Часть 22

      Он выпустил её, и первым, самым острым желанием было это бежать без оглядки.       Подальше от поместья. От его серых глаз. От этого дома, что, казалось, пялился на неё из каждого окна, из каждого тёмного провала. Куда бы она ни шла, он следил за ней. Всегда.       Гермиона влетела в беседку, едва не споткнувшись о заледенелый порог. Зима давно захватила чёрное поместье, добавив ему белого в палитру.       Снег лежал девственно чистым на мёртвых ветках, на каменных скамьях, на кованой решётке.       Мысли, что ей придётся возвращаться обратно, были такими грузными, что могли придавить её к земле.       И среди всего этого ужаса, среди холода и отчаяния, она вдруг поймала себя на мысли, которая испугала её больше всего остального: она была благодарна ему. Просто по-человечески. За то, что выпустил погулять.       Она скинула капюшон, и морозный воздух обжёг лицо.       Подставила лицо под моросящий снег, чувствуя, как крошечные ледяные иглы касаются щёк, ресниц, губ. Снег падал и падал, укутывая мир белым безмолвием, и она позволила себе сделать то, что было немыслимо ещё час назад.       Она стала оправдывать его.       Она внушала себе это, как дрессировщик внушает себе, что тигра можно приручить.       Просто нужно знать, когда отступить, когда замереть, когда позволить себя обнюхать.       Она научится. Она должна научиться, чтобы тигр не сорвался с цепи и не перегрыз ей горло. А если повезёт, он привыкнет к ней настолько, что перестанет видеть в ней добычу. Может, он даже станет её защищать. Ей нужно было верить, что он не чудовище.       Потому что если он чудовище, то она — всего лишь мясо в его клетке. И рано или поздно он её сожрёт.       Гермиона приоткрыла рот, и снежинки упали на пересохшие, потрескавшиеся губы. Холод растёкся по языку, заморозил на мгновение дыхание. Она хотела остудить себя. Остудить этот лихорадочный жар, что горел внутри всякий раз, когда она о нём думала.       И она стояла так, под снегом, с открытым ртом, и не могла понять. Плачет она или просто дышит.       За спиной хрустнул снег. Так резко, что она вздрогнула и развернулась быстрее, чем успела подумать. Это был он. Ведьма натянула капюшон, пряча лицо, хотя под крышей беседки снега не было.              Она чувствовала, как он смотрит.              Не на беседку, не на снег, не на розы за её спиной — на неё.              Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на кончике носа, который горел на морозе. Малфой сравнивал. Её раскрасневшийся, обветренный нос с теми кровавыми бутонами, что росли позади неё прямо вопреки заморозкам.       Магия хранила их красоту, даруя им странное, почти пугающее возрождение среди мёртвого сада.              Она знала об этих розах, видела их каждое утро из окна. Но сейчас, поймав его взгляд, она осознала, что он смотрит и на неё так же — как на нечто, что продолжает цвести вопреки всему.       От этого сравнения ей стало не по себе. Гермиона опустила глаза, пряча лицо в ворот накидки.              — Я хотела прогуляться, — прочистила она горло.              — Хорошо. Гуляй, — произнёс он ровно, и в этом «гуляй» не было ни угрозы, ни разрешения. Просто констатация факта. — Я покину дом на какое-то время.              Он сделал пару шагов к ней, и Гермиона пересилила себя, чтобы не отступить. Его пальцы коснулись её подбородка и чуть приподняли лицо. Но грубости в этом жесте не было. Или грань стиралась каждый раз, когда он до неё прикасался.              — Ты же больше не расстроишь меня? Так ведь?              — Нет. Никогда.              — Хорошо. Иначе ты знаешь, что может случиться.              Он стоял перед ней и чего-то ждал. Будто какого-то слова, кивка, знака. Но Гермиона не могла выдавить из себя ни звука. Её горло сжалось. Тогда она сделала единственное, что могла. Тогда она сделала единственное, что могла это слабо, почти незаметно кивнула.       Этого оказалось достаточно.              — Не вынуждай меня больше делать так. Ты ведь этого не хочешь. И я тоже. Позволь мне показать тебе, что я меняюсь... Я поступил импульсивно, заперев тебя. Признаю. Больше постараюсь так не делать. Но и ты должна пообещать мне не вынуждать меня. Ты пообещаешь?              Он не отводил глаз. Ждал. И тогда она снова подняла лицо и добавила, почти прошептала.              — Да… обещаю.              Она не знала, кому врёт больше — ему или себе.              Порыв ветра ударил сбоку, опрокинул капюшон с её головы, открывая лицо. Снежинки упали на волосы и ресницы.              — Теперь всё будет иначе, — тихо произнёс он, и это прозвучало как клятва. — Я тебе обещаю. Такого больше не повторится.              Гермиона хотела верить. Внутри неё разрывались два голоса, две сущности, два отчаянных желания: поверить или бежать.       Но она заставила свои губы раздвинуться в улыбке. Сначала глазами, затем губами.       Она подарила ему ту самую улыбку, которую он так хотел видеть, и сама не поняла, было ли это притворством или искренним порывом. Он смотрел на неё с такой надеждой, что ей стало почти стыдно за свою ложь.              Она кивнула, и он поверил. И от этого было ещё горше: он верил ей, а она не верила ему.              — Хорошо, — выдохнула она, и её голос был почти невесом. — Я верю тебе, Малфой.              Она сама не понимала, кому сейчас сказала эти слова. Ему — или себе.              Гермиона подняла руку и перехватила его ладонь, прикладывая её к своей щеке.       Почти оледеневшие мужские пальцы коснулись её тепла, и под кожей словно что-то оттаяло. В этот момент он мог бы отнять руку, но не стал. Он смотрел на неё так, будто только что получил доказательство чего-то очень важного.              По обветренной женской коже прокатилась одинокая слеза. Она потекла вниз, к подбородку. Гермиона попыталась остановить её, но не смогла.              Драко перехватил слезу костяшкой пальца, почти на полпути.              Между их ладонями повисло облачко пара. Только потом осторожно накрыла её своей ладонью.       — Всё будет хорошо, вот увидишь. Теперь всё изменится.              Она кивнула его словам, всё ещё улыбаясь, но в уголке глаза уже собиралась вторая бисеринка. Однако он её не заметил.              Драко скрылся за пеленой метели, оставив её.              

***

      Гермиона рухнула на заледеневший пол беседки.       Холод мгновенно прожёг тонкую ткань платья, но она не двинулась. Только натянула капюшон до самых глаз, будто он мог спрятать её от всего мира.       За ней застучал секатор. Лезвия защёлкали размеренно, сухо, отсекая замёрзшие бутоны.       Она сидела и слушала этот ритм, глядя на красные цветы, что взирали на неё сквозь прутья беседки, точно чьи-то глаза. Их кромсали, но они всё ещё были живы.       Девушка слушала этот ритм на периферии сознания, обдумывая, как не возвращаться обратно.       Снег продолжал ложиться на крышу беседки, почти бесшумно. Гермиона медленно шла вдоль деревянных перил, проводя ладонью по тонкому слою снега. За её рукой оставалась ровная тёмная полоска, которую через несколько секунд снова начинали затягивать белые хлопья.       Она остановилась.       Дом отсюда казался почти мирным.       В окнах отражалось серое небо. Из трубы поднимался дым. Если бы не высокие стены и не заколдованные ворота, можно было бы подумать, что это обычное поместье.       Следы исчезали один за другим. Снегу было всё равно. Ещё несколько минут и будто никто никогда здесь не проходил.       Гермиона поймала себя на странной мысли. Может быть, тем, кого уже нет, проще. Она тут же зажмурилась. Нет. Нельзя. Мама бы расстроилась.       Мысли сами вернулись. Не о бегстве — о том, что произошло за последнее время. Может быть, тогда она увидит хоть какой-то проблеск. Что-то, за что можно зацепиться. Что-то, что даст ей шанс.       Пока Гермиона боялась, что давно потеряла нить, связующую больное и здоровое. Что забыла разницу. Всё слилось воедино. Где уже невозможно различить, где заканчивается жертвенность и начинается безумие.       