгнул от неё и заметался по комнате размашистыми, рваными шагами.       — Что не так?! — взревел он, резко развернувшись всем телом.       Комната съёжилась вокруг него.       — Дай мне время, — выдохнула она, и собственный голос прозвучал так жалко, что ей самой стало тошно.       — Время? — Он коротко, лающе рассмеялся и тут же осёкся, будто смех застрял у него в горле. — Я дал тебе достаточно времени. Я бы сказал, слишком много. Я бы даже сказал — непозволительно долго!       Гермиона застучала пятками по полу, поднимая колени к груди, пытаясь стать как можно меньше. Его взгляд, дикий и блуждающий, упал на подсвечник — тот самый, что секунду назад должен был послужить ей защитой. Она собиралась схватить его, если бы он не остановился.       Он это понял. Выхватил подсвечник с тумбочки и с нечеловеческой силой швырнул его в стену.       Металл пронёсся в сантиметре от её лица, обдав щёку ледяным сквозняком, и врезался в камень с оглушительным грохотом. Гермиона вскрикнула, зажмурилась и закрыла лицо ладонями, вжимаясь в изголовье кровати.       Осколки воска брызнули на её волосы, а в ушах ещё долго звенело от этого звона, словно сам воздух раскололся надвое.       Метился он в неё или нет — сейчас она не думала об этом.       Тело ещё помнило, как холодный металл пронёсся в сантиметре от виска, и этого хватало, чтобы пальцы продолжали дрожать. Но потом, когда тишина затянулась, а он так и не сделал второго шага, она вдруг осознала: траектория ушла мимо.       Скорее нет, чем да. Подсвечник летел в стену, а не в неё. И от этого понимания почему-то не становилось легче. Потому что даже сейчас, даже в слепой ярости, он каким-то краем сознания целился не в неё.       Свеча откатилась под кровать, оставив на полу восковой след.       — Я делал всё для тебя! — его голос сорвался на хрип. — Письма твои дурацкие, книги! Даже, может, и выпустил бы тебя, если бы ты всё вечно не портила!       Он стоял над ней, тяжело дыша, и в его глазах, расширенных и тёмных, плескалось что-то, чему она не могла дать названия. Не только ярость. Что-то глубже. Что-то больное.       Она затихла в углу. Драко приблизился, нависая над ней, и теперь она увидела то, чего не замечала раньше. На его виске вздулась и бешено пульсировала красная, толстая вена. Вся его ненависть, вся его извращённая похоть рвались наружу — сделать ей больно, сломать, наказать, — но что-то, какой-то внутренний блок, не пускало.       — Я стараюсь быть добрым, — прошипел он, и от этого шипения у неё заледенело всё внутри. — Лучше. Пытаюсь найти к тебе подход, как последний идиот. А ты... Ты не даёшь мне шанса!       Ей захотелось рассмеяться. Диким, истерическим смехом, от которого отказали бы все органы. Слышать это от него — от человека, что держал её в клетке и вытирал об неё ноги, — было верхом чудовищного абсурда.       — Да, я был временами груб... — он осёкся, видимо, и сам понимая, насколько гротескно звучат его слова. — Но я делал всё, чтобы ты могла посмотреть на меня иначе! — Его голос сорвался на крик. — Увидела бы, как я стараюсь! Как меняюсь ради тебя! А ты не даёшь мне даже призрачного шанса! В то время, как я мог бы просто заткнуть тебе рот и нагнуть столько, сколько захочу! Унижать тебя, пока ты сама не начнёшь умолять о смерти! Но я не делаю этого.       Последние слова, полные сладостного предвкушения унижения, исказили его лицо почти до неузнаваемости. Он метался по комнате, рвал на себе волосы, и в этом жесте было что-то от умалишённого.       Кто бы мог подумать? Великий Драко Малфой, хозяин мира, не может получить то, что хочет, от какой-то забившейся в угол мыши.       Перейти черту и взять силой. Значит перестать быть прежним, потерять что-то важное в собственных глазах. Он, у которого весь мир под ногами, обнаружил в себе какую-то жалкую, уродливую мораль. И она, эта мораль, сейчас не давала ему сделать то, чего он желал больше всего.       