Часть 21

      Гермиона сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела на раскрытую книгу так, словно та должна была вспыхнуть от одного её взгляда. Губы шевелились беззвучно, повторяя «Инсендио» снова и снова. Пока язык не онемел, а горло не засаднило.       Она не знала, сколько прошло времени: может, час, может, три.       Тело по привычке напрягалось с каждым выдохом, как в те дни, когда в ладони ещё лежала палочка. Но теперь ничего не происходило. Книга оставалась книгой. Пальцы не искрили. Воздух не нагревался.       Она откинулась на подушку и зажмурилась. Память услужливо подкидывала руну за руной. Всё, что она знала наизусть, что выучила ещё в школе и отточила на практике.       Она произносила их вслух, потом шёпотом, потом одними губами, надеясь, что хоть одна отзовётся. Тишина. Только собственное дыхание в ответ.       Когда он выпустил её в ванную, она едва не побежала. От жажды хоть на минуту остаться одной.       Щеколды на двери не было, но она и не пыталась её искать.       Просто прикрыла дверь, повернула вентиль до упора и скользнула в горячую воду. Погрузилась с головой, и вода сомкнулась над ней, заглушая все звуки, кроме собственного пульса. Она открыла рот и выкрикнула в толщу всю ярость, всё бессилие, всю боль, что копила в себе с того самого дня, как попала сюда. Пузыри воздуха поднимались к поверхности, унося беззвучный крик.       Сквозь толщу воды до неё донёсся стук. Сначала нетерпеливый, потом требовательный, забивающий.       Она приподняла голову, оставив на поверхности лишь лицо, и в проёме приоткрытой двери увидела его. Драко стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел. Не отводил взгляда от того, как вода стекает по её волосам, как мокрая прядь прилипла к щеке.       Она вскрикнула и прикрылась руками, заслоняясь спиной от его взгляда.       Он опомнился, развернулся рывком и вылетел за порог, хлопнув дверью так сильно, что петли взвизгнули. Но замок не защёлкнулся. Дверь, качнувшись, медленно поплыла обратно, оставив щель.       За ней теперь было тихо. Но Гермиона знала: он всё ещё где-то рядом. Слушает. Ждёт. И от этого знания вода вдруг стала обжигающе ледяной.       Ведьма укуталась в полотенце, подвернув край под подмышкой, и выглянула через запотевшее окно. Первый этаж.       Даже если сейчас распахнуть раму и прыгнуть — не выбраться.       Решётки здесь не было, но дальше границы не уйти. Она присела на подоконник и принюхалась к мылу, что лежало в мыльнице на раковине.       Новое, ещё не обмыленное. Пахло хвоей и чем-то смолистым.       Оно было исключительно её. Он принёс его на прошлой неделе, молча поставил на край ванны и ушёл. И от этого запаха, от этой нелепой заботы, ей хотелось биться головой об стену. Разбивать лоб до крови.       Его качало на самых крутых эмоциональных горках, и от этого сравнения у неё впервые за долгое время появилась улыбка. Кривая, горькая, но улыбка.       Она тут же погасла, стоило ей поднять глаза на дверь. Она была уверена, что он стоит за дверью.       Он был там и не входил. Как понять того, кто сам себя не понимает?       Дверь распахнулась от одного удара ногой, и сердце забилось, как крылья колибри. Она подскочила, прижимая полотенце к груди.       — Я ещё не закончила.       — А я спросил, закончила ли ты?       Она поправила узел на полотенце, но пальцы не слушались, потому что сейчас она не могла и кулак сжать. Драко прошёлся, как всегда имея на это полное право, и присел на край ванны в центре комнаты.       Вода почти ушла в слив, издав последний всхлип, и исчезла в воронке. В наступившей тишине стало слышно, как капает кран.       — Что ты делала так долго?       — Мылась, — промычала пленница. — Что я могу здесь еще делать?       — Иди вниз, — скомандовал он, но зрачки его хаотично бегали по дну ванны, по остаткам пены, по каплям на эмали, избегая её лица.       Девушка обогнула его почти по всему периметру ванной, прижимаясь спиной к холодному кафелю, и уже почти выбежала, когда он припечатал её к стене.       Затылок проехался по камню, пропустив удар по позвоночнику так, что перед глазами вспыхнули искры. Она прокряхтела, зажмурившись, и лишь сжала зубы. Почти привыкая, что опять сделала что-то не так. Что опять не угадала его настроение. Что опять расплачивается за то, чего не понимает.       — Почему? — прогремел Малфой.       — Что — почему? — выдохнула она, чувствуя, как воздух застревает в горле.       — Почему ты всё ещё там?       Гермиона стояла, и ей казалось, что челюсть сейчас просто отвалится, не выдержав этого абсурда. Но она заставила себя ответить. Хотя внутри всё дрожало.       — Ты издеваешься?       — Тебе сидеть там милей, чем быть со мной, грязнокровка.       На его лбу проступила вена. Ещё одна, почти слившись с первой в пульсирующую дорожку. Тело Гермионы отреагировало раньше, чем разум успел что-то приказать. Опять задрожали колени. Опять похолодели пальцы.       — Нет. Нет… Так выпусти меня. Пожалуйста.       — Ты не заслужила этого. Найди способ, как это сделать.       К горлу подступила тошнота, и она сглотнула её, не дала выйти. Ей казалось, что если она хоть на секунду расслабится, её вывернет прямо здесь. Прямо ему под ноги.       — Я хочу вниз, пусти меня.       Малфой задрал руку, и Гермиона дёрнулась, готовая уклоняться, но он не замахивался. Вместо этого он упёрся ладонью в стену рядом с её головой, зажав её в клетку из своего тела и камня. Так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его груди, и запах. Всё тот же, древесный, с примесью виски.       — Я предложил тебе выход. Ты ведь так за него цеплялась. Так сделай хоть что-то, чтобы я увидел: ты изменилась. Что ты не та неблагодарная тварь, какой была всегда. Что в тебе есть хоть капля признательности за то, что я оставил тебя в живых.       Гермионе хотелось закатить глаза.       На секунду она даже пожелала вернуться в слепоту. Чтобы не видеть и не слышать этот бесконечный круг абсурда, которым он забивал ей голову. В теле стало душно, словно её заперли в бане, где воздух обжигает лёгкие. Она молчала. Ей казалось, что если она будет молчать и дальше, он просто отстанет и забудет про неё, оставив в покое.       — Может, если бы ты была чуть признательнее мне, я бы даже отпустил тебя домой.       — Это опять твои шутки? — выдавила она, надеясь, что он сейчас рассмеётся.       Но он лишь наклонил голову, и в этом жесте не было и тени насмешки.       — Я похож на того, кто шутит? Нет, я не шучу. Ты ведь так хочешь домой. Так заплати тем, что у тебя есть.       По его лицу проскользнула гаденькая улыбка, от которой у неё всё внутри свернулось.       — Мне нечем платить, — побледнела она.       — А ты подумай. Хорошенько, Грейнджер. Уверен, одна валюта у тебя всё же найдётся.       Его слова легли поперёк горла, как кость. Ни проглотить, ни выплюнуть.       — Мне нечем платить. Ты ведь всё у меня забрал.       — Всё забрать у тебя не получится, Грейнджер. Кое-что тебе оставили с рождения. И это кое-что всегда можно обменять. Единственная ценная вещь у тебя всегда с собой. Так что не говори, что тебе нечем платить.       Пальцы её закаменели в том же параличе, в котором царапают лицо. Будто она могла бы вцепиться в его бледную рожу, но вместо этого лишь сильнее сжала кулаки.       — Я не понимаю, о чём ты, — солгала она, надеясь, что этими несуразными вопросами сможет оттянуть свою участь.       Малфой приложил руку к груди, как грешник, что кается, но лицо его всё ещё говорило куда больше его гадкого языка.       — Ты просилась домой, я предложил вариант. Я проявил милость к тебе, хотя за то, кто ты, давно должен был убить. А я проявляю и так слишком много великодушия к такой грязнокровке, как ты. Тебе несказанно повезло. — Он подсвистнул. — Ты просила решение, я тебе его дал. Теперь тебе решать.       — Быть шлюхой, чтобы вернуться домой?       Малфой наигранно округлил глаза, и это была редкая эмоция, кроме озлобленности.       — Ну, в формулировку ты попала очень точно.       В горле у неё пузырились все ругательства, какие она знала. И даже те, что не знала, рвались наружу вместе с непростительными. Все которые она с наслаждением швырнула бы ему в лицо.       Впервые Гермиона всерьёз задумалась: а неужели маги, владеющие редким даром творить заклинания без палочки, способны создавать их на уровне Непростительных? Она была бы не прочь это узнать. Но на ней висели такие кандалы, что даже просто вмазать ему по лицу не оставалось возможности.       — Зачем мне соглашаться, если ты не даёшь гарантий, что отпустишь?       Её вопрос, кажется, задел в нём что-то новое. Драко вскинул влажные волосы назад.       — Потому что у тебя нет выбора, Грейнджер. Я сегодня в хорошем настроении, поэтому тебе стоит думать быстрее. Я не принуждаю. Не склоняю. Я даю тебе право выбора.       — Выбора без выбора — вот что ты предлагаешь, — оскалилась она.       — Но всё же хоть что-то, а не твоя голова на пике, — заигрывая бровями, парировал он.       — Да пош… — она осеклась и спрятала язык поглубже в глотке, боясь, что нарушит его настроение и останется даже без этого псевдо-выбора.       — Правильно, грязнокровка. Следи за языком, когда решишь послать меня. А то могу разозлиться, и даже такого выбора у тебя не останется, — он цокнул языком, глядя на неё. — Поэтому ты хочешь домой, а мне скучно. Предлагаю друг другу помочь.       Девушка едва не потеряла сознание от того, что все её кошмары подтвердились. Ему скучно. И голодно. И она так удобно подвернулась под руку. Как шлюха, за которую не нужно платить.       — Зачем тебе это? А как же моя кровь? — Она чуть подалась вперёд, будто так могла стать выше.       Но даже стоя над ним, она оставалась букашкой, которую он собирался раздавить. Может, этот аргумент хоть что-то предпримет.       — Мерлин, Грейнджер, — рассмеялся он, запрокинув голову. — Я же тебя не в жёны беру. Быть моей женой и быть моей шлюхой — разные вещи.       