Секатор смолк. Она сидела в беседке, и только снег продолжал падать. Всё ещё тихо, равнодушно, заметая следы.       Сколько она там просидела, одной Моргане известно. Время перестало двигаться, застыло где-то между падающими снежинками и её собственным дыханием.       Она спрятала пальцы в складках накидки и тёрла о жёсткий корсет, пытаясь согреть. Но мизинец уже ничего не чувствовал, и она понимала, что скоро за ним последуют остальные. Там, в доме, была горячая вода, был камин, было тепло. Но она не могла заставить себя вернуться. Не хотела. И поэтому просто сидела, позволяя холоду делать с ней то, что он хотел.       Розы оплетали прутья решётки, где у каждой ветви был выверенный путь.       Они замерзали на глазах. Пока их бутоны схватывались тонкой ледяной коркой, но не умирали. Магия, пропитавшая эту землю, держала их живыми. Такими красными в своей застывшей агонии.       За спиной раздался стук каблуков. Каблуки звучали размеренно, величаво. Гермиона не обернулась. Она знала, кто это.       — Не вставай.       Голос Нарциссы прозвучал почти мягко. Она прошлась вдоль беседки, оглядывая цветы. Инструмент за её спиной щёлкнул, и сухая ветка рухнула прямо к её ногам. Она не вздрогнула от неожиданного падения, лишь проводила её взглядом.       Гермиона чуть сильнее поджала ноги, незаметно перенося вес на носки. Этому её научили месяцы плена: быть готовой к удару или к бегству в любой момент. Мышцы сводило от напряжения, но лицо держалось почтительно-пустым. Как идеальная маска, которую она больше не снимала.       — Как любопытно, бывает… — Нарцисса склонилась к заледенелому бутону. — Ты поливаешь их, ухаживаешь, отдаёшь всю себя… а они погибают. И порой даже никакая магия их не спасает.       Её пальцы, затянутые в кожаную перчатку, легли на край решётки.       — Они прекрасны. Ведь их посадила я.       Миссис Малфой не смотрела на Гермиону. Но когда её взгляд наконец оторвался от бутона и пересёк пространство беседки, Гермиона увидела, каких усилий это стоило ведьме.       — Не та ли? — бровь двинулась, как стрелка весов.       Спазм сдавил горло, но Гермиона заставила себя ответить.       — Так. Они прекрасны. — Ровно, будто читая по бумажке.              — Вряд ли тебе понятно это чувство, — произнесла Нарцисса почти лениво, и в этой лени было больше яда, чем в иной крике.       — Да, вы правы. Мне не понять, — отозвалась Гермиона так быстро, что слова слиплись.       Нарцисса чуть склонила голову набок, будто рассматривая редкое насекомое.       — Я пустила тебя в свой дом, решив, что ты будешь полезна больше, чем твоя голова на плахе. А ты… — она выдержала паузу, и секатор щёлкнул снова, — я не видела тебя с тех пор, как вернулась. Где ты была?       — В поместье.       Гермиона чувствовала, как холод от каменной брусчатки просачивается сквозь тонкую подошву туфель. Нарцисса смотрела на неё долго, изучающе, и её лицо было бесстрастным, как фарфоровая маска. Потом она чуть заметно поджала губы. То ли сдерживая усмешку, то ли вынося безмолвный приговор.       — Видимо, в чужом, потому что я тебя не видела.       Гермиона считала плитки на брусчатке, отмеряя тон. Вдох. Выдох. Спокойно.       — В вашем. — Она подняла глаза и встретила взгляд Нарциссы. — А что, ваш сын не рассказывал вам?       Миссис Малфой сглотнула. Её шея вытянулась, мышцы обозначились резко, почти хищно. На одно короткое мгновение она перестала быть фарфоровой статуей и стала женщиной, которая узнала, что сын что-то скрывает.       — Держи свой тон при себе, грязнокровка. Я задала вопрос. Где ты была? — Нарцисса промяла руку под рукавом, и Гермиона поняла: палочка уже там. Ждёт.       — В подвале он меня держал, — слова вырвались громче, чем она хотела. Сердце трепыхнулось, но Нарцисса не накинулась. Только улыбнулась — тонко, почти ласково.       — И зачем же он посадил тебя туда?       Гермиона вскипятилась. Как она могла не понимать? Или она понимала, но хотела услышать это вслух? Гермиона вдохнула морозный воздух, сдерживая кашель.       — А вы как думаете? Что он хочет от меня, раз держит при себе, как собаку, Нарцисса?       — Не смей называть меня по имени, грязнокровка. — Голос Нарциссы был ледяным, но улыбка осталась.       Гермиона попыталась подняться. Нарцисса не дала, приказав сидеть.       — Я повела себя благоразумно, не убив тебя, — Нарцисса выдержала паузу, и морозный воздух стал гуще, — но ты пришла в мой дом и растоптала всё, что тебе не принадлежит.       Гермиона подалась назад. Всего на дюйм. Но этого хватило, чтобы выдать её страх.       Нарцисса заметила. Её рука скользнула к поясу, где в складках платья пряталась палочка, и внутри у Гермионы что-то перемкнуло. Что-то почти задышало ей в затылок, засипело, заскреблось. Секатор за спиной хозяйки продолжал размеренно и бездушно кромсать ветки.       — Я впустила тебя в свой дом, — голос Нарциссы был тих, но каждое слово падало, как камень в стоячую воду. — Думала, это моё милосердие к тебе. Я пыталась быть великодушной. Но теперь смотрю и вижу, что всё было зря. Ты всё равно как драконья оспа. Заражаешь всё, к чему прикасаешься.       Зрачки ведьмы метнулись в сторону, но вокруг никого не было. Только снег, розы и безжалостный секатор, щёлкавший в такт её сердцу.       — Я хочу покинуть ваш дом. Я не хочу здесь оставаться. Прошу вас, Нарцисса, выпустите меня.       Нарцисса лающе хохотнула, резко и отрывисто, и в этом смехе не было ни капли веселья.       — Да ну? А по тебе и не скажешь. Ты здесь, будто мёдом намазано. — Она шагнула ближе, и её тень упала на Гермиону, накрыв её с головой. — Что же он делал там с тобой?       — Что? — Гермиона опешила так, что могла лишиться рассудка. — Что он делал со мной? Моргана праведная, вы же женщина, вы должны понять, что он хочет от меня! Вы должны понять, зачем он держал меня в подвале, зачем приходит по ночам, зачем… зачем он вообще оставил меня в живых.       Её голос сорвался, ушёл в хриплый шёпот. Она замолчала, тяжело дыша, и заглянула в лицо Нарциссы в поисках хоть капли понимания. Но та смотрела на неё сверху вниз с холодным, оценивающим любопытством, и в этом взгляде не было ни грамма сочувствия. Только брезгливое ожидание ответа, который она уже давно знала сама.       Палочка выглянула из складки рукава. Но не полностью, лишь самый кончик, но этого хватило.       Оружие торчало, как прицел, готовый раздавить мерзкого жука на отполированной плитке. Нарцисса держала её с той же небрежной грацией, с какой держала бокал за ужином.       — Так скажи мне, грязнокровка: почему ты ещё здесь? Чего ты добиваешься от моего сына?       — Вовсе ничего не добиваюсь! Вы слышите меня? Я говорю, что он держит меня! Что ваш сын…       Она вдруг понизила голос до шёпота, будто стены имели уши. Будто сам дом мог передать ему её слова.       — Что он… вы же знаете, что он делает. Вы должны знать. Что он…— Слово «псих» уже вертелось на языке, но инстинкт самосохранения сработал быстрее.       Будто Малфой мог стоять за плечом. Будто он всегда стоял за плечом.       Круцио вырвалось из палочки раньше, чем Гермиона закончила говорить.       Мир схлопнулся в одну ослепительную точку боли, и Гермиона попыталась подскочить, перенести вес на ноги, хоть как-то устоять, но тело предало её раньше, чем она успела вскрикнуть. Колени ударились о мёрзлую брусчатку с глухим, тошнотворным стуком.       Лёгкие свернулись, как сухие листья, и вместо крика из горла вырвался только сдавленный, рвущийся кашель.       — Это ложь! — заверещала женщина, и её голос зазвенел, как треснувший хрусталь. — Всё, что ты говоришь, — ложь. Думаешь, я не знаю, как ты ходишь к нему в покои? Думаешь, не вижу, как ты опутала его своими паучьими, грязными лапами?       — Нет, что вы говорите? Вовсе нет! — простонала Гермиона.       — Думаешь, я не знаю, что вы делаете?! Как ты пачкаешь моего сына, как ты совратила его, испортила его! — шипение Нарциссы мешалось с ударами секатора, который, кажется, принялся рубить не только ветки, но и бутоны.       Один за другим. Кроваво-красные головки роз падали в снег.       — Клянусь вам… — задыхалась Гермиона, ползя назад по ледяному полу. — Между нами ничего нет!       — Не лги мне! — взвыла Нарцисса, и её голос заметался под сводами беседки. — Я знаю правду!       — Он не нужен мне! Я только хочу домой, — выдохнула Гермиона, сама не зная, откуда взялись силы.       Круцио оборвалось. Боль схлынула так внезапно, что она едва не потеряла сознание от облегчения. Она сжалась в комок, прикрывая голову, и сквозь шум крови в ушах слышала только одно: щёлканье секатора.       Вокруг падали изрубленные розы, красные на белом снегу, и этот звук был похож на метроном, отмеряющий чью-то смерть.       Палочка Нарциссы почти накалилась на кончике. Она держала её так, словно взвешивала на ладони само милосердие. Но в её глазах милосердия не было. Только холодный расчёт и тень былой ярости, превратившейся в лёд.       — Я избавлю его от тебя. Чтобы мой сын, наконец, очнулся от твоего дурмана, ведьма.       Ветер вырвал первые слоги Непростительного прямо с её губ. Разметал их по ледяному воздуху, и в этот самый миг секатор за её спиной опустился, сделав последний, оглушительный щелчок.       — Ты заслужила это! Всё это. Не знаю, каким колдовством ты его опутала, но я больше не стану смотреть, как ты уничтожаешь моего сына. Твои чары рассеются вместе с твоей смертью, и ты больше не потревожишь наш дом.       Её голос звенел от ярости, но в нём слышалось и что-то ещё — почти скорбное, почти материнское. И в эту секунду Гермиона поняла, что для Нарциссы она не пленница, не жертва, а болезнь, которую нужно выжечь.       Озноб прокатился по позвоночнику. Когда-то Беллатриса уже смотрела на неё так. Так же спокойно. Так же уверенно.       Так же зная, что сейчас причинит боль. Тогда Гермиона думала, что смерть была бы милосерднее. Теперь мысль показалась чужой.       Гермиона сделала вдох. Секатор цокнул, будто напоминая: он закончил работу. Или готов к новой.       Она не помнила, как схватила его. Пальцы сжали холодную, заржавевшую рукоять раньше, чем разум успел что-то приказать. Разведённое лезвие прошлось полосой по сонной артерии Нарциссы. Всё случилось за секунду. Почти щелчок пальцев.       Кровь хлынула на белоснежный мрамор, смешиваясь с алыми лепестками роз, что наконец перестали трепыхаться от метели. Всё застыло. Словно само время умерло вместе с ней.       И в этом безмолвном могильнике, где единственным звуком был стук её собственного сердца, раздался первый вдох Гермионы. Судорожный, дикий, полный ужаса.       Она опустила взгляд на свои руки, на лезвие, на неподвижное тело. Хотела ли она этого? Она уже не узнает. Только мысль, что отзывалась глухим голосом в голове: «Выжить». Только этот голос и остался.       Она споткнулась о подол мантии. Ткань оторвалась от ледяной корки пола и взметнулась следом, когда она выбросила руку вперёд, впиваясь пальцами в снег.              Сердце билось где-то в горле, а вдох рвался из груди с присвистом, будто его выталкивали наружу силой. Секунда, две, три. И только спустя целую вечность, сидя на снегу, она осознала. Она. Убила. Мать. Драко.              Кровь Нарциссы заполняла белый снег, пропитывая снежинки, и те сворачивались в алые капли, отказываясь принимать эту жертву.              Тело среагировало раньше разума. Она перемахнула через перила, не замечая, как грубое дерево сдирает кожу с ладоней.       Бег был слепым, неразборчивым, рваным. Ветки хлестали по лицу, корни хватали за подол, но она неслась вперёд, стараясь не рухнуть в обморок. Мир сузился до туннеля, в конце которого маячил лишь один образ: заброшенная часовня на окраине поместья.              Её ноги сами принесли её туда.       Башня напоминала северную пустошь. Здесь было ещё холоднее, и ветер выл в распахнутых, разбитых окнах. Стекла, вероятно, не выдержали недавней метели, обрушившейся на мэнор. Она влетела на подоконник, хватаясь за остатки обледенелой рамы, и попыталась продохнуть. Позвать на помощь. Но каждое «помоги» тонуло в слюне, вязкой, как сама смерть.       