Он почти вышел. Уже взялся за дверную ручку, уже распахнул дверь, впустив в каморку сквозняк из коридора, но не смог уйти, не оставив за собой последнее слово.       Она видела, как его пальцы сжимались и разжимались в кулаки. Будто эти руки хотят добраться до её шеи, затянуться удавкой и смотреть, смотреть, как она будет хрипеть, выкашливая остатки жизни.       Малфой вздохнул, и этот выдох вышел долгим и рваным, будто он собирался с силами перед вторым заходом. Но когда заговорил, голос его не взлетел вверх, а затухал на каждом слове, словно остывающий уголь.       — Но даже так, я буду добр, — процедил он, и слово «добр» прозвучало как насмешка над самим собой.       Он стоял, запустив пальцы в растрёпанные волосы, и смотрел не на неё, а куда-то в стену, словно там был написан ответ, который он никак не мог разобрать.       — Я дам тебе время. Но оно у меня не резиновое.       Он перевёл взгляд на неё, и в этом взгляде уже не было прежней ярости. Только усталая, тяжёлая одержимость. Он смотрел на неё, съёжившуюся на кровати, с коленями, прижатыми к груди, и в его лице что-то дрогнуло. Не жалость. Скорее, осознание того, что он снова переступил черту.       — Ты моя, хочешь ты этого или нет. — Его голос упал до шёпота, но каждое слово впечатывалось в неё, как клеймо. — И раз ты так хочешь домой, так заслужи его. Чтобы я мог видеть, как сильно ты этого хочешь.       Она еле сглотнула. Ком в горле был размером с кулак. И по тому, как он чуть дрогнул уголком рта, как расширились его зрачки, она поняла: её страх отозвался в нём болезненным, тёмным теплом. Ему было приятно видеть её в позиции загнанного зверька.       И в то же время — невозможно видеть её страдающей от того, что он мог бы с ней сделать. В нём боролись две личности, и Гермиона видела это расстройство в его глазах — глубинное, почти шизофреническое, где две сущности мерились силой, кому выйти на сцену.       — Знаешь... я много думал о тебе, — заговорил он почти спокойно, почти задумчиво. — Применить Империус было бы легче. Но тогда это будет слишком легко. Да и ты будешь полуовощем — так неинтересно. Интересней, когда ты поймёшь, что готова отдать себя сама. Только потому, что я и есть тот, кто приносит тебе смысл жизни. — Он выдержал паузу, пробуя слова на вкус. — И я дождусь. В этом мире нет ничего, что бы я ни получил. И в твоём случае мне не нужно ломать тебя. Ты сама сломаешься, когда поймёшь, что кроме меня у тебя больше никого нет. И я пойду на всё, чтобы получить тебя.       — Тогда чего медлишь? — выдохнула она, и голос её был как надтреснутое стекло. — Наложи заклинание сейчас и не мучай меня.       Представить себя под Империусом — всё равно что затянуть на себе удавку. Медленно. Осознанно. Навсегда.       — Так неинтересно. Овощ в моей постели — это не то, чего я хочу. Ты сама знаешь, Империус — это иллюзия власти над пустой оболочкой. Мне не нужна твоя оболочка. Мне нужна ты. Полностью. Со своим упрямством, со своими мыслями. И когда я найду решение, как сохранить твой разум нетронутым, может, и применю его без колебаний. В конце концов, ты уже видела, что моя палочка может менять заклинания так, как удобно мне. Она слушается меня, как не слушалась ни одного владельца до этого. И когда я найду способ, ты даже не заметишь, как примешь свою судьбу.       Решимость, горевшая в его глазах, парализовала. Он был настроен изменить схему самого Империуса. Лишь бы проломить её сознание.       Не превратить в болванчика, о нет. Сделать её самой собой. Той, что будет подчиняться ему добровольно. Это была сложнейшая, почти невозможная практика: изменить непростительное так, чтобы не выжечь разум дотла. Тонкое искусство, не подвластное каждому. Чем тоньше настраиваешь, тем легче убить.       И он был готов рискнуть. Готов был перекроить саму тёмную магию, лишь бы получить её — не сломанную куклу, а живую, дышащую, преданную до самого донышка души.