Она скривилась, и сама не заметила, как перекосило лицо. Рот дёрнулся, бровь ушла вниз, и это вызвало в нём лишь очередной смешок. Для него всё было весельем. Унижать её, забавляться над ней. Это была игра, в которой он всегда выигрывал.       — Мне нужно время, — выдавила она, чувствуя, как горло сжимается до размера игольного ушка.       — Оно не бесконечно, — бросил он и махнул в сторону двери, будто уже знал, что она согласится.       Будто её ответ был для него пустой формальностью.       — Я не люблю ждать. Особенно таких дешевых шлюх. Сегодня я даю тебе право решать. Но не обещаю, что завтра предоставлю такую же возможность. Подумай дважды, что тебе дороже: своя честь или жизнь.       Всеми силами Гермиона пыталась вычислить, что можно извлечь из положения, которое подбросила ей судьба. Как сделать из этого выгоду для себя?       Никак.       Только глубже затаптываешься в тину и запутываешься, воображая, будто ещё можешь выбраться.       Гермиона похолодела от мысли, что слишком долго сравнивает себя с вещью. Но всё так и было.       И даже так она надеялась, что её валюта — то единственное, что у неё осталось, — может как-то приумножиться. Что, если это правда и он даст ей то, чего она хочет?       Потерпеть пару минут. Или вообще не минут и он отпустит её. Или же он накинется на неё и, пока не исчерпает всю кровь, как вампир, не отцепится. Этот сценарий был ещё страшнее.       Она могла отшить, дать пощёчину, если потребуется, и уйти с гордо поднятой головой. Но сейчас всё было иначе. Руки сами коченели, когда она представляла, как залепит Малфою пощёчину снова.       Теперь всё, что у неё оставалось, это мнимый шанс обменять то последнее, что у неё было, на возможность сбежать отсюда. Но страх, что он достанет её, где бы она ни оказалась, пугал сильнее.       Он приложил палец к её губам и теперь был так близко, что её спина выгнулась.       — Или может, мне тебе часы подарить? — произнёс он, и его пальцы скользнули по её руке, как партнёр по танцам ведёт даму в повороте.       Он поднимался от запястья всё выше, пока не остановился на внутреннем сгибе локтя, где проступали синеватые вены. Ноготь надавил на одну из них. Не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала пульсацию.       — Зачем они мне?       — Ну, как же. Ты должна знать, что времени у тебя остаётся всё меньше. — Он отпустил её руку так резко, что та рухнула под собственной тяжестью, будто он отбросил что-то вонючее, только сейчас осознав, что держал в пальцах. — Меньше и меньше. А ты ведёшь себя так, будто у тебя его достаточно. Моё терпение на исходе, Грейнджер.       — Тогда что тебя останавливает? — выдохнула она, стараясь не смотреть на его пальцы, которые теперь лежали на её талии. — Зачем тебе моё согласие, если ты и так не брезгуешь?       Ей хотелось оттолкнуть его, но он вдарил её в стену с такой силой, что воздух вышибло из лёгких. Ещё немного и внутренности полезут изо рта, настолько он был тяжёл.       Она старалась не представлять, как он навалится на неё, когда окажется наверху, но картинки уже вспыхивали в голове. Одна гаже другой. Драко провёл рукой между её ног, и Гермиона подскочила на носки, пытаясь увернуться. Но он лишь загнал её дальше в угол, делая вид, что это вышло случайно.       — Не люблю, когда сопротивляются, кричат и ноют, — прошептал он ей в ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Да и издеваться над тобой ещё со школьной скамьи остаётся моим любимым делом. Знал бы я в школе, что ты попадёшь мне в руки и окажешься в таком положении. Может, не поверил бы себе.       Гермиона не видела, но чувствовала, как он оттянул ткань на брюках в районе паха. Она сглотнула, стараясь не замечать этого. Как его глаза, становились всё темнее и шире, заполняя радужку.       — Мне жаль. Я извинилась за всё, что было в школе.       — Нет, так дело не пойдёт, — отрезал он, и его пальцы сжались на её подбородке. — Теперь твои извинения ты должна принести иначе. Впрочем, теперь простыми оскорблениями ты не отделаешься. За то, что ты была мерзкой грязнокровкой в школе и бесила меня так, что я надеялся, что ты сдохнешь, пока будешь спасать мир. Но это не сравнить с тем унижением и удовольствием, которое доставит мне осознание, что ты лично придёшь ко мне, чтобы вернуться домой.       Он прокрутил зрачками, будто воображал детскую мечту, которая вот-вот исполнится.       — Смелая и строптивая Грейнджер, что опустится до роли шлюхи, чтобы получить билет домой. Знаешь, Грейнджер, в чём разница между тобой и бордельной шлюхой? Шлюхе я плачу золотом и она ложится под меня, думая о своём. Скучно. Пресно. Таких были сотни, и ни одна не стоила воспоминаний. Но ты…       Он наклонился к самому её уху, и голос его стал вкрадчивым, почти интимным.       — Ты будешь стонать не за деньги. Ты сама придёшь ко мне. И сама попросишь. Вот тогда я и посмотрю, сколько стоит твоя гордость. — он отстранился, и в его серых глазах полыхнуло, — видеть, как самая неприступная, самая правильная ведьма этого грёбаного мира добровольно становится моей шлюхой. Это будет слаще, чем ласки тысячи лживых девок. Потому что им я плачу золотом. А тебе я заплачу унижением. И ты его примешь. С благодарностью.       — Откуда в тебе столько злости? — слова царапнули горло, будто она наглоталась кактусовых игл. Она заморгала чаще, загоняя слёзы обратно, не позволяя им пролиться при нём. — Откуда столько жестокости?       — Потому что, мне стало скучно, — ответил он, и его ноготь приподнял её подбородок, почти задирая голову до упора, пока губы почти не соприкоснулись с её.       Она уловила тонкий шлейф древесного виски на его дыхании.       Отвечать ему не хотелось. У неё так чесалось колено. Въехать бы ему в пах, пока колено было в таком удачном положении. Но то, как он зафиксировал её голову, не давало ей и вдохнуть без его разрешения.       Он оттолкнул её так, что она ударилась затылком о стену.       — Тик-так, Грейнджер. Время идёт, а я добрей не становлюсь.       По телу пробежали мурашки, но они были иными. Почти щекочущими, будто кто-то пробежал мелкими лапками.       Она не успела осознать этого ощущения, как за его спиной вспыхнула шторка. Язык пламени взметнулся вверх, пожирая край плотной ткани, и комната озарилась оранжевым светом. Драко дёрнулся к палочке, но магия защиты дома сработала быстрее. Огонь сжался, захлебнулся и исчез, оставив после себя лишь чёрный подпаленный край и запах гари.       У Гермионы дрогнули только брови. Неужели это она? Эта искра, этот всплеск. Он вырвался из неё, пока она стояла, вжатая в стену, и даже не заметила этого.       Малфой побагровел, выходя из того сценария, где она была лишь жертвой.       Он схватил её за руку, скручивая запястье так, что она вскрикнула, и поволок вниз, толкая перед собой. Она успела лишь съёжиться, прижимая полотенце к груди, чтобы оно не распахнулось и не оставило её обнажённой перед ним. Он кинул её на кровать, и она откатилась к стене, поджимая колени.       Он уже рванулся к двери, но она успела выкрикнуть ему в спину, и голос её зазвенел, как раскалённое на солнце железо.       — Смотри мне в глаза, Малфой.       Драко развернулся, опешив от такого тона.       Его серые глаза сузились, а на лице медленно, как трещина на льду, расползлась усмешка. Он смотрел на неё — скорчившуюся на кровати, в одном полотенце, с мокрыми волосами, — и, кажется, впервые за долгое время не знал, что сказать.       Сейчас внутри неё всё затвердело, и девушка могла поклясться: она сотворила тот огонь.       Магия вышла из неё, как вырывается пар из перегретого котла, и она больше не была беспомощной. Она расправила плечи, насколько позволяла поза, и процедила сквозь зубы.       — Запомни их. Потому что перед своей смертью ты увидишь только мой взгляд.       Малфой дёрнулся в её сторону, она взвизгнула. Но лишь присвистнул и исчез, хлопнув дверью так, что та задрожала в петлях.       Гермиона зажалась между кроватью и тумбочкой, растирая влажную кожу и пытаясь выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, но впервые за долгое время это был не только страх. Это было предвкушение. Предвкушение того, что однажды она посмотрит ему в глаза и он действительно увидит свою смерть.       После она гнала мысли по десятому кругу, перебирая их, как чётки, с которыми не умела обращаться.       Каждый его взгляд она разложила на спектры, каждый свой вдох препарировала, выискивая ошибку, трещину, за которую он мог зацепиться. Она корила себя за ту вспышку гнева с яростью, от которой сводило челюсть. Не должна была. Не должна была обнажать перед ним эту ярость, эту боль. Теперь он видел трещину и мог ударить в неё снова.       Она даже извинилась. Выдавила из себя слова, похожие на заученную мантру, лишь бы снискать горсть его доверия, лишь бы он перестал качать головой, как маятником. Но он смотрел на неё и видел, как эти слова обжигают ей язык. Он не верил.       Его подбородок ходил из стороны в сторону, отсчитывая ритм, в котором не было ни капли пощады.       Гермиона выжидала, когда сможет произнести это ровно, без запинки, почти благоговейно. Она репетировала перед сном, глядя в тёмный потолок, и представляла, как слова слетают с губ легко, словно она всегда была покорной. Но мысли о его словах в ванной продолжали ковырять её мозг, будто тупым половником, оставляя саднящие борозды.       И всё же, даже в этом мраке, он не касался её. И это придавало ей какие-то изломанные, почти забытые крылья. Те, что давно растеряли перья, чьи суставы затвердели от холода и страха. Она ощущала их фантомной болью в лопатках, когда лежала без сна. Она знала, что они сломаны. Знала, что, возможно, никогда не поднимут её в воздух.       Но всё ещё грезила о небе, в которое однажды воспарит. Эта грёза была тихой, почти стыдной, но она цеплялась за неё, как за последний глоток воздуха.

