Chapter 4

Детский лёгкий смех рассыпался по золотому полю, переливаясь под тёплым ветром. Девочка медленно шла по узкой тропе, окружённой красивыми цветами. Она едва касалась кончиками пальцев разноцветных лепестков — бережно, словно пробуя их невесомость. Высокая трава ласково щекотала её колени, мягко расступаясь перед каждым шагом. В небе плыли облака — плотные, сладкие на вид, похожие на сахарную вату. Солнце грело макушку, и всё вокруг дышало безмятежностью: такой чистой, такой невесомой, что не оставалось места ни для тревог, ни для мыслей. Только полное счастье — лёгкое, как этот летний день, и огромное, как само поле. Всё было хорошо, вдалеке виднелись две фигуры, одна маленькая, а другая высокая, с большой шляпой, что прятала лицо. Они обернулись и начали махать девочке, подзывая ее, она не видела их лиц, и та начала идти к ним, радостно махая в ответ и широко улыбаясь. Но всё резко затихло, звуки исчезли, даже свист ветра исчез, хотя ветер был, он лениво колыхал листву. Она все еще шла, невесомо касаясь травы, и она даже не заметила, как всё резко начало тускнеть лишь от одного её прикосновения, будто она выкручивала яркость поля. — А.. д.. е... л.. и.. н... а Девочка резко застыла, волосы встали дыбом, в этой гнетущей тишине резко, шёпотом, кто-то позвал её, и она начала заторможенно поворачиваться на источник звука, словно она была в замедленной съёмке. Но когда она обернулась, там никого не было. Всё медленно начало терять краску, небо что недавно было голубым, словно океан, стало серым, блеклым, а трава увядала и спадала вниз, цветы, что высоко свисали, начали ломаться, словно их кто-то невидимый срезал. А потом она увидела их. Тени. Безликие, скользящие между стеблями. Они не имели лиц, но они смотрели. Они не говорили, но шептали ей прямо в затылок. Девочка с женщиной, что стояли поодаль, растворились, как дым, что с ветром унесся подальше, словно их и не было здесь вовсе. Девочка попыталась побежать, но ноги приросли к земле. Тени, что с стояли неподвижно, плавились, стекая медленно, как воск, полностью растворяясь в черную лужицу, из которой дымом поднялся огонь, окружая резко все поле, сжигая его дотла. И тогда, сквозь дрожащий воздух и пылающий огонь, она увидела себя. Другую себя. Та стояла среди огня. Такая же — та же походка, те же руки, то же платье. Но без глаз. Там, где должны быть зрачки, зияли пустые впадины, и из них текли чёрные слёзы — густые, как смола, бесшумные, как сама тьма. И копия улыбалась. Широко. Неестественно широко. — Не бойся, — прошептала та, безгубо. — Мы же одно целое, ведь так? — Протягивая руку что плавилась под гнетом огня, как воск. Девочка закричала — и проснулась. Резко, всем телом, вынырнула из огня в прохладную темноту спальни. Но она не увидела привычных очертаний комнаты, не различила ни лунного света, ни собственных рук. Сердце колотилось где-то в горле. Она судорожно выдохнула, прижала ладони к груди, ощущая под пальцами влажную от пота рубашку. И улыбнулась — нервно, облегчённо. Кошмар кончился. Но ужас не кончился. Она не могла двигаться, застыла в одном положении и резко упала, проваливаясь в новый кошмар, но похуже, еще более липкого и беззвучного. Девушка резко вскочила, комната была прежней — до последней трещины на потолке, до скрипа половиц, — но в углах уже клубились те самые тени. Безликие. Ждущие. И слепота не имела значения — во сне она видела. Видела так ясно, как не видела наяву уже много лет. Она попыталась закричать по-настоящему — и лишь тогда, в третий раз, прорвала пелену. Девушка проснулась в холодном поту от собственного крика. Такого громкого и отчаянного, что он расколол ночную тишину на осколки. Её тело трясло. Простыни вымокли. Она ничего не видела — только вечная чернота перед глазами, — но запахи, звуки и холодный воздух сказали ей: это реальность. В ту же секунду дверь распахнулась. На пороге стоял Неро — растрёпанный, бледный, с расширенными зрачками, хотя она не могла этого увидеть, но услышала его сбивчивое дыхание и быстрые шаги. Никто из прислуги не услышал её крика. Никто не прибежал. Только он. — Ты в порядке? — выдохнул он, делая шаг вперёд. Но она уже действовала на чистом инстинкте. Рука сама нашла холодную рукоять катаны, которая всегда лежала у изголовья. Металл скользнул из ножен с тихим, ледяным звоном. В следующее мгновение остриё коснулось его шеи — точь-в-точь там, где бьётся жилка. Она чувствовала тепло его тела, слышала, как пересохли его губы, она слышала всё. — Как, ты, посмел? — голос сорвался на шёпот, но в нём было больше стали, чем в лезвии. — Ворваться в мои покои! Среди ночи. Без стука! Неро замер. Не отступил, но и не приближаясь. Только медленно поднял ладони, показывая, что безоружен. Она не видела этого жеста, но уловила едва слышный шорох ткани. — Ты кричала так, словно умирала, — тихо сказал он. — Я думал… — Убирайся! — оборвала она. Он посмотрел на девушку, нахмурился и прикусил губу, коря себя лишь о том, что побежал сломя голову в чужую комнату, даже невзирая на последствия, он думал, что с ней что-то стряслось, но нет, это был лишь кошмар, и он, развернувшись, вышел, сжимая сильно кулаки, дверь бесшумно закрылась, оставляя девушку одну, со своим кошмаром. Катана дрожала в её пальцах. Девушка с трудом заставила себя убрать оружие в ножны. Она легла обратно на кровать и судорожно задышала, она так устала видеть каждую ночь кошмары, и с каждым днем они становятся все хуже и хуже, как и ее состояние, просто невыносимо, она словно увядала, как те розы, что стояли у окна. Она так хочет поскорее убраться отсюда, но еще не время, рано, нужно дождаться момента, чтобы уйти отсюда, навсегда.