***

      Девушка не могла сидеть сложа руки.       Всю ночь она провела без сна, прокручивая в голове каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд. И чем дольше она думала, тем яснее проступала одна деталь. Возможно, именно та, что раньше ускользала, теряясь в страхе и унижении. Его зрачки. Серые, с золотистыми искрами, они то сужались в щёлки, то расширялись, заполняя радужку, и это происходило не от света и не от гнева.       Это происходило само по себе. Неконтролируемо. Словно внутри него тоже жила какая-то тварь, связанная с той, что сидит в ней.       И вдруг её осенило. Она поняла, как избавиться от паразита. Не до конца, не во всех деталях, но достаточно, чтобы сердце забилось быстрее и в груди вспыхнул тот самый холодный, железный огонь, который она уже и не надеялась в себе отыскать.       Нужно действовать. Быстро. Пока он не передумал, пока дверь ещё не заперта, пока его настроение не качнулось обратно в ярость. Вырезать тварь и покинуть поместье. И то, и другое — немедленно. Она не знала, получится ли, но теперь у неё была цель.       Гермиону озарило так ясно, что, казалось, можно было заново лишиться зрения.       Только теперь от вспышки понимания. Она вскочила и понеслась к барьеру, не чуя под собой ног. Паразит прятался где-то в теле, но его можно выманить. Если создать угрозу жизни — настоящую, от которой он захочет сбежать, — как любая тварь, что заползает в организм, чтобы выжить.       Ведьма приблизилась к невидимой границе, и леденящий ветер ударил в лицо. Стянула косынку и рывком вытянула руку за барьер.       Челюсть сжалась так, что зубы едва не сдвинулись под чудовищной нагрузкой. Кожа зашипела мгновенно, вспухла волдырями, и боль хлынула по венам, съедая обрывок ругательства вместе с воздухом. Она сделала второй шаг, и по коже будто пробежались сотни крошечных ножек.       — Святая Моргана...       Тварь заметалась под кожей на руке. Почти хаотично, слепо, ища спасения от кислотного воздуха, что ждал её за стеной поместья.       Гермиона увидела, как под кожей вздулся бугорок и тут же исчез. Инстинкт заорал: хватай, выдирай ногтями, но было поздно. Паразит затерялся где-то в тканях.       Она проскрипела ещё одно ругательство, но все они выходили лишь шипением, без настоящих слов. Но она получила, что хотела. Знала теперь, реакция есть. И знала, как именно.       Времени терять было нельзя. В эту же ночь она вбежала на кухню и рванула ящик стола. Приборы зазвенели так, что пришлось замереть. Обернуться и понять, что звон не привлёк внимания. Пальцы вжались в столешницу, возвращая в дом мёртвую тишину. Лезвие ножа с чёрной рукояткой блеснуло в лунном свете. Гермиона сдобрила его спиртом, плеснув из бутыли, что стояла в подсобке, и понеслась обратно — к свободе.       Не прошло и минуты, как она уже стояла напротив тонкой, невидимой линии, что отделяла её от остального мира.       Стоило лишь ткнуть кончиком острия, выковырять тварь и бежать. От Малфоя. От его чёртовой больной мамаши. От этого проклятого дома. Куда угодно. Лишь бы выжить. Лишь бы жить.       Гермиона вобрала в себя воздух и сделала заплыв. Вся, целиком.       Кожа зашипела мгновенно. Словно её окунули в кислоту, и та принялась пожирать каждую клетку. Она рванулась назад, и этого хватило, чтобы увидеть, как тварь в панике метнулась под кожей, проползла по предплечью и замерла на тыльной стороне ладони, буксуя, не зная куда бежать.       Этого мгновения хватило. Гермиона медленно, как сапёр над взрывателем, поднесла лезвие. Тварь будто увидела опасность. Дёрнулась. Лезвие полоснуло по коже, но не задело её. Кровь брызнула, тёмная в ночном свете, и всё на секунду застыло, как в замедленной съёмке.       — Проклятье!       Она замахнулась снова, делая шаг шире за границу. Теперь — решительнее. Теперь — до конца.       И тут её дёрнули за шкирку. Резко, грубо, выволакивая обратно, и обугленная кожа закричала от прикосновения. Серые глаза в ночном свечении жгли больнее, чем каждый волдырь на её теле.       — Ты рехнулась, дура!       Малфой возник, как чёрт из табакерки. Она не поняла, как он узнал. Но он знал. Знал, что она решилась убить себя.       — Ты идиотка! Сжечь себя заживо решила?!       Он вопил. Не как тот, кто был бы счастлив видеть её страдания. Не как хозяин, потерявший контроль над вещью. А как тот, кто не мог. Не позволил допустить, чтобы она покинула его так легко.       Гермиона молчала. Даже когда он вырвал нож из её пальцев и швырнул его за границу. Так далеко, в снег, где тот затерялся. Она смотрела на него, тяжело дыша, и не узнавала. Перед ней стоял не тот Малфой, что издевательски предлагал ей вымолить свободу. Перед ней стоял человек, который только что не дал ей умереть.       — Ты решила сбежать и бросить меня?       Черты его лица исказились, почти перелепливаясь в нечто одновременно жалкое и жестокое. Но лишь на секунду, чтобы тут же вернуться к привычной маске.       — Решила уйти, пока твоё место здесь?       Гермиона считала, как перекатываются костяшки на его пальцах, будто он собирался её ударить. Малфой шагнул к ней, и Гермиону пронзила шальная мысль — снова ринуться за барьер. Будто там, в обжигающей кислоте, было безопаснее, чем здесь, под его взглядом.       — Думаешь, у тебя хватит силы противиться мне?       Она отвела голову, глядя на перемешанный снег, взбитый их схваткой, и почти не глядя произнесла:       — Должно хватить.       Эти слова дали ему право обхватить её за талию. Поднимая рывком, почти выгнув в пояснице, и воздух между ними стал тесным и горячим.       — Тогда я сломаю тебя. Подправлю под себя.       Его слова обезоружили её больше, чем если бы из её рук выпал меч. Обещание, произнесённое не с яростью, а с какой-то страшной, глухой решимостью.       Малфою хватило одного движения, чтобы аппарировать с ней в подвальную комнату, ту самую, где он прятал от чужих глаз магловские книги. Теперь, казалось, и она стала одной из них. Ещё одним коллекционным экземпляром, который он запрёт от всех. Гермиона огляделась, и сердце ухнуло вниз. Теперь её кошмар был наяву.       — Будешь сидеть здесь, пока не поймёшь, что не только твоя жизнь в моих руках. Но и смерть.       Его чёлка тряслась в такт каждому слову. Мир перестал двигаться, настолько, что Гермионе казалось, будто она заперта в белой комнате, обитой подушками.       — Рано или поздно, ты будешь хотеть остаться со мной. Хочешь ты этого или нет. — Он навис над ней, как ангел смерти, и она попятилась, чувствуя, как пол ускользает из-под ног.       Драко шагнул ближе, наклоняясь, и подол его мантии прополз по каменному полу, словно сложенные чёрные крылья. Тень его накрыла её целиком, и в этой тени не осталось воздуха.       — Только я решаю, когда ты увидишь свою свободу. И увидишь ли вообще. Ты должна понять это и образумиться. Не заставляй меня причинять тебе вред. В этом мире или в том — ты всегда будешь со мной.       Он наклонялся всё ниже, а она отползала всё дальше, пока спина не упёрлась в стену. Таким она его ещё не видела. Зрачки его расширялись, заполняя радужку, и глаза становились мрачнее туч, словно сама тьма смотрела на неё изнутри него.       — Зачем всё это? — еле ворочая языком, выдавила она. — Зачем тебе я?       — Потому что я так хочу и потому что могу. Потому что нет в мире ничего, что я не мог бы получить. И ты не будешь исключением.       Он резко выпрямился, и сердце её сделало кувырок. Но он бросился не к ней — к двери. Что-то заставило его развернуться на пороге. Зрачки его сузились, и на миг ей показалось, что в них мелькнуло сожаление. Эти качели эмоций пробирали её до дрожи, вымораживая тело изнутри.       — Но я дам тебе время. Время подумать. Время осмыслить своё поведение и понять свои ошибки.       Она стиснула зубы так, что челюсть заныла от давления.       — И когда ты примешь их, мы поговорим по-другому.       — Не будет другого разговора! — кипела она.       Глаза её метались по нему, выискивая момент, когда он снова приблизится, и она сможет выхватить его палочку. Но это был лишь импульс загнанного зверя. На деле у неё не было шансов. Стадия отрицания захлёстывала её, и на каждое его гнусное слово она мотала головой, словно её отказ ещё что-то значил.       Драко остановился у двери, держась за ручку, и оглянулся. Чёрный силуэт на фоне дверного проёма, как крыло ворона, готового взлететь.       — Посиди тут и успокойся.       Гермиона рванулась к двери, но та захлопнулась прямо перед ней, едва не защемив кончик носа. Она забарабанила по дереву кулаками.       — Нет! Открой дверь! Псих! Не смей закрывать меня тут!       Она колотила так долго, что на рёбрах ладоней начали проступать синяки. Тряслась всем телом, не в силах успокоиться, пока слёзы текли по лицу. Потом, обессилев, сползла спиной по двери, царапая ткань платья о выступы резьбы. Рыдания сменились судорожными зевками, и она из последних сил боролась со сном, будто это могло вернуть ей контроль над ситуацией. Ситуацией, в которой у неё не осталось ни одного рычага.       Гермиона провалилась в сон, но он был зыбким и неглубоким, как вода в затянутом льдом пруду.       Когда она приоткрыла глаза, на тумбочке в заливистом, тёплом свете свечей мерцали склянки с зельями и баночки с мазями. Голова отяжелела так, что даже рукой было не пошевелить. Веки наливались свинцом, но сквозь мутную пелену она увидела, как Малфой тянется к ней, сжимая в пальцах пропитанный чем-то прохладным бинт. Хотел залечить её раны.       