***

      Шло время. Гермиона уже не считала дни. Они слиплись в один бесконечный, душный ком. Когда Малфой заявился с подносом, она закуталась в одеяло до самого подбородка.       Он прошёлся по комнате, и каждый удар каблука был глуше обычного, будто даже подошва его сапог стала ниже. Он поставил поднос на тумбочку и засунул одну руку в карман. Покачал головой, указывая на еду. И теперь, по тому как он перебирал языком резцы под кожей, она могла поклясться: он ищет способ загладить вину.       — Сегодня яблочный пирог.       — Ненавижу яблочный.       Губы Малфоя ушли вниз, и в жёлтом свете свечей она заметила под его глазами чуть посиневшие синяки. Решила, что он пропил весь вечер. Когда он зашёл, от него было такое амбре, что можно было задохнуться. Благо она и так почти не дышала.       — А какой тебе по душе?       То, с какой интонацией он спросил, заставило её сжать зубы. Ей хотелось закричать, но она решила: пора подыграть. Говорить не хотелось, поэтому она ляпнула первое, что пришло в голову.       — Лимонный.       Малфой бессвязно кивнул, больше не сказав ни слова. Лишь поставил ей колокольчик, чтобы она оповещала, если захочет в уборную. Хотя он и так приходил почти каждую минуту. Она смотрела на этот колокольчик и не знала, смеяться ей или швырнуть его в стену. Он давал ей право позвать его. Как будто она этого хотела.

***

      Однажды он застал её за книгой.       Она сидела в кресле, поджав ноги, и так увлеклась, что не сразу заметила его на пороге. Когда же подняла глаза, то вздрогнула. Но не от испуга, а от неожиданности.       И, может быть, впервые за долгое время её лицо не застыло в привычной маске страха. Она поднялась, приветствуя его, и неловко заправила выбившуюся прядь за ухо.       Жест вышел почти девчачьим, почти искренним. И она увидела, как он переступил с ноги на ногу. совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы она поняла: он заметил.       Она завела диалог — всё о том же. О книге, о том, что она читала, о том, что, может быть, уже пора выпустить её. Но слова упирались в глухую стену его молчания, и она осеклась, понимая, что так ей не продвинуться.       Тогда, сменив тактику, она предложила почитать ему. И, надавливая большим пальцем в ладонь за спиной, добавила, впервые за всё время решившись на его имя:       — Драко.       Она увидела, как блеснули его зрачки. Сомнений не осталось. Он реагирует на неё. На это мягкое, почти интимное обращение, которого она так долго избегала.       Она указала на кресло рядом с кроватью, но, переглянувшись с ним, передумала и постучала ладонью по покрывалу рядом с собой. Приглашая. Он прошёлся по комнате, присел, подгибая мантию, чтобы та не смялась.       Это был первый день, когда они относительно не ругались. Она читала ему, и он не отрывал от неё глаз. Гермиона ощущала, как горит лоб под его взглядом. Ладони потели чаще обычного, и страницы не всегда удавалось перевернуть с первого раза. Но это помогло ей понять важную вещь. Пока она хорошо себя ведёт, он позволяет ей хоть что-то. И это «хоть что-то» может стать её единственным рычагом.       На следующий день он принёс ей мороженое. Сам. Без насмешки, без приказа, без того холодного блеска в глазах, который она привыкла видеть. Просто поставил на тумбочку поднос с креманкой и отступил на шаг.       Гермиона протянула руки, но замерла на полпути. Пальцы не решались прикоснуться к белому фарфору.       — Это что, лимонное?       — С шоколадной крошкой, — ответил он.       Она заметила, как он спрятал ладони в карманы брюк и чуть качнулся на пятках. Почти робко, почти по-мальчишески. Неужели он робел перед ней?       От этой мысли ей стало трудно глотать. В горле застрял ком, похожий на острый шестигранник. Она всё ещё привыкала к его перепадам, и каждый такой порыв — непривычно мягкий, почти человеческий — выбивал почву из-под ног.       — Спасибо. Как ты узнал, что это моё любимое?       — А оно твоё любимое?       — Да.       Он наклонил голову к левому плечу. Жест, который она уже научилась читать. Когда он не издевался, он действительно раздумывал над ответом.       — Я подумал, раз ты любишь лимонные кексы, то и мороженое должно быть лимонным.       Она опустила взгляд в креманку, потянулась к ложечке, стараясь думать только о десерте. Сейчас она попробует и настроение хоть на минуту станет лучше. Она поднесла ложку к лицу, принюхалась, и Драко вдруг приоткрыл рот, будто хотел добавить: «Не бойся, оно не отравлено». Но не произнёс ни слова. Не решился разрушить хрупкость момента.       Гермиона отправила ложку в рот.       Вкус был чуть кисловатым, он защипал пересохшие губы, и вместе с ним в сознание хлынули обрывки прошлого. Тот самый вкус. Вкус дня, который она могла бы занести в список самых счастливых в своей жизни. День, когда всё ещё было цело.       — Ну как? — спросил он.       Она, сама не понимая зачем, протянула ему ложку.       — Ты можешь попробовать и узнать.       Драко снова замешкался. Колено его дрогнуло, но он тут же придавил его тяжёлой ладонью, словно ничего не было.       — Попробуй. Или лимонное тебе не нравится?       — Не нравилось когда-то.       Он оглядел её с ног до головы. Тем самым взглядом, от которого у неё всегда подгибались колени. Так он смотрит, когда решается на рывок, чтобы напугать. Но сейчас он смотрел только на ложку.       Гермиона снова протянула её, подставив ладонь под донышко, и легонько подтолкнула к нему.       Он подался вперёд и принял ложку с её руки. Губы сомкнулись на серебре, слизывая мороженое медленно, почти задумчиво. А она смотрела, как он облизывает тонкие губы, и не могла отвести взгляд.       Она нарушила тишину первой, и её голос прозвучал хрипловато после долгого молчания.              — Ну как?              — Своеобразно.              Гермиона запоздало отвела глаза в пол, пряча мгновенную вспышку неуверенности.       — Тебе не понравилось? — она развернулась на койке, чуть подпрыгнув, и этот резкий, почти детский порыв выдал её волнение с головой.              — Нет, почему? — он перетёр ладони о колени, и по этим скупым, почти нервным движениям.       Но она могла бы прочесть что угодно, но вслух он произнёс лишь.       — Даже очень.              Грейнджер свела брови, зачерпывая ещё одну ложку, и снова потянулась к нему, на этот раз смелее.              — Значит, ты ещё съешь? — хмыкнула она, почти забыв об опасности, о всех своих протоколах безопасности, о том, кто сидит перед ней.              — Пожалуй, на сегодня хватит, — он деликатно, на расстоянии, отодвинул ложку.              — Ладно, тогда мне больше достанется.              Она облизала ложку, ворочая её на языке, но, заметив, как он провёл языком между губ, тут же вспомнила об осторожности. Прокрехтела что-то про замёрзшие зубы, про то, что наелась, и поспешно отставила креманку.              — Я помню, как впервые попробовала его. Чудесный был день, — заговорила она, заводя диалог, который, как ей казалось, мог вывести его на что-то глубокое.       Будто она могла использовать эту беседу, как магловский психолог, в свою пользу. Хотя знаний о человеческой психологии у неё было куда меньше, чем мороженого в креманке.              — И что был за день?       — Я впервые посетила Лувр в Париже, — она раскопала события столетней давности, ещё школьных времён. — Тогда заканчивала школу, и на выходных, перед самыми экзаменами, отправилась во Францию. Моей мечтой было попасть в Лувр, и я попала. А после вышла из него и наткнулась на фургончик с мороженым. Там-то и попробовала. — Она согрелась всем телом, и тепло от сердца перетекло к кончикам пальцев, которые подмёрзли от холодной креманки. — Тот день был наполнен искусством. А закончился вот этим самым вкусом. Лимон и шоколад. Я, наверное, это день на всю жизнь запомнила.              Он молча смотрел на неё, и она не могла понять, что творится за этими серыми глазами.              — Значит, искусство и мороженое, — произнёс он наконец.              — Простые радости иногда самые важные, — тихо ответила она, глядя на остатки десерта.              — Я часто посещал Лувр, — заметил он как бы невзначай, и её сердце ёкнуло.              — Да? А какая картина тебе понравилась больше всего? Я, правда, не успела всё посмотреть… — она оборвала себя, потому что это была ложь. Или не совсем ложь. Память возвращалась рывками, и травма смыла некоторые залы, некоторые полотна, оставив лишь белёсые пятна. Но сказать ему об этом она не могла. Сейчас она просто старалась вести диалог.              — Много. Назвать определённую трудно. А у тебя?              — Тоже. Но может, если бы я вспомнила, какая картина произвела на меня самое сильное впечатление, могла бы сказать. Может, это одна и та же?              — Может.              Драко провёл медленно, задумчиво ладонью по губам, и в этом движении было что-то непривычное, непохожее на его обычную резкость.              — Ты была одна там? — спросил он, и она, увлечённая воспоминаниями, почесала за ухом, не заметив, как его серые зрачки темнеют. Как тучи наползают на ясное небо.              — Ну, как одна. Я сопровождала Рона, у него же был матч. Мы собирались сходить вместе.       Тишина.       Она сразу поняла, что сказала не то.              Имя сорвалось с губ раньше, чем она успела осознать. Она так завлеклась прошлым, что к носу подступило жжение. Но слёз не было. Только запоздалое понимание: с кем и о ком она говорит. Вся её лояльность, вся её притворная нежность зазвенела в ушах, и она еле успела мысленно врезать себе по носу. Ругая себя, бранясь с собой. Этот человек убил её друзей, а она кормит его мороженым и любезничает. К горлу подступила тошнота, и в груди стало жарче, как в топка.              Её верхняя губа дрогнула и поползла вверх, обнажая край зуба.       Она поймала это движение в последний миг и заставила лицо оледенеть, не позволяя гримасе перерасти в оскал. Пришлось отвернуться. Резко, почти дёргано. Чтобы сглотнуть подступившую к горлу желчь. Та обожгла пищевод и отступила, оставив после себя металлический привкус. Она протолкнула язык обратно, чувствуя, как он давит во рту, и вернула взгляд на него. Её зрачки метнулись к нему, как у ястреба, и встретили не менее озлобленный взгляд.       Драко смотрел на креманку. Его зрачки сменили ракурс. Скользнули по её лицу, задержались на подрагивающих губах, затем снова ушли в сторону, к остаткам растаявшего мороженого. Он щурился, примеряя к чему-то её слова, перекатывая их на языке, как незнакомый вкус. А потом поднял глаза, и от этого взгляда у неё заледенели ладони.       — Хочешь поговорить о нём? При мне?       Гермиона подскочила, создавая дистанцию. Но он прошёлся вперёд на ладонях. Плавно, как крадущийся хищник, выходящий из кустов на открытое пространство. Когда расстояние между ними схлопнулось.       — Нет… — выдохнула она, отступая ещё на шаг.       — Тогда не раздражай меня воспоминаниями о своих друзьях. — Голос прозвучал почти буднично, но именно эта обыденность резанула сильнее крика.       Руки сами обхватили плечи, пересиливая желание спрятать лицо. Она растёрла глаза ладонью, но он уже заметил, как они набухли и покраснели.       — Хорошо, как скажешь. — Она вдыхала и выдыхала, считая про себя до четырёх, и заставляла себя улыбаться.       Но улыбка выходила ломкой, будто приклеенной. И от мысли, что именно она вызвала в нём эту вспышку, легче не становилось. Напротив. Страх сгущался, обвивая горло невидимой удавкой.       Малфой подскочил, и Гермиона инстинктивно прикрыла лицо руками. Она задрала ноги на койку, вжимаясь в подушку, когда он с размаху шибанул тумбочку. Креманка с остатками мороженого подлетела и рухнула на пол, разлетевшись осколками. Он что-то рявкнул, но она не слышала. Кровь стучала в ушах, и всё, что её заботило сейчас, только чем прикрыть лицо, если дойдёт до крайности.              Но Малфой лишь замахнулся и исчез. Хлопнула дверь. Гермиона судорожно пыталась утихомирить лёгкие, которые распирало изнутри. Что это было? Нет, она привыкла к вспышкам. Но сейчас всё шло так хорошо. Он был спокойным, тихим, почти другим.              Нужно было думать усерднее. Что его так спровоцировало? Она же не сказала ничего такого. Пока взгляд не упал на опрокинутую креманку.       Гермиона тёрла на пальцах остатки мороженого, что давно растаяло на полу и растеклось липкой лужицей. Пальцы склеивались друг с другом, и она облизала их, пытаясь стереть сладость.       Рон. Ну конечно. Он не терпит даже имени. И теперь она лежала, вдавливая подушку в череп, и не представляла, как понять, что можно говорить, а что нельзя. Что бы она ни пыталась, он вспыхивал, как бензин.              И она не могла регулировать это. Не могла успокоить привычным способом, потому что после каждой такой вспышки он снова становился холодным и остервенелым. Угрожал, не давал спать, обвинял её в том, что всё происходит по её вине, и твердил, что она должна измениться, чтобы всё наладилось, и тогда он её выпустит. Что всё дело в ней.              И она кивала. Соглашалась. Извинилась. Но это не всегда помогало. Она повторяла те же манипуляции — чтение, его имя, — но срабатывало не всякий раз. Малфой продолжал уверять её, что виновата она.              И однажды Гермиона с ужасом поняла, что готова на всё, лишь бы заткнуть его. Лишь бы он перестал давить, угрожать, кричать. Лишь бы снова стало тихо.              Однажды ночью он заявился к ней и придавил своим телом, лёг рядом, и она, глядя в потолок, чувствовала, как сердце уже не выбивает надрывные ритмы, а стучит ровно и глухо. Она прижалась к нему, вдыхая запах сырости от его волос. Он попал под дождь, пока был на улице.               И как бы он ни кричал, ни обвинял, ни унижал, он никогда не переступал последнюю черту. Продолжал приставать, но на каждое её «нет» лишь злился. И Гермиона знала: чтобы выйти отсюда, чтобы на секунду оказаться на свободе, ей нужно дать ему то, что он так хочет. Себя. Но она не даст. Просто будет искать момент, когда обведёт его и выберется.              А пока — позволяла себя целовать и верила, что однажды это не закончится летальным исходом.       