Она нависала над подоконником, вцепившись побелевшими пальцами в обледенелый камень. Пятна дурмана всё ещё плыли перед глазами, но теперь их прорезали чёткие, чёрные очертания. Силуэты внизу. Слишком знакомые. Слишком близкие.              — Ты что там делаешь, Грейнджер?!              Голос Малфоя ударил, как пощёчина. Мир перестал расплываться и стянулся в одну точку — в него. Он здесь. Пришёл по её душу.              Она рванулась к выходу, но на винтовой лестнице уже звучали его частые шаги, поднимающиеся ей навстречу. Адреналин шипел в ушах, заглушая вой ветра, и она метнулась обратно, вверх, туда, где открытое небо и пустота.       Влетела на подоконник, хватаясь за осколки рамы, и каблук с хрустом проломил стекло под ногами. Этот звук — тонкий, рассыпающийся — совпал с ударом её сердца. Ещё шаг. Ещё один и она полетит.              Она уже видела снег внизу, белый и безмолвный. Ветер, что будет кусать её в полёте.              Но хватка сомкнулась на воротнике раньше, чем она успела оттолкнуться. Грубая, мужская сила рванула назад, выдирая её из проёма, и Гермиона рухнула на каменный пол часовни.       Она билась ещё пару секунд — слепо, молча, — но быстро сдалась. Сжалась в кокон, из которого надеялась никогда не распускаться, и спрятала нос между коленей.              — Ты думаешь головой?! Что ты творишь?!              На его скулах вздулись бугры мышц. Слова выходили сквозь стиснутые зубы, будто он выдирал их из себя. Белая, аристократическая кожа наливалась алым. Он возвышался над ней, сжав кулаки, и ветер трепал его мантию.              Пока она всё качалась — вперёд-назад, вперёд-назад, в каком-то мерном, нездоровом ритме.              — Я тебя спрашиваю! Убить себя хотела?!              Она молчала. Втягивала носом воздух, уткнувшись в собственную юбку. Хлопковая ткань на холоде пахла морозной пылью, старой каменной кладкой и едва уловимым, почти выветрившимся ароматом мыла. Тем самым, хвойным. Она вдыхала этот запах и не отвечала. Только раскачивалась, как сломанный маятник.              — Что ты тут делаешь? Я тебя спрашиваю!              — Убей меня. — Хрип прорезался сквозь сомкнутые колени, будто ржавый металл провели по стеклу.              — Убить? Зачем?              Он нахмурился и присел рядом, даже не видя её лица, но она почувствовала это по тому, как изменился воздух. Как пахнуло знакомым древесным ароматом и холодной замшей.       В его голосе не было угрозы. Только искреннее, почти детское недоумение. Он не знал. Он правда не знал о том, что она сделала.              — Зачем мне убивать тебя, Грейнджер?              Она молчала, вдавливая нос между колен, словно пытаясь провалиться сквозь каменный пол.              — Грейнджер, я с тобой говорю. — Он чуть понизил тембр, но лишь для того, чтобы набрать побольше морозного воздуха и сделать его громче. — Грейнджер, ты слышишь меня?              Даже такой, как он, мог прочитать по её лицу, что она бежала от кого-то. И самое паршивое — он счёл, что точно не от него.              — Грейнджер? — Стекло ещё раз проскрипело под сапогом, когда он сделал шаг ближе. — Гермиона.              И она подняла голову, выходя из своего иллюзорного омута. Его лицо было совсем близко. Но ей показалась, что оно было даже встревоженное. Почти растерянное. Почти человеческое.              В этот миг за спиной раздались тяжёлые шаги вперемешку с торопливыми и переваливающимися. На пороге стояли Фло и Регулус.       Блэк, очевидно, прибыл вместе с Малфоем из Министерства, чтобы закончить какое-то дело в его кабинете, и застал эту картину. Старая служанка прижала ладонь ко рту, а Регулус медленно перевёл взгляд с разбитого окна на Гермиону, и лицо его застыло.              — Что? — рявкнул Драко, не отрываясь от той, что опять спряталась в себя.              — А... — промычала Фло, и голос её дрогнул. — Там... там, в беседке...              — Я занят! — рыкнул он, и эхо заметалось под сводами часовни.              — Там ваша мать. Она мертва.              