Она пнула ногой по тумбочке. Склянки полетели вниз, разбиваясь с оглушительным звоном, и осколки брызнули по полу. Воздух наполнился запахом спирта и горьких трав.       — Засунь себе их знаешь куда! — прикрикнула ведьма.       Малфой рыпнулся вперёд, перехватывая её руку, и пальцы его сжались на покрасневшей, обожжённой коже, заставляя её зашипеть от боли. Он притянул её к себе, не оставляя и шанса вырваться.       — Не зли меня, грязнокровка. И дай мне обработать твою кожу.       Его забота. Грубая, неуклюжая, но всё же забота, которую она не просила и которую не могла отвергнуть.       Она замерла, сглотнув язык, и все ругательства, что рвались наружу, застряли в трахее.       А он, не отпуская её запястья, второй рукой бережно, почти невесомо, промокнул рану смоченным в зелье бинтом. Она чувствовала его дыхание на своей щеке, видела, как подрагивают его ресницы, и ненавидела себя за то, что затихла. Что позволила. Что тепло, разливавшееся от его пальцев, было единственным теплом, которое она чувствовала сейчас.       Слёзы уходили в обивку кресла. Она плакала молча, уткнувшись лицом в выцветший гобелен, и кружевная накидка, лежавшая на подлокотнике, быстро намокла от её хлюпаний.       Тишина в этом подвале стояла такая, что можно было сойти с ума. Она затихала на секунду и слышала только собственное сердце, бившееся где-то в висках. Даже книги, казалось, слушали каждый её всхлип, плотно сдвинув корешки, будто хотели пригреть, укрыть, но не могли. Всего лишь бумага и кожа, как немые свидетели.       Шорох наверху, в кабинете, вырвал её из оцепенения. Она вздрогнула, подняла заплаканное лицо и замерла.       Слышимость в этом подземелье и правда была катастрофическая. Каждый шаг, каждый скрип половиц доносился так ясно, будто ходили прямо перед ней. Он слышал её. Слышал, как она плакала. И ничего. Она всё ещё была одна.       Это заставило её скатиться с кресла и оглядеться. Малфой давно ушёл.       Желание вскочить, порвать его книги, разбить хоть что-то вспыхнуло и погасло. Тут же сменившись страхом. Он разгневается. Накажет. Поэтому она лишь поскулила про себя, вытерла нос рукавом и сняла с полки первую попавшуюся книгу.       «Властелин колец».       Пальцы замерли на потёртой обложке.       Эту книгу она помнила с детства. Отец собирал все тома, и именно с неё началась её любовь к фэнтези. Тогда маленькая Гермиона не понимала, как обычный человек мог выдумать целый мир с драконами и эльфами. А потом получила письмо из Хогвартса, и всё встало на свои места.       Тут и придумывать не нужно. Это и есть реальность, в которую она попала. Она и сама жила в мире приключений. Но не таких. Эти не были приключением. Это был ужас.       Она прижала книгу к груди, чувствуя, как от обложки пахнет пылью и чем-то далёким, почти забытым. Домом. Отцом. Той Гермионой, которая ещё не знала, что фэнтези бывает страшным.       Еда появлялась на подносе — трижды в день, всегда в одно и то же время, всегда с одинаковым стуком засова. Поначалу она не притрагивалась к ней. Оставляла тарелки нетронутыми, будто голодовкой можно было что-то доказать.       Но на третий день голод победил гордость, и она съела всё, до последней крошки.       Малфой давал ей подниматься в уборную, молча, под конвоем. Он не разговаривал с ней. Просто открывал дверь, ждал в коридоре и возвращал обратно. Будто и правда верил: просидев здесь, в этом склепе, она сможет полюбить его.       Но на деле она всё больше изнывала.       Не от одиночества — от жажды света. Хоть какого-то. Она мечтала выйти, вдохнуть спёртый, но воздух поместья. Любой. Лишь бы не этот подвальный смрад, не эти четыре стены, что с каждым днём сдвигались теснее.       Она проводила дни с книгами в руках, но когда он спускался, чтобы вывести её, она прятала книгу за спиной. Он знал, что она их берёт. Знал и разрешал.       Однажды Гермиона решилась открыть рот. Попросилась наружу — не за барьер, нет, просто в коридор, в сад, хоть куда-нибудь. Малфой смерил её глазами, холодно, без прежней одержимости, и бросил:       — Ты всё ещё наказана.       Проходили недели.       Она сидела там, изнывая от четырёх стен, и поняла: всегда есть куда хуже.       Раньше она жаловалась на это чёртово поместье. Оно душило её, сжимало со всех сторон, и каждый новый день в этих стенах казался пыткой. Она мечтала сбежать, вырваться, исчезнуть.       А теперь, сидя в четырёх стенах, она готова была откусить себе язык за те жалобы.       Потому что тогда, блуждая по поместью, она всё ещё была свободна. Свободна ходить. Свободна дышать. Свободна хотя бы на минуту притвориться, что она не пленница, а просто служанка в большом доме. Теперь же она считала шаги от кровати до двери и обратно, и это были все её владения.       