𓆩🥀𓆪

Темнота кабинета душила, мужчина восседал на кресле и прикрыл уставшие веки. Сегодняшний день был тяжел как никогда, очередная смерть поселенцев, смерть скота, демон, что не дает покоя, вновь вернулся. Сама тьма, казалось, обрела голос — она шептала ему о тщете, о крови, что ещё прольётся, о детях, чей смех навсегда умолк в прожорливой пасти этого края. — Скажите мне на милость, Данте, почему демон всё ещё не мёртв? — он медленно разомкнул веки, и взгляд его, лишённый всякого тепла, вонзился в угол комнаты. Там, в сгустке теней, что не разгонял даже свет, покоился гость. Его красные глаза сияли во тьме, как два раскалённых угля, что дотлевают в остывшем камине, но мужчину это не пугало. Он знал о происхождении Данте — порождение скверны, ходячий грех, закованный в плоть, — и его ничуть не удивило, что тот являлся не совсем человеком. Пожалуй, именно это и делало его столь полезным. — Демон, на которого вы указали, мёртв, — голос Данте сочился ядовитой усмешкой, пропитывая собой воздух. Он поднялся, и тьма за его спиной будто ожила, потянулась следом чёрным шлейфом. Ступая по паркету, он не издавал ни звука, но сам воздух вокруг него вибрировал от присутствия чего-то чуждого, голодного, что жило в нём и лишь притворялось сном. Он знал — перед ним не жертва. Перед ним сидит такой же охотник, заблудшая душа, чья тьма ничуть не меньше его собственной. Мужчина задумался, перекатывая чужую мысль в голове, как раскалённый уголь. А может, он и прав. Может, то, с чем они столкнулись, носит личину демона, но суть его куда древнее и ужаснее. — Я докину сверху, — произнёс он, и это было не предложение, а заклинание, скреплённое кровью, — Если устранишь то, что истребляет моё. Вырви сердце у этого ужаса. — Будет исполнено, — Данте поклонился, но в этом поклоне таился оскал. А затем он шагнул назад, в объятия мрака, и тени сомкнулись за ним, не оставив и следа, лишь запах серы напомнил о том, что на кону стоят души всех, кто ещё жив в этом проклятом месте. Оставшись один, мужчина откинулся на спинку кресла и позволил тишине вновь поглотить кабинет. Где-то вдалеке, за стенами поместья, ветер выл по-звериному, будто чуял грядущую кровь. Он не был глупцом, чтобы доверять таким, как Данте, но отчаяние — лучшая приправа для сделок, заключённых во тьме. Он готов был платить. Золотом, землями, чужими жизнями — чем угодно. Лишь бы то, что терзало его владения, наконец захлебнулось собственным криком. А в тенях за окном уже сгущалось нечто — бесформенное, внимательное, ждущее. И оно тоже знало: охота только началась.