***

      Гермиона сидела в полной изоляции, и единственным, что связывало её с остальным домом, была комната наверху.       Она давно отбросила попытки кричать, когда слышала, как Фло убирается там. Скорее всего, старухе даже не удосужились объяснить, куда пропала Гермиона. Да и если бы та узнала, вряд ли стала бы вызывать помощь. У Гермионы больше не было никого, кто мог бы её защитить, и это затягивало петлю на шее сильнее, чем любая угроза расправы от Малфоя.       Она слушала, как наверху двигают стулья. Как Фло забыла закрыть окно и ветер свистел в кабинете. Гермиона слышала всё это, пока её не слышал никто. Это напомнило ей те дни, много лет назад, когда скончался бывший хозяин этого кабинета наверху.       Она точно помнила день, когда прочла в газете о смерти Люциуса Малфоя. Вернее, о его «естественной кончине».       Подробностей не писали. Но она помнила, как сообщалось в статье, был признан ушедшим из жизни своей смертью.       Болезнь сердца, что постигла его внезапно. Проводили экспертизы. Она помнила, как Гарри рассказывал ей об этом в гостиной Поттеров. Люциус скончался, и все экспертизы не доказали намеренного убийства.       Гермиона помнила, что Гарри тоже проверял версию убийства, но всё было мутно и расплывчато, как чернила на той газете, замазанные новой властью о бывших победителях. О тех, кого вычеркнули из магического мира, чтобы строить новый.       Малфой обвинял в убийстве отца Орден, значит, у него было больше доказательств смерти Люциуса, даже если официальное заключение говорило об обратном.       В памяти всплыли обрывки слов Гарри. Тот утверждал, что Люциуса могли убить. Значит, Драко был уверен, что это сделал кто-то из Ордена, и лично взял линчевание в свои руки.       Прямых улик причастности к смерти его отца не было, но Драко был бетонно убеждён: его отца убили, и убийца был близок к Гермионе.       Теперь она стала той, кто попал под горячую руку. Последней, или одной из единиц, кто выжил при перевороте и попал к Малфою. Той, кто получает все шишки, хотя не помнит и половины.       Может, каким-то образом она и убила Люциуса. Или кто-то из её близких. За что и произошла та кровавая ночь на Гриммо. Она не знала, и всё, что ей оставалось, — строить теории.       Хотя она была уверена: если так и случилось, если кто-то убил Люциуса, то только защищаясь, а не действуя, как утверждал его сын, исподтишка.       В то, что такой человек, как Люциус Малфой, с его богатырским здоровьем, мог внезапно упасть замертво в своём кабинете после глотка виски, верилось с трудом.       Официальная версия его смерти так и осталась естественной. Слабое сердце, несчастный случай. Но расплачиваться за подозрения Драко всё равно пришлось ей.       Теперь он запер её в подвале, среди книг, как прячут постыдное увлечение от чужих глаз. Ещё один магловский томик в его тайной коллекции. Ещё одна вещь, которую он присвоил.       Словно она была его грязным секретом, который он не готов был показывать миру.       Гермиону некому было спасти.       В целом мире за все эти годы никто не пришёл за ней, даже тот, кто помог ей добраться до больницы тогда, в самом начале. Даже тот тайный спаситель исчез, оставив её одну, и теперь не приходил.       Значит, она и правда одна. Никто не спасёт её, и рассчитывать она может только на себя.       А значит, нужно собрать себя, как собирают самые сложные конструкции. Узел за узлом, деталь за деталью.       Она представляла, как вырвется отсюда, как магия заискрит в пальцах, прорвётся сквозь чары и победит страшного дракона, что расхаживает вокруг башни. Но никто не придёт. Ни прекрасный принц на белом коне из сказок, ни верный друг, ни тайный союзник. Спасать себя придётся самой.       Но как спасти себя, когда даже в собственных глазах, стоит ей взглянуть в зеркало, трясутся поджилки?       Ведьма принялась расхаживать по комнате, заложив руки за спину, и начала анализировать Малфоя.       Она провела с ним немало времени, достаточно, чтобы понять. Он был неустойчив. Настолько, что она никогда не могла предугадать, что её ждёт сегодня. Улыбка или замах.       И самое пугающее, добавится ли к замаху боль. Пока он только пихал её, затыкал рот и унижал. Но даже среди этого безумия была белая полоса — куда же без неё. Гермиона видела его реакции. Видела, как он тянется к ней. И если ей повезёт, она должна научиться работать с этим.       Когда-то в Министерстве ей поручали самые безнадёжные дела. Те, от которых отказывались даже старшие сотрудники. Сложные, как многослойные чары.       Ей говорили: «Грейнджер, это невозможно. Чистокровные не пропустят эту поправку. Доусен лично отвергнет её. Совет не утвердит».       А она садилась за стол, раскладывала бумаги и начинала распутывать. Искала лазейки в законах, слабые места в аргументах противников, рычаги, на которые можно надавить. И всегда находила. Всегда решала.       Теперь перед ней стояла задача иного рода. Не поправка к закону о правах существ, не реформа, не судебное слушание.       Задача по имени Драко Малфой.       Живая, дышащая, непредсказуемая. Но суть та же. У него есть слабости. Он реагирует на её голос, на её прикосновения. Он сам дал ей в руки эти рычаги, когда показал, как сильно ему нужно её тепло.       И если она не сможет решить эту задачу, никто не решит её за неё.

***

      Гермиона высиживала в полумраке, пока в голову не стрельнула отчаянная, обжигающая идея. Поджечь дом?       Но свеча, прокатившись по ковру, продолжала гореть, не в силах поджечь ни ворс, ни книги. Магия дома глушила разрушение в самом зародыше. Даже создав пожар, даже выкурив себя отсюда, она ничего не добилась бы. Подожги она тут всё — его книги, его картины, саму себя. Всё бесполезно.       — Сколько ещё я тут буду? — бубнила она, пока он молча перевязывал ей руку. Боль отступила, но саднить меньше не стало. Просто саднило теперь в другом месте. Глубже, так, что отзывалось онемением во всём теле. — Я хочу наверх.       — Ты будешь тут столько, сколько я решу.       — Но я…       Он ткнул в неё палочкой, той самой, что секундой раньше перерезала бинт, и ведьма лишь вдохнула, будто проглотив собственный голос. Примолкла. Палочка застыла в паре сантиметров от её лица.       — Я всё сказал. Покажи, что я могу тебе доверять.       — Как? — она сбавила голос, почти шёпотом. — Как, если я тут?       — Ты найдёшь способ. Ты ведь умная.       — Будь я умной, может, не оказалась бы тут.       — Верно. — Он поднялся с колен, одёрнул мантию. — Думай в том же направлении.       Он ушёл, оставив её одну. А она продолжала говорить. Но уже себе, уже в пустоту. Будь она умнее, может, всё, что произошло много лет назад, не привело бы её сюда.       Может, она не стояла бы сейчас на коленях с перевязанной рукой, провожая взглядом захлопнувшуюся дверь. Может, она вообще не была бы той, кого можно запереть. Но это «может» уже ничего не меняло. Только саднило, как незаживающая рана.       Гермиона сидела, поджав под себя ноги, и чувствовала, как внутри закисает тоска. Густая, душная, как у моряка, запертого в трюме на долгие годы плавания. Ещё немного, и она начнёт болеть. Не телом — душой.       — Что ты сегодня читала?       Его вопрос заставил её вздрогнуть и прикрыть книгу. Он присел в кресло напротив, закинув ногу на ногу. Словно был здесь не тюремщиком, а гостем.       — Всякое, — ответила она и потрясла книгой, снятой уже с другой стороны стеллажа. Так она отсчитывала дни, проведённые здесь: по книгам, что прочитывала за сутки. Почти месяц набрался. Почти тридцать томов.       Драко приподнял подбородок и с усилием колыхнул ноздрями. Это, кажется, был верх его улыбки.       — Думал, ты прочла уже всё.       — Почти…       — Я читал её, — он указал на книгу в её руках. — Правда, не помню про что.       — Я могу прочитать тебе. Напомнить.       — Лучше расскажи.       — Ладно.       — Сядь рядом.       — Ладно.       Гермиона приподнялась, подошла и опустилась на ковёр у его ног, туда, куда он показал. Ладонь утонула в ворсе. Она раскрыла книгу и начала рассказывать. Драко откинул голову на спинку кресла и почти забыл, что она сидит почти меж его колен. Он слушал только её голос.       Когда Гермиона закончила, он привстал и промял шею, будто очнулся от долгого сна. Взгляд его стал трезвее, но в нём мелькнуло что-то почти досадливое, когда он заметил, как она проминает мочку уха. Он протянул руку за книгой, и их пальцы почти соприкоснулись.       Гермиона отдала томик, чувствуя, как с ним уходит и та хрупкая безопасность, что была между ними, пока она читала. Он развернулся, чтобы уйти. Бросить её. И это молчаливое решение обожгло сильнее слов.       Она не могла этого допустить. Не могла отпустить его, не сейчас, когда этот спокойный, больной миг был всем, что у неё осталось.       — Стой… не уходи…       Развернулось только его лицо, всё ещё скрытое под чёлкой.       — Я хочу выйти, прогуляться.       — Ты думаешь, ты готова?       — Тебе решать.       Гермиона сама сделала шаг навстречу, совсем отключив голову. Импульс, копившийся все дни одичания, толкнул её вперёд. Она обхватила его под руки и прижалась так, что он не смог бы уйти, не оторвав её от себя.       Носом сделала пару чесоточных движений, притираясь щекой к его мантии, и вдохнула глубоко, жадно, как после долгого бега. Запах был сырой, как асфальт после проливного дождя. Подвал, старые книги, каменная пыль. Но под этим слоем, глубже, прятался другой. Это его собственный, сухой, чуть горьковатый, как нагретая на солнце древесина.       Она не знала, почему запомнила его. Не знала, почему сейчас, вжимаясь в него, думала не о ненависти, а о том, что этот запах. Единственное, что не казалось мёртвым в этом склепе.       Драко не шевелился. Стоял, как вкопанный, и только грудь его вздымалась чаще, чем обычно. Она услышала, как он судорожно втянул воздух где-то над её макушкой, и этот звук, сказал ей больше, чем любые слова. Он тоже не знал, что делать. Тоже боялся спугнуть этот миг.       Драко не поднял рук. Огляделся, будто искал совета, что делать в таких ситуациях. Но быстро нашёл ответ. Провёл носом по пробору её волос. Они пахли его шампунем.       — Я не хочу тут быть одна. Без тебя, Драко.       Слова сработали как затвор. Волшебник отдёрнул её, будто сейчас оттолкнёт так, что она повалится, но не сделал этого. Лишь заглянул в глаза, словно наконец получил то, чего хотел.       — Правда?       — Правда… Драко… правда. Не оставляй меня.       — Не оставлю. Я же сразу тебе сказал. Я никогда не оставлю тебя.

***

      Гермиона закончила читать, когда он проснулся. Его макушка оторвалась от спинки кресла, и пальцы пропархали в воздухе, как примеряясь к невидимым клавишам. Он о чём-то думал, и это «что-то» было тяжёлым.       — Как тебе книга? — спросила она, тревожа его дрёму.       — Я почти не слушал.       В любом бы другом случае она вспылила. Набросилась бы с упрёками на того, кому согласилась читать. Но сейчас только сложила книгу, оставив палец меж страниц.       — Но ты же о чём-то думал? И о чём?       Его глаза раскрылись чуть шире, но остались тем же мертвенным, немигающим взглядом, от которого у неё холодели руки.       — Ты правда хочешь знать?       — Да. Я хочу знать.       — Хочешь, чтобы я выразился предельно ясно?       Она почувствовала мороз по шейному позвонку, что ответ не придётся ей по вкусу. Но что-то всё равно дёрнуло её за язык.       — Да.       Он перевалился на руку, и на его лице проступила усталая, почти брезгливая гримаса.       — Сегодня в Совете был доклад. Твои эльфы, Грейнджер, те самые, которым ты подарила столько прав. Продолжают бунтовать. Не тот, жалкий, о котором пишут в газетах, чтобы попугать обывателей. Настоящий, организованный, с требованиями и угрозами. Они больше не хотят работать на нас. Вообще. Представь себе. Существа, созданные служить, вдруг решают, что они свободны. И знаешь, что самое забавное? Они цитируют тебя. Твои законопроекты, твои пламенные речи в Визенгамоте — всё это теперь стало их манифестом. — Он выдержал паузу, и в его глазах блеснуло что-то тёмное.       Она молчала, вцепившись пальцами в книгу так. Слова застревали в горле, и Гермиона чувствовала, как внутри что-то медленно, неумолимо рушится. Он говорил о смертях, о бунте, о крови. Обо всём, что было результатом её борьбы. Её речей, её законов, её наивной веры в то, что свободу можно подарить на бумаге.       — Поганые эльфы убили одного из моего Совета, — процедил Драко, и в его голосе не было ни капли наигранного холода, только усталая, выжженная злоба. — А вампиры, что хотят независимости и считают, будто могут разгуливать среди нас как равные, убивают наших патрульных. Смешно, правда? Какая-то грязь. Кровососущие и эльфы, думают, что могут открыть рот на магов. — Он криво усмехнулся и скользнул по ней взглядом. — То ли дело вы, маглорожденные. Вы не представляете опасности. За это я хотя бы могу быть вам благодарен.       Гермиона не мигала. Её глаза застыли, и только жилка на шее билась часто-часто, выдавая, как внутри неё всё кричит.       — Как поднялся бунт эльфов? Кто его поднял? Когда это случилось? — голос вышел сухим, бесцветным.       — Что, даже этого не помнишь?       — Нет, я помню. Но продолжение я не знала, я уже была в магловском мире. Мало что могла узнать.       Драко поджал губы и промочил их парой пальцев, что вдавились в плоть, будто сдерживая новый приступ ярости.       — Эльф. Это был мерзкий эльф. Я, кажется, говорил тебе о нём. Флап. Он служил у меня когда-то.       Имя осело на пересохших губах Гермионы, и она едва слышно повторила его, пробуя на язык чужую, незнакомую боль.       — Это он поднял мятеж?       — Да, — процедил он. — Но когда мы начали переворот, они решили, что могут взбунтоваться и сопротивляться. И знаешь, кто был в числе первых? Кикимер и мой Флап. Кикимер. Ты должна его помнить. Старый, злобный и преданный дому Блэков. Только предан он оказался не хозяевам, а твоим идеям. И сдох за них. Первым. Как тебе такая благодарность, Грейнджер?       Он откинулся на спинку стула, и в его серых глазах мелькнуло что-то, что он наконец высказал то, что копилось внутри.       Гермиона не любила Кикимера. Старого, злобного, вечно ворчащего домовика, который когда-то служил Блэкам. Но мысль о том, что он умер, спасая интересы свободы, окутала сердце путами, не дававшими вдохнуть.       Она вдруг осознала, что её борьба, её речи, её реформы. Всё это обернулось кровью. Не только её собственной. Кровью тех, кто поверил ей. Поверил, что свобода возможна.       Драко, заметив, как дрогнули её пальцы на книге, чуть склонил голову к плечу и добавил уже тише, почти вкрадчиво.       — Ты ведь этого хотела, верно? Чтобы они боролись. Чтобы они отстаивали свои права. Вот они и отстояли. Только права у них теперь осталось одно — право на смерть.       Он приподнялся, бросил на неё короткий взгляд. Слишком пристальный, слишком тяжёлый для обычного прощания.       — Поэтому всё, о чём я думаю после тяжёлого рабочего дня, это как снять напряжение.       Он подмигнул ей, и от этого жеста, брошенного небрежно, как кость собаке, у неё колени стали как желе. Подтекст был таким густым, что им можно было задохнуться. Она вжалась спиной в спинку кровати и почувствовала, как внутри всё сворачивается.       — Спокойной ночи, Грейнджер.       Она надула щёки и пропыхтела что-то под нос, едва сдерживая поток брани. Лучше бы не спрашивала. Лучше бы он просто ушёл, хлопнув дверью, чем оставил её здесь. С этим подмигиванием. С этим жирным намёком, который теперь будет крутиться в голове всю ночь. Она уткнулась лицом в подушку и застонала       Однажды, набравшись то ли смелости, то ли отчаяния, она попросила его — тихо, почти сквозь зубы, устав от этого липкого, неотрывного взгляда, что преследовал её повсюду.       — Не мог бы ты не пялиться на меня так… пристально?       Он даже не обернулся. Продолжал смотреть. Всё тем же тяжёлым, оценивающим взглядом, от которого у неё каждый раз становилось сухо во рту.       — Почему я не могу пялиться в своём же доме туда, куда хочу?       Не «на тебя», а «туда, куда хочу». Словно она была не человеком, а частью интерьера. Картиной, которую он приобрёл и теперь имел полное право разглядывать часами.