Гермиона следила за ним каждый раз, когда он заходил.       Малфой спускался в подвал, останавливался у двери, будто чего-то ждал, и пытался заговорить. Пытался — и не мог.       Слова застревали где-то на полпути, превращаясь в неловкое молчание. Будто и правда верил, что после всего, что он сделал, можно рассчитывать на хорошие отношения с ней. Или просто ждал. Ждал, когда найдёт способ наложить на неё Империус.       Гермиона страшилась этого дня.       Она всё ещё помнила его слова, брошенные тогда, когда она отвергла его. Но боялась она уже не его. Не того, что он мог с ней сделать. Она боялась себя. Той себя, что устанет, сдастся и примет его — лишь бы выйти отсюда. Примет, каким бы он ни был, и закроет глаза. Полюбит.       Он мог молча смотреть на неё, просто спускаясь вниз, будто проверял, на месте ли она. Однажды даже присел напротив, поджав брюки на коленях, опустился на холодный пол, как равный, и снова молчал. Будто сам решил, что перебрал. Что поступил неправильно. Но всё ещё не освобождал её.       Гермиона тушила свечу на тумбочке.       Спустя столько времени она решилась затушить её пальцами. Коснулась губ, смочила слюной, но пальцы так и не дошли до фитиля. Свеча вспыхнула и погасла сама. Комната погрузилась во мрак. Это был не ветер — откуда ему здесь взяться. Это была её магия. Та, что билась, как рыба в сетях, не желая задыхаться.       И только в эту ночь она спала спокойно.

***

      Дни тянулись один за другим, и каждый был похож на предыдущий.       Гермиона сидела в четырёх стенах и прокручивала в голове план за планом — как выбраться, как сбежать, как заставить его выпустить её из этого каменного мешка. Но все они разбивались о реальность.       Она не могла взять в толк, откуда взялась эта зависимость.       Как можно от лютой ненависти и злобы — буквально за пару шагов — перерасти к такой изломанной, удушающей любви? Откуда она взялась, если Гермиона не давала ему намёка? Не давала повода?       Она изводила себя, перебирая каждый диалог, каждый свой поступок, каждое слово. «Что я сделала не так?» «Это моя вина?»       Этот вопрос съедал её изнутри.       Она уже забыла, как когда-то сама же рассуждала, что ему не нужен повод, чтобы поиздеваться над ней, и что в этом нет её вины. Но теперь, сидя в подвале, она прокручивала все моменты заново, пытаясь понять, как она пришла к этому. Как так вышло, что теперь она заперта не наверху, а тут, внизу, в комнате, о которой никто, кроме него, не знает и не может войти.       Она металась по комнате, пока однажды гнев не залил ей глаза кровью. В порыве ярости она скинула книги с полок, и когда он появился на пороге, она остервенело швырнула одну из них прямо ему под ботинки.       В глубине души она уже готовилась к удару, но даже это было нечто — хоть в чём-то причинить ему неприятность. Если не физически, так морально.       Порой ей казалось, что если она хочет сделать ему больно, то бить нужно не по нему, а по себе.       Будто её крик, её отрицание, её ненависть могли бы стать оружием. Она могла бы резать его без ножа. Но в реальности она боялась его до дрожи. И стоило представить, что она начнёт отрицать всё, кричать ему в лицо свою ненависть, как он не выдержит и перейдёт к наступлению. А на что он способен, она уже видела.       Он чуть не попал ей в лицо подсвечником. И с тех пор этот образ не отпускал её. Снова и снова она возвращалась к нему, прокручивая в голове, и каждый раз сердце сжималось от ужаса.       Она вспоминала Маргарет. Та работала вместе с её родителями — тихая, исполнительная женщина с мягкой улыбкой и вечно опущенными глазами.       Гермиона помнила её ещё с детства. Маргарет часто приходила на работу в платке или в шарфе, даже когда на улице было тепло. Или наносила на лицо столько тонального крема, что кожа казалась фарфоровой маской.       Она часто брала больничные, и каждый раз, возвращаясь, придумывала нелепые оправдания: упала с лестницы, поскользнулась в ванной, купала сына, а тот случайно задел её игрушкой. Что угодно, лишь бы все поверили, что с ней всё в порядке.       Но все знали. Знали и молчали. Слишком уж подозрительно выглядела эта череда «случайностей».       А когда правда наконец вскрылась, выяснилось то, о чём все догадывались, но боялись произнести вслух. Её муж применял к ней такую жестокость, что представить было страшно. Он ломал ей кости, тушил о неё сигареты, запирал в гараже на сутки без еды и воды. А она покрывала его — из страха, из стыда, из надежды, что однажды он изменится.       Теперь Гермиона смотрела на Малфоя и видела то же самое.       