Chapter 2

      За окном шел сильный дождь, размывая и без того разбитую дорогу. Казалось, сама природа старательно уничтожала последний путь обратно, превращая колею в липкое, непроходимое месиво. Машина остановилась у порога психиатрической больницы «Святой Михаил». Дверь с глухим, металлическим стуком захлопнулась, и машина тут же уехала прочь, спеша убраться подальше отсюда, будто боялась, что мрачное здание передумает и выпустит свои щупальца, чтобы удержать еще и ее. От больницы исходил смрад. Данте чувствовал его каждой клеткой, хотя ноздри улавливали лишь сырость известняка и запах дряблой хвои. Смрад был иным — это здание гнило изнутри, оно дышало, и его дыхание было гнилостным, как от долго пролежавшего в воде трупа. Данте стоял под ливнем, не делая шага. Кожаное пальто липло к лопаткам, вода стекала за воротник, но холод казался ему сейчас чем-то несущественным, почти приятным — последний отрезвляющий глоток настоящего мира. Он посмотрел на фасад. Окна, похожие на амбразуры, смотрели на него слепо, но он знал, что за ним наблюдают. Их всегда было трое: один в правом крыле на втором этаже, другой — в башне, где держали буйных, третий — этот был самым опасным — сидел прямо за массивной дубовой дверью, в холле, с блокнотом и ручкой, готовый ставить диагнозы, не успев даже спросить имя. Святой Михаил. Покровитель, взвешивающий души. Данте усмехнулся. Святые обычно являются ему в кошмарах, а тут целая больница, названная в честь воина, попирающего дьявола. Видимо, здесь собирались всерьез сражаться с его демонами. Сзади послышался хлюпающий звук. Данте обернулся. Водитель уехал, но на пороге больницы уже стояла фигура в застиранном халате. Силуэт не торопил, не окликал. Он просто ждал, сжимая ручку зонта. Данте глубоко вздохнул, наполняя легкие этой вонью свободы, смешанной с безнадегой, и сделал первый шаг. Нога утонула в жидкой грязи по щиколотку. «Добро пожаловать», — подумал он. — «Если ад и существует, то он именно здесь, и вход в него платный: стоит ровно столько, сколько у тебя осталось рассудка». Когда он подошел к крыльцу, фигура в халате посторонилась, открывая тяжелую дверь. В лицо пахнуло теплом, карболкой и тем самым смрадом, который он чувствовал издалека. Только теперь Данте понял, что это был запах чужих снов, чужих страхов и тысяч сваренных в котле бессонницы мыслей. — Данте? — голос у фигуры оказался неожиданно молодым. — Он самый, — хрипло ответил Данте, переступая порог. Дверь за ним закрылась с тем же металлическим стуком, что и дверца машины. Дождь остался снаружи. А Данте остался здесь.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

В сером, выстуженном свете лампы дневного света лицо лечащего врача напоминало гипсовую маску. Он сидел напротив мужчины, положив тяжелые, испещренные венами руки на папку из грубой кожи, и молчал. Молчание затягивалось, становясь вязким, как патока. Данте ждал, и его терпению приходил конец. — Доктор, я спрашиваю вас в третий раз. Как давно она здесь? Лечащий врач медленно поднял глаза. В них не было усталости, была странная, пугающая пустота человека, который слишком долго смотрел в бездну. Он словно взвешивал что-то на невидимых весах: профессиональную этику против инстинкта самосохранения. Ведь речь шла не просто о пациенте. Речь шла о той, чье имя персонал произносил шепотом, крестясь и сплевывая через левое плечо. О той, кто обитал в «Пенале» — так здесь называли спецблок F-12, куда не ступала нога человека уже 2 года, потому что санитары, получив расчет, увольнялись сразу же после первого дежурства. Еда подавалась через гидравлический шлюз, напоминающий смотровое окошко в крематории, а система вентиляции была выведена на отдельный, автономный контур, чтобы, как говорили в курилке, «зараза не гуляла по корпусу». Врач щелкнул замочком папки, но открывать её не стал. Провел пальцем по корешку, словно по лезвию ножа. — Давно, — голос его был сух, как перемолотая кость. — С тех пор, как здесь сменилось три начальника отделения. С тех пор, как двоих санитаров увезли в психиатрическую лечебницу общего типа… после того, как они просто постояли у её двери. Данте глубоко вздохнул. Он видел, что чувствует человек, но он не думал, что эта пациентка настолько опасна, да кто же она такая? — Я понимаю, доктор, вы испуганы, но мне нужно поговорить с ней, — лицо врача побледнело, он отвернулся и обдумывал сказанное. Долго ждать не пришлось. Врач поднялся и подошёл к Данте, он вытащил из кармана белого халата ключи и положил на стол, оставив после себя. — Как только войдёте туда, знайте, то, что с вами случится, сугубо будет ваша проблема, больница не возьмёт никакой ответственности за то, что там произойдёт. — он положил руку на плечо мужчины и ушел, захлопнув дверь, оставляя Данте одного в кабинете, чтобы обдумать, но Данте уже принял решение, он не боится того, кто там заперт, ведь она обычный человек!

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Белый безликий коридор, без окон и с множеством безымянных дверей. Они тянулись бесконечной чередой, одинаковые, как слепые глаза. Шаги мужчины отдавались эхом по стенам, дробясь в тишине, словно кто-то невидимый крался следом. Этот блок был абсолютно пуст. Пациентов, что обитали здесь раньше, перевели в другое крыло — не могли они здесь находиться. Им было очень плохо, они сходили с ума, хотя давно уже утратили рассудок. Но тот, кто здесь обитал, та, чья дверь была закрыта на замок, та, к которой не ступала нога медперсонала уже слишком долго… она сводила с ума сильнее, чем сама болезнь. Данте остановился перед дверью. И только тогда понял, что весь взмок. Пот не выступил — он хлынул. Тёплыми ручьями по вискам, по шее, за воротник. Щипало глаза. Он моргнул, но влага не уходила — казалось, сам воздух плачет потом. Воздух… не двигался. Стоял густой, спёртый, как в склепе, который не открывали десятилетиями. Данте вдруг осознал, что дышит ртом, хватает воздух, но лёгкие не наполняются. Словно здесь, за этой дверью, кто-то давно выдохнул последнее — и с тех пор никто не смел вдыхать. Что-то не так. Мысль пришла не из головы — из позвоночника. Холодная, как нож между рёбер. Он понял, что стоит перед логовом. Не перед палатой. Не перед камерой. Перед норой, где ждёт не пациент, а чудовище. То, чью дверь нельзя отпирают ни при каких обстоятельствах. Никогда! Но ключ уже был в руке. В глазах потемнело. Данте сглотнул — горло будто песком забило. Он вслепую нащупал замок, вставил ключ, повернул. Дверь вздохнула — низко, протяжно, как больной, которого тронули за живое. Скрип. И в ту же секунду, едва створка дрогнула, Данте рухнул лицом в пол. Он даже не успел шагнуть — его просто выключили. Как свечу. Как свет в заброшенной больнице. Но в последний миг, падая, он увидел её. Фигура в белом. Халат? Сорочка? Она стояла посреди комнаты — босая, прямая, неестественно спокойная. А потом улыбнулась. Широко. Слишком широко для человеческого лица. Она подошла к распростёртому Данте медленно — ни спешки, ни злобы. Просто наклонилась, разжала его пальцы, он и не заметил, как они сжались в кулак, вытянула ключ. Перешагнула через тело. Босые ступни бесшумно ступили в коридор. И тогда она выдохнула. Облегчённо. Долго. Со всхлипом, который превратился в смех. Сначала тихий, потом громче, потом истеричный, рвущийся из горла. Смех бился о белые стены, дробился, множился, возвращался эхом со всех сторон. В этом смехе не было радости. Было только освобождение. Данте лежал ничком и не мог пошевелиться. Не потому, что боялся — его буквально распяло о пол. Невидимая тяжесть придавила спину, плечи, затылок. А потом пришло другое: словно в тело вошли щупальца — без боли, без разреза — и вытянули всё. Каждую каплю силы. Каждую мысль. Каждый удар сердца. Он остался пустой оболочкой, у которой работали только уши. И уши слышали смех. А потом — шаги. Удаляющиеся. Она бежала. Босая, лёгкая, быстрая. Вдаль по белому коридору. Скрипнула дальняя дверь — и тишина. Данте лежал, глядя в пол, и ждал. Ждал, когда вернётся способность дышать. Когда пол перестанет притягивать его как магнит. Через минуту — или через час? — он смог приподняться на руках. Вялость не ушла. Тело стало чужим, тяжёлым, налитым свинцом. Он с трудом встал, опираясь о косяк. Кто она такая? Вопрос прозвучал в голове глухо, как удар в подушку. Данте вылетел в коридор. Та дверь — та, в которую она скрылась — была распахнута настежь. Внутри — пустота и чёрный зёв лестницы. Он замер. Прислушался. У него был звериный слух. Лучше, чем у любой ищейки. Лучше, чем у волка. Он слышал, как в стенах переговариваются трубы, как в бетоне лопаются микротрещины. И сейчас он услышал это. Сердцебиение. Частое, паническое. И дыхание — рваное, со свистом. Сверху. Лестница уходила вверх, к двери на крышу. Данте похолодел. Нет. Только не это. Психически нестабильный человек на крыше — вариантов нет. Только один. Он рванул вверх, перескакивая через ступени. И вдруг осознал чудовищную правду: он не сможет к ней подойти. Стоит приблизиться — и его снова прижмёт к полу. Или хуже. Он ничего не узнает. Ни кто она. Ни почему улыбалась. Ни зачем вырвала ключ. Но он всё равно бежал. Потому что, если остановится — будет уже поздно.