***

      Она разлепила склеенные ресницы и сквозь мутную пелену увидела его. Он стоял у её кровати и смотрел в темноту немигающим, отсутствующим взглядом. На миг ей показалось, что он ходит во сне. Но нет.       Когда он повернулся, в его глазах не было пустоты. Только тревога и что-то ещё, что он не собирался объяснять.       — Подвинься, Грейнджер.       Тот же приказной тон. Она послушалась, отодвинулась к стене, освобождая ему место. Драко был каким-то встревоженным, рваным после сна, и это читалось по тому, как он, щурясь, пытался сориентироваться в темноте, но видел только то, куда хотел лечь.       Кровать жалобно скрипнула, просев под тяжестью его тела, когда он почти вплотную притянул её к себе. Как подушку, которую можно удобно подмять, закинуть ногу и уснуть.       Она приготовилась ко всему. К любому унижению, к любой боли. Но ничего не было.       Он опустился, сполз ниже и лёг почти между её ног, прижимаясь щекой к животу. Когда она хотела что-то сказать, он зашипел на неё и зажал ей рот ладонью. Обнял её, вжался лицом в живот и затих, полностью игнорируя тот факт, что заявился к ней посреди ночи.       Гермиона лежала неподвижно, считала трещины на потолке и чувствовала, как затекает нога. Он был тяжёлым, тёплым, и его дыхание щекотало кожу сквозь тонкую ткань сорочки. Она не могла пошевелиться. Не смела его разбудить. Особенно, если его подушка попытается сбежать, он ощетинится, проснётся и снова станет тем, кого она боится. Поэтому она просто лежала. И считала секунды до рассвета.       Света не было. Только темнота, густая, как дёготь. Она глотала её почти кусками, пока под его тяжестью не услышала его дыхание. Оно участилось и стало обрывочным, как будто он не мог надышаться. Ей хотелось опустить голову и посмотреть, понять, что происходит, но когда рваный стон просочился сквозь его зубы, её тело одеревенело.       Она выпучила глаза в пустоту, пока аромат мыла от его волос и эти рваные вдохи где-то под собой. Грудь заходила ходуном, и ей пришлось приложить к ней ладонь, чтобы утихомирить бешеное сердце.       Но это лишь вызвало его шипение, и он ещё сильнее вжался в неё, как в игрушечного мишку в момент испуга. Она дёрнулась, но тут же его ладонь накрыла её рот, заглушая любой возможный крик.       В приступе своей разрядки он пролепетал что-то похожее на угрозу, но она вышла такой же рваной, как и все его вздохи на ней.       — Не двигайся, — одним приказом вернув ее в статичное положение.       Она закачала головой, как болванчик, пока хлюпающие звуки усиливались.       Его дыхание постепенно выровнялось. Через несколько секунд тяжесть исчезла. Дверь тихо закрылась.       Всё, что осталось, это ощущение его тяжести на животе и тишина, которая была хуже любых слов.

***

      Та ночь оставила отпечаток, который она не хотела вспоминать. С первыми лучами искусственного утра она натянула на лицо выражение спокойствия, как натягивают старую, застиранную маску, делая вид, что ничего не было.       Она двигалась по комнате нарочито обыденно. Поправила стопку книг на тумбочке, расправила складку на одеяле, подняла с пола забытую заколку для волос. Но каждый звук, каждое прикосновение к ткани возвращали её обратно в темноту.       Всю ночь она не спала. Всю ночь в голове стояли эти хлюпающие звуки, его рваное, горячее дыхание где-то у виска, то, как он тёрся об неё, словно о подушку, ища разрядки.       Звуки были такими реальными. Что он всё ещё здесь, всё ещё наваливается на неё своей тяжестью. Она сжимала бёдра, но это не помогало. Собственное тело теперь казалось ей чужим, предавшим. И самым страшным было не то, что он делал, а то, как он при этом не произнёс ни слова, как просто встал и ушёл, оставив её в оцепенении. Это молчание теперь преследовало её вместе с запахом мыла от его волос.       Гермиона стала встречать его с улыбкой. Той самой, которой встречают любимого мужчину с работы, заслышав шаги на пороге.       Она расправляла плечи, когда он входил, и сама проявляла инициативу. Спрашивала, как прошёл день, интересовалась его жизнью, всячески игнорируя свою.       Старалась показать, что живёт только им. Даже когда он вдруг спрашивал, о чём она думает, хлопала ресницами, и отвечала.       Только о тебе.       Поначалу тело натягивалось, как струна, и готово было выгнуться от того, насколько неестественно это звучало. Каждое слово царапало горло. Каждая улыбка давалась усилием, от которого сводило лицевые нервы. Но потом она заметила, что порой Малфой не отличает её притворства от реальности.       И её понесло дальше. Всё, что она делала. Весь этот спектакль, было только ради того, чтобы подняться наверх. Только ради того, чтобы приблизиться к барьеру. А там она и без ножа выгрызет этого червяка, и когда почувствует магию, он уже будет ей не страшен.       Почему-то она верила в это. Так же истово, как верят в чудо.       Будто все эти месяцы в поместье только закалили её, и магия, сидящая где-то глубоко внутри, на низком старте ждала своего звёздного часа. Стоит только освободиться и она вспыхнет, как пламя, и сожжёт всё на своём пути.       Но на деле, стоило ей представить, как он взбесится, как серые зрачки сузятся до щёлочек. Как он будет идти за ней по пятам. Как охотничьей пёс, от которого не скрыться, — ведьма паниковала.       Нет в мире такого угла, где бы она могла от него спрятаться. Нет места, куда бы он не дотянулся. И поэтому порой она ловила себя на мысли, что а может, и бежать некуда?       Может, стоит забыть эту идею? Безопасней и спокойней будет жить по его правилам, подстроиться под него, принять его условия. Чем всю жизнь оборачиваться и знать, что за тобой идут.       Она засыпала с этой мыслью и просыпалась с ней же.       И с каждым днём грань между притворством и правдой истончалась. Она уже сама не могла сказать, где заканчивается игра и начинается та, кто играет. Иногда, глядя на него, она ловила себя на том, что улыбается не через силу, а просто потому, что он не кричит.       Просто потому, что сегодня он спокоен. Просто потому, что он принёс ей книгу, а не угрозу.       Что она готова довольствоваться малым. Что она, Гермиона Грейнджер, учится быть удобной.       Но где-то глубоко, под слоем страха и фальшивых улыбок, всё ещё тлел уголёк. Маленький, почти невидимый. И она никому не позволяла его затушить. Даже себе.       После прочтения книги её голос затихал.       Она специально понижала тон, делала его мягче и монотоннее, как колыбельная, и следила за ним из-под полуопущенных ресниц. Ей казалось, что, когда он спит, она может читать его мысли.       Словно в эти минуты его защита падала, и он становился почти понятным. Но сегодня он не засыпал.       Он сидел на кровати, возвышаясь над ней, пока она читала, устроившись прямо на пушистом персидском ковре у его ног. Его длинные пальцы перебирали её волосы, то почесывая макушку, то разминая затылок.       Она прикрывала глаза, пытаясь бороться со сном, вызванным этими непрошеными, но такими убаюкивающими ласками.       С ней всегда так было. На массаже в салон куда они ходили с Джинни или даже на стрижке. Её манило в сон. Даже сейчас, когда причиной были эти длинные, паучьи пальцы, веки наливались тяжестью. Она подняла голову, и снизу вверх её зрачки расширились.       Ресницы дрогнули, когда она почесала ухом его колено. Рука Драко замерла в её буйных кудрях, накрутила одну прядь на палец, но мыслями он был далеко.       Он тоже думал о чём-то, но о чём именно, она так и не могла разгадать, как ни старалась. Когда она улыбалась ему одними глазами, не задействуя губ, он всегда отвечал ей тем же. Но сегодня в нём поселилась странная, тихая задумчивость. Он был немногословен, и эта тишина давила на плечи.       Тогда она решилась. Она уже привыкла к его запаху.       Гермиона обхватила его свободную руку и притянула к своим губам. Не для поцелуя. Лишь провела носом по линиям на ладони, как пытаться разблокировать в нём что-то. Или найти потайную кнопку.       Драко сжал пальцами подлокотник кресла так, и она почувствовала это даже не видя. Ей захотелось отдёрнуть руку и извиниться за то, что тронула без спроса. Но он лишь качнул головой из стороны в сторону, запрещая ей отпускать.       — Ты же не уйдешь сегодня? Останешься со мной. — падала первой голос ведьма.       Ей хотелось кашлять, выкашлять все органы за этот тон, но она пересилила себя и продолжила.       — Не хочу быть здесь одна. Без тебя...       Она уже знала, что возненавидит себя за это. Но ненависть казалась меньшей ценой, чем ещё одна неделя в подвале.       Последние слова подействовали безотказно. Его серые зрачки задвигались, как выигрышная комбинация в автомате. Драко поднялся и потянул её за собой. Она ждала подвоха, потому что никогда не было такого, чтобы за её действиями не следовало реакции. Но сегодня она была такая же тихая, как и его немногословность.       — И ты больше не попытаешься меня обмануть? — спросил он.       — Никогда.       — Не попытаешься сбежать? Ты усвоила урок?       Вместо ответа она впервые сама потянулась к нему. Её язык скользнул в его рот, не ожидая, что он позволит. Но Малфой позволил. Он закусил её губу, оттянув до лёгкой боли, а после стал сплетать их языки в требовательном, изнуряющем танце, не желая больше слов.       Он грубо обхватил её запястье и потянул за собой, но не вглубь подвала, а наверх.       Девушка едва успевала перебирать ногами, когда они возникли в его комнате. Шторы были плотно завешены, и только по тонкой дорожке тусклого света, ведущей к кровати, она поняла, что сейчас вечер.       — Тогда не расстраивай меня, — выдохнул он, перекидывая её с одной руки на другую, не в силах решить, с какой части лица начать целовать.       Гермиона готовила себя. Она была готова сама толкнуть его в постель, лишь бы не возвращаться вниз. Туда, где темно и нет его. Даже так, она даст ему то, что он хочет, и получит право ходить. Право сделать ход и попытаться первым же рейсом сбежать отсюда. Только ради этого нужно...       Но в голове у неё бурлил кипяток, и от него было так жарко, что, казалось, и у него поднимается температура. Его кожа, впервые за всё время, была не холодной, а горячей, как раскалённый асфальт.       Драко сдёрнул покрывало с кровати одним резким, почти звериным движением, нарушив весь тот безупречный порядок.       Тяжёлая ткань с шорохом сползла на пол, и он завалил её следом. Спиной на простыни, вжимая в матрас. Гермиона подпрыгнула, рефлекторно отползая к изголовью, но в том, как её пальцы уже расшнуровывали корсет, сложно было прочесть сопротивление. Она пыталась подготовить себя. Пыталась мысленно выйти в астрал ещё до того, как всё начнётся.       Он стянул рубашку со скоростью голодавшего. Гермиона заметила краем глаза, как у него дёргается веко, как ходят желваки под скулами, но заставила себя не обращать внимания.       Он опрокинул её на живот, не спрашивая, не давая времени привыкнуть, и навалился сверху. Всё еще, тяжёлый, горячий, выбивающий воздух из её лёгких. Лицо её спряталось за завесой кудрей, но он тут же отвёл пряди в сторону, чтобы видеть её.       — Я постараюсь быть нежен… — прошептал он, подкусывая мочку её уха.       Она старалась расслабиться, но мышцы сводило против воли. Она притворно мотнула головой, делая вид, что волосы сами упали на лицо, а не она спряталась за ними от него.       Он был тяжёлым. Настолько, что, если бы она прямо сейчас отказалась и начала вырываться, шансов у неё не осталось бы. Он был сильнее физически, так что она могла лишь замереть и не пискнуть. Бежать не было сил. Словно конечности атрофировались, и теперь она вся, до последней клетки, была в его власти.       — Свет… — проскрипела она, не узнавая собственный голос. — Выключи свет.       — Как скажешь…       Она чувствовала, как юбка поддаётся, как шнуровка расходится под его пальцами и ткань сползает по бёдрам. Наверное, впервые он увидел её обнажённой ниже пояса, но её это не смущало. Она только сильнее зарылась лицом в собственные волосы, радуясь, что природа подарила ей такие буйные кудри.       Свет погас. В душе стало чуть спокойней. Без света всё ощущалось острее, но хотя бы можно было вообразить иначе. Настолько, чтобы оказаться где угодно, лишь бы не здесь, не с тем, кого она презирает.       В этой темноте она могла притвориться, что это происходит не с ней. Могла представить, что её тела здесь нет, а есть только темнота и далёкий, приглушённый шум дождя, который она так любила.       Стук в дверь прозвучал как удар сердца, пропущенный и тут же настигший.       Гермиона услышала, как у него скрипнули зубы. Драко грязно, выругался в подушку, и спрыгнул с постели так резко, что матрас качнуло, а её повело вместе с ним.              Она не слышала, кто за дверью. Но по тому, как он распахнул её. Не широко, а ровно настолько, чтобы заслонить проём собой. Или по тому, как его голос сменился. Уже с хриплого на любезный, она всё поняла. Мать. Нарцисса явилась лично, с приглашением к ужину.              Он отказался. Мягко, почти ласково. Что не голоден, устал, лягу пораньше. Гермиона слушала этот обмен любезностями пока её пробирает озноб. От того, с какой скоростью он переключился. Только что скрежетал зубами, как зверь, у которого отняли добычу, и вот уже светский тон, забота в голосе, обещание хорошо выспаться. Дверь закрылась.              Она заметалась. Мысли заметались вместе с ней. Спрятаться, убежать, провалиться сквозь матрас. Но тело уже приняло решение за неё. Она нырнула в подушки. В эти огромные, пуховые, пахнущие лавандой горы и съёжилась, подтянув колени к груди.       Облизала пересохшие губы, приоткрыла рот ровно настолько, чтобы дыхание стало размеренным и глубоким. Она спит.              Матрас прогнулся. Его руки упёрлись по обе стороны от её головы, и она почувствовала тепло его тела ещё до того, как он лёг. Он нависал над ней. Долго, мучительно долго, пока она кожей чувствовала его взгляд.              Так смотрят на ребёнка, который притворяется спящим, и родитель ждёт, когда дрогнут ресницы. Она не дрогнула. Только носом повела, уткнувшись в подушку.              Он выдохнул. Накрыл её тяжёлым, меховым одеялом, и она исчезла под ним, спрятанная от всего мира. А потом он лёг рядом и прижался грудью к её спине так плотно, что, если бы она и правда спала, проснулась бы от этого давления. Его нос зарылся в её кудри, пробрался сквозь них к шее, и она услышала, как он чихнул. Наверное, её пряди щекотали лицо. Но головы не убрал.              — Ты спишь? — спросил Малфой.              Она хотела ответить. Рот сам приоткрылся. Но вместо этого она зажмурилась до цветных кругов под веками и поёрзала под одеялом, оказываясь ещё ближе к его груди. Всего лишь хотела укрыться.              Он поверил. И тогда, сквозь шоколадную завесу её волос, прозвучал его голос. Едва различимый. Но она услышала каждое слово.              — Я не отпущу тебя никуда. Никогда. Скорее убью, чем отдам кому-то.              Кровь отхлынула от лица.       Она побелела, как вода, в которой развели белила, но он не заметил. И она не шевельнулась. А потом, сама не зная как, уснула. В его руках. Под его одеялом. С его угрозой, осевшей в волосах, как снег.