Тот же взгляд — оценивающий, собственнический. Те же качели настроения: от ледяного спокойствия до вспышек ярости. Те же обещания, что «всё будет хорошо», если она будет «хорошей девочкой». И тот же страх, что сковывал её изнутри.       После всего она уже не была уверена, что Малфой не перейдёт черту.       Что однажды его рука не сожмётся на её горле, и тогда никакая магия уже не спасёт. И она вдруг поняла, что смотрит на Маргарет иначе: не с жалостью, а с горьким узнаванием. Будто та была не просто предупреждением, а отражением её собственного будущего. Если она не сумеет защититься. Если не сумеет выбраться.       Поэтому она прикусывала язык и замолкала каждый раз, когда он стрелял в неё глазами. Даже тогда, когда она разбросала книги по комнате, он не ударил её. Он применил магию и вернул их на полки.       А потом обернулся к двери и еле слышно напомнил ей об уважении к книгам — чтобы она так больше не делала. Видимо, она попала в фазу, когда он был в более спокойном расположении духа.       Но она не переставала сжиматься всякий раз, когда он заходил.       И больше не совершала таких поступков. Она боялась, что за каждой спокойной стадией начнётся буйная. Что однажды его терпение лопнет, и спокойный голос сменится грохотом, а напоминание о бережном отношении к книгам — ударами.       И тогда она станет не просто пленницей, а женщиной, которая прячет лицо и лжёт самой себе, что она всего лишь упала.       Стадия отрицания сменилась гневом. Тихим, запертым глубоко внутри, потому что выплеснуть его она не могла. Иногда ей хотелось вцепиться ему в лицо ногтями, оставить следы на бледной коже, чтобы он хоть на секунду почувствовал ту боль, что живёт в ней постоянно.       Но она понимала: это бессмысленно.       Только сделает хуже.       Гермиона никогда не относила себя к тем, кто будет терпеть и молчать. Всю жизнь она боролась — словами, поступками, магией. Сейчас же ей приходилось учиться другому.       Это сдерживать ярость, проглатывать слова, подавлять дрожь в руках. Она должна была показать ему, что меняется. Что мягчеет под его пальцами. Лишь бы он выпустил её наверх.       Туда, где настоящий свет.       Потому что этот искусственный, созданный его чарами, только пугал её. И она боялась, что однажды он отнимет и его. А темноту она страшилась ещё с тех времён, когда жила вслепую и света не было вовсе. Она не вернётся во тьму.       Скорее согласится играть роль, подставлять щёку до красноты и жжения, терпеть его прикосновения — лишь бы снова увидеть солнце.       Почему-то в голове постоянно крутилось видéние: высвобождение.       Оно звало её, протягивало призрачную руку, и она тянулась к нему, не забывая, кто она и где. И вот так, незаметно для самой себя, началась последняя стадия — принятие.       Она собрала всё своё мужество, стараясь успокоиться и убедить его, что готова к переговорам. Он обвинял её в неблагодарности. В том, что он готов выпустить её, а она делает всё, чтобы он этого не делал. Она кивала. Спрашивала, как ей исправить свои ошибки. Но не всегда получала внятный ответ.       Он часто срывается на неё внезапно, будто специально, чтобы она никогда не смогла привыкнуть к его вспышкам и всегда оставалась в напряжении.       Малфой заговаривал её, и она не могла заткнуть уши, пока он выговаривал ей все свои претензии. А она пыталась его успокоить и улыбалась, натягивая губы, стараясь не удерживать их края пальцами, чтобы не выдать себя.       Однажды она всё же дёрнулась от страха и не сдержалась — испуганно взвизгнула. Он ещё долго кричал на неё, что хочет всё изменить и выпустить её, а она ведёт себя как эгоистка.       И в какой-то момент она смогла понять, как утихомирить его. Вытягивала руки, и однажды даже набралась смелости прикоснуться к нему. В тот момент она отчётливо почувствовала, как под её пальцами его кожа потеплела. Или она сама так хотела в это верить. Он затих. И Гермиона впервые увидела, как смогла повлиять на него лишь своей фальшивой любовью.       С тех пор она стала думать о нём иначе.       Уже не как о тиране, что метался между желанием быть нежным и потребностью быть жестоким. Она стала анализировать его как человека, который хотел любви, но не знал, как её проявить.       И она тянулась к нему, чтобы показать, как нужно и как можно. Потому что сама выросла в семье, где царило уважение и забота. В семье, где любовь — это отдавать, а не брать. И это знание было единственным оружием, которое он не мог у неё отнять.       Гермиона проснулась, но свет резанул глаза не сразу — сначала она почувствовала его. Тишина в комнате была слишком плотной, слишком внимательной, как будто сама темнота замерла и наблюдала за ней. А потом она увидела его.       Драко стоял над её кроватью с вытянутой палочкой в руке, и тусклый свет от лампы с тумбы падал на его лицо. Его тёмные ресницы дрожали чаще обычного, а взгляд был прикован к ней с такой сосредоточенностью, от которой у неё внутри всё оборвалось.       Она замерла, не в силах пошевелиться. Драко словно раздумывал, решал что-то, и от осознания этого по спине побежали вереница мурашек.       Но стоило ей встретиться с ним взглядом, как он тут же убрал палочку и скрылся во мраке, не проронив ни слова.       Дверь закрылась, а она так и осталась лежать, парализованная ужасом. Что он делал? Сколько стоял над ней? И главное — что собирался сделать?       Она спряталась под одеяло, зарываясь лицом в подушку, как страус, забивающий голову в песок. Но уснуть уже не смогла.       Империус. Эта мысль пульсировала в висках и не давала дышать. Если он применит его, если заклинание сработает так, как он хочет, — ей конец.       Она станет послушной, полностью сознающей происходящее, но лишённой воли. Не той безмозглой куклой, что пускает слюни и хлопает ртом, а кем-то гораздо более страшным: самой собой, но уже навсегда принадлежащей ему.       В этом и заключалась сложность Империуса. Обычное Непростительное, наложенное без должного навыка, превращало жертву в болванку — податливую, но бесполезную, лишённую разума.       Но если верить старым трактатам, если магам удавалось усилить заклинание, они получали полный контроль над сознанием. Оставляя жертву в здравом уме, но лишая свободы.       Никто не доказал, что такое вообще возможно, и именно это пока спасало её. Малфой боялся повредить её разум. Боялся, что она станет инвалидом, сидящим с вытекшей слюной и пустым взглядом. Именно этот страх удерживал его от решающего шага. И именно он давал ей время.       Пока что Империус не был применён. Она всё ещё оставалась собой. И это означало, что Малфой всё ещё колеблется, всё ещё пытается добиться её покорности иным путём. Но эта ночь показала ей, что его терпение не бесконечно. Что однажды он может решиться, найдя способ обойти все риски. И тогда она будет обречена.       В его руках была не просто палочка. Бузинная. Та самая, что усиливала любое заклинание, превращая простейшие чары в оружие невероятной мощи.       Гермиона помнила это, как если бы всё случилось вчера. Тогда, в бою, Реддл бросил в Гарри простое заклинание дезориентации — то, что каждый школьник знает наизусть. Оно должно было лишь на пару секунд сбить противника с толку, дать атакующему решающее мгновение.       Но с Бузинной палочкой всё вышло иначе. Гарри скрутило так, будто он был мокрой тряпкой, которую горничная выжимает до последней капли. Гермиона до сих пор помнила этот хруст, этот вымученный стон, это неестественное, изломанное положение тела, застывшее в воздухе на долю секунды, прежде чем рухнуть на землю.       Если Малфой решится применить на ней то же самое — усиленный, перекрученный мощью Бузины Империус, — она не просто потеряет волю. Она потеряет себя. И тогда никто, даже она сама, не узнает, что от неё останется.       Хотя был еще один способ. Но пленница отмела этот вариант ещё в первые недели. Амортенция.       Если бы Малфой хотел, он давно бы подсыпал её в еду или воду. Каждый раз, принимая пищу, она принюхивалась, прислушивалась к себе, ожидая того самого тягучего, приторного тумана в голове. Но его не было.       Ни разу. Значит, она права. Ему нужна не фальшивка, не химическая любовь, не пустой взгляд и покорность под зельем. Ему нужна она.       Настоящая. С её упрямством, с её страхом, с её непокорностью, которую он так отчаянно пытается сломать. Он хочет искренней любви, вырванной из неё без магии. И это давало ей время. Давало надежду.       Она сыграет эту роль так, как никогда в жизни не играла.       Будет мягкой, когда нужно, будет покладистой, будет смотреть на него с тем самым теплом, которого он так жаждет. А потом, когда он поверит, когда ослабит хватку, она выйдет на свободу. Выживет.       Как твердил ей голос, что никогда не покидал её, даже в самые тёмные моменты: «Выживи, Гермиона. Только это от тебя и требуется. Выживи». И она выживет. Чего бы это ни стоило.       Она должна торопиться. Должна сделать всё, чтобы привести их отношения в тот хрупкий порядок, который позволит ей выйти наружу. А потом — дождаться момента, вырезать тварь, что сидит внутри, и сбежать.       Или добраться до своей магии.       Каждый раз, засыпая, она повторяла про себя одно и то же: однажды его могущественная палочка станет для неё слабой помехой. Однажды она вырвется. И эта вера — тонкая, как паутина, но ещё живая — была единственным, что помогало ей дышать.