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Холод резал лицо, как лезвие. Слёзы наворачивались сами собой — не от боли, а от неверия: воздух пах озоном и свободой. Не спёртой, прокисшей вонью палат, не хлоркой и чужими стонами. А этим — чистым, обжигающим, почти невозможным. Сколько она здесь? Неделя? Месяц? Год!? Она сбилась со счёта где-то после того, как перестала видеть что-то. Ад не ведёт календаря. Больничная крыша встретила её мокрым гравием. Здесь всё могло кончиться. Или начаться заново — той свободой, о которой шептали стены по ночам. Сестра. Младшая, которая медленно сходила с ума как и она, но та не лежит здесь в четырех былых стенах, а далеко отсюда, и это хорошо. Вина — тяжёлый, липкий ком в груди — напоминала: это из-за неё. Из-за неё сестра мучается. Из-за того, что они близнецы, из-за того, что они делят одну боль, их связь настолько крепка, как нить Ариадны, что только сама смерть сумеет разорвать эту связь. Мать исчезла. Отец — имя без лица. А дедушка… тот, кто собственноручно подписал направление. «Лечение», — сказал он. «Изоляция», — поправила она, когда в первую же ночь санитары заклеили ей рот пластырем. Это не больница. Это машина, которая перемалывает разум. И она работала исправно — до сегодняшнего утра. — Да-ви-на... Шёпот пришёл не извне. Он родился у неё под черепом, раздирая вены изнутри. Ядовитый, тягучий, как ртуть. Она зажала уши ладонями, упала на колени — гравий впился в колени через тонкую ткань. Пространство вокруг поплыло, и боль ударила током: от затылка до глазниц, выжигая мозг. — Нет... нет! — её голос сорвался на скулёж. В ту же секунду дверь на крышу вышибло ударом ноги. Данте... Он сделал один шаг — и его скрутило. Словно невидимая рука сжала позвоночник, ломая позвонки. Он рухнул на колени прямо в дверном проёме, и из носа хлынула кровь — не каплями, а потоком, тёмным и густым, заливая подбородок. — Ост... ано... вись... — каждое слово давалось ему через спазм. Лёгкие сдавило, будто кто-то выкачал воздух. Он хватал ртом пустоту, синея на глазах. Девушка встала. Ноги не слушались — казалось, кости заменили ватой. Но каждый её шаг вперёд, к обрыву, облегчал дыхание Данте. Кровь замедлялась, сворачивалась в ноздрях. Боль отступала от него. Она чувствовала, как её собственная голова начинает раскалываться с новой силой, но шла. Пока не дошла до края. Внизу — асфальт. Люди размером с муравьёв. Свобода размером с падение. Она обернулась. И улыбнулась. Впервые за долгое время — без истерики, без боли. Спокойно. Кровь тонкой струйкой потекла из её носа, заструилась по подбородку, закапала на грудь. Она сделала шаг назад. Потом второй. Вытянула руки в стороны — будто собиралась обнять всё небо. — Не надо, — прошептал Данте. Не крик. В нём не осталось воздуха для крика. — Не стоит спасать ту, кто не хочет быть спасённой, — сказала она. И шагнула в пустоту. Последнее, что он увидел, — её тень, распластанную на стене больницы на долю секунды дольше, чем само тело. И услышал не звук удара, а тишину. Абсолютную, вязкую тишину, которая бывает только в местах, где кто-то наконец перестал страдать. Она упала, как падший ангел. Только крыльев не было. Была только ночь и мокрый асфальт, принявший её так же равнодушно, как больница — за год до этого.