Драко подскочил как ужаленный. Голова его метнулась к окну, туда, где над белыми макушками ветвей возвышалась верхушка беседки. На одно мгновение он застыл — точёный профиль на фоне разбитого стекла, — и ветер трепал его волосы, пока он осознавал услышанное.              Гермионе хотелось запрокинуть голову и разрыдаться, но слёзы уходили в ткань юбки, и она не поднимала лица.              — Где? — повторил Малфой, и голос его прозвучал глухо, почти чужим, выдавая ступор.              — В северной беседке, мистер Малфой.              Сын вихрем ринулся к мёртвой матери, но на долю секунды задержался в проёме.       Обернулся. Гермиона, будто на привязанных к нему нитях, подняла лицо и встретилась с ним взглядом. Его лицо было мертвенно бледным. Даже ещё бледнее, чем обычно. От раскрасневшейся ярости и мороза не осталось и следа. Остался только вопрос, который ему не нужно было произносить вслух.              «Ты убила её?»              — Что ты сделала с ней? — выдохнул он, и зрачки его сузились. Шок, пронзивший до костей, не смог заморозить язык.              — Я всего лишь защищалась.              Драко пронёсся мимо, чуть не сбив старушку, и ринулся вниз. Фло засеменила за ним, её шаги застучали по винтовой лестнице и стихли. Гермиона уткнулась носом обратно между колен, ещё сильнее обхватив себя руками. В животе сворачивался ледяной узел. Теперь у неё осталось, быть может, пара свободных минут.              Потом хрустнуло стекло под чужой подошвой.       Она не подняла головы. Когда по каменному полу покатилось кольцо. Оно закружилось, сбилось с траектории, задев осколок, и остановилось у самого её носка. Взгляд наткнулся на чёрные, как воронье крыло, глаза Регулуса.              — У тебя минута, прежде чем Малфой вернётся. Порт-ключ в кольце.              — И куда он меня отправит?              — А есть разница?              Маг исчез так, будто этого диалога и не было. Словно сам ветер завыл громче, заметая его следы и заглушая её судорожный вдох. Кольцо всё ещё лежало у её ног. Холодное. Ждущее.              Гермиона взглянула на кольцо. Металл был слишком тёмным, почти чёрным, с отливом в глубокую древесину, и она не могла понять, из чего оно сделано. Язык сам упёрся в щеку, когда она подхватила его дрожащими пальцами и натянула на палец. Оно село как влитое.              Уйти. Сбежать. То, о чём она мечтала так долго, теперь лежало у неё в руках. Но как?              Чары не дадут пройти барьер. Она снова подняла глаза к разбитому окну. Мысли о том, чтобы скинуться вниз, не было. Но и ответа не было. Только образ Малфоя: как он увидит свою мать в луже крови, как ринется за ней, ведомый одной лишь расправой. Теперь всё станет хуже.       Даже в такой холод она могла потеть, но не потеряла способность мыслить.              Гермиона расчесала сильно, до боли за ухом. Хотелось прочесать череп насквозь, чтобы найти хоть какой-то ответ.       И вдруг озарение шевельнулось под кожей. Она стала расчесывать под ухом, почти расковыривая плоть, пока под пальцами что-то не дёрнулось. Тот самый паразит. Червяк, что сидел в ней все эти месяцы.              Не думая, она схватила осколок стекла с пола. Пальцы тряслись, но она заставила их сжаться.              Ветер качнул раму, и в тусклом отражении она увидела, как под кожей кто-то шевелится. Она провела лезвием по коже, сцепив зубы, чтобы не закричать, и нашла тварь. Та сопротивлялась, извивалась, но Гермиона ухватила её за скользкий хвостик и скинула на пол. Паразит затрепыхался по кругу, заметался и рванулся обратно к ней. Но подошва Гермионы нашла его раньше. Хруст. Тишина.              В груди стало распирать. Она избавилась от него. Неужели теперь она свободна?       Волшебница снова прокрутила кольцо по пальцу, и в голове вспыхнула новая опасность. Куда отправит её этот ключ? Может, в новую клетку? К новому тирану?              Но даже если так — она избавилась от пиявки, и это было главной причиной. Она произнесла стандартное заклинание, и кольцо нагрелось, засасывая её в себя. Мир закружился, поплыл, и последнее, что она почувствовала, это жгучий холод, исчезающий из её вен.