𓆩💀𓆪

Он наблюдал за всеми издалека... Цветение сакуры было единственной слабостью, которую Данте позволял себе в этом бесконечно спешащем мире. Розовые лепестки падали медленно, словно время здесь решило взять паузу. Воздух пах свежестью, цветами и чем-то неуловимым — тем, что заставляет даже опытного сыщика на мгновение забыть о деле. Деревня встретила его тишиной. Не мёртвой — настороженной. Полицейская лента трепыхалась на ветру, и Данте, пригнувшись, шагнул внутрь периметра. Ему не впервой. Внутри пахло сыростью и старым деревом. Кровь была, но не везде, как пугали первые рапорты, а аккуратными дорожками — будто кто-то специально проложил маршрут. Данте остановился на пороге, осмотрел стены. — Да уж, ну и ну, — свистнул он в полумрак. Дом почти разваливался, но в этом была своя печальная красота. Затхлый запах смешивался с ароматом цветущих деревьев за окном. Данте сделал глубокий вздох, пытаясь учуять серу — классический след демонического присутствия. Ничего. Только пыль и старые обои. Он нахмурился и прошёл дальше. Кровь вела в детскую. Данте уже знал: из всей семьи выжил только маленький ребёнок. Как и в других похожих делах, которые разбросаны по полицейским сводкам. Он читал рапорт ночью, в участке, пока дежурный пил кофе и не замечал ничего вокруг. Там было написано: «Обескровленные тела, части тел разбросаны хаотично, словно нарочно». Но Данте знал демонов. Они так не работают. Если уж расчленяют — то съедают всё, оставляя лишь то, что не переварить. А здесь… здесь был почерк. Стиль. Замысел. — Что-то здесь не сходится, — тихо проговорил он, оглядывая комнату. Скрипнула половица, но Данте даже не вздрогнул — знал, что никого нет. — Надо проверить соседние дома. Он вышел на крыльцо, прищурился от солнца. Сакура продолжала свой медленный танец. — Кажется, я понимаю, кто это может быть. Слова повисли в воздухе. Ветер подхватил их и унёс в сторону рощи. Кто-то из полицейских внизу окликнул его, но Данте не ответил. Он уже думал о следующем доме, следующей зацепке и том, кто оставляет после себя не хаос, а головоломку. А такие, как известно, самые опасные.

┍━━━༻⚝༺━━━┑

Давина.

Я открываю глаза. Первое, что я увидела здесь, прибывая в этом месте, — белый, стерильный потолок. Он давил на меня своей чистотой, обещая покой, которого я не просила. Запах спирта и успокаивающих масел заполнил лёгкие, вытесняя воздух, и я даже не сразу поняла, что это не сон, а явь. Тело было чужим, ватным, непослушным — будто меня вынули из моей собственной шкуры и бросили здесь, беззащитную. Я не могла повернуть головы, чтобы увидеть, где я; паралич сковал каждую мышцу, и мне казалось, что из угла, из самой густой тьмы, вот-вот выползет Оно, чтобы нависнуть надо мной, дыша ледяным ужасом. Но я привыкла. Я перестала бояться монстров, когда поняла, что даже у самого кромешного ужаса есть предел. Я научилась плавить свой страх, как свечной воск, и принимать его внутрь, пока он не переставал быть чужим. Я стала единым целым с этой тьмой. Дверь открылась с протяжным, скрипучим стоном, и тут же захлопнулась, отрезая меня от мира. Тяжёлые, глухие шаги — каждый, словно молот, вбивающий гвоздь в мою голову. Я видела лишь хмурый лоб и седые, как пепел, волосы. Запах. Этот знакомый до дрожи, до тошноты запах старого табака, дорогого одеколона и еле уловимыми нотками чего-то далекого, похожий на дым, а может, это был не дым, а порох? — Как ты себя чувствуешь? — беззвучно спросил он, в его голосе была лишь сталь и холод, ни единого тепла, этого стоило ожидать от него-то. Его голос. Он был отвратителен до хруста в руках, до белых, слепящих пятен перед глазами. Ненависть заполнила меня до краёв, до дна, до самого горла. Я ненавидела его сильнее, чем саму себя. Моего дедушку. Того, кто читал надо мной молитвы, которых я не понимала, и называл это спасением. Того, кто украл мою жизнь, заперев меня здесь, в этом чистилище, где вместо огня — только холодный, стерильный свет. Я не понимала, чем провинилась перед Богом, если Он позволил ему войти в мою палату. Я закрыла глаза, и он ушёл. Его шаги стихли в коридоре, оставив после себя только этот проклятый запах и тишину, которая звенела в ушах, как колокольный набат.

      Настоящее время. Сейчас.

Я сижу на кровати, поджав колени к груди, и смотрю в окно. Серое небо натянуто, как старая простыня, и в нём ни проблеска света. Только тишина, такая густая, что её можно резать ножом. Прошло несколько дней. Или недель, или даже месяцев. Я потеряла счёт времени. Здесь время течёт иначе — оно не движется, оно застывает, как смола, и ты просто существуешь в этой липкой, душной вечности. И вдруг — стук. Не в дверь. Где-то внутри меня. Шаги. Глухие, ровные, как удары метронома. Никто не ходит так здесь. Ни медсестры, ни санитары с тяжёлой поступью. Это не поступь человека. Каждый шаг отдаётся в полу, оставляя за собой крошечное, ледяное эхо, от которого по позвоночнику бегут мурашки. Я не обернулась. Я уже знала, кто это. Я почувствовала это по тому, как воздух в комнате стал тяжелее и вязким, по тому, как резко погасли лампы и загорелись вновь. Это был Он. Дьявол. Я узнала Его не по рогам или копытам. Он был красив — той пугающей, совершенной красотой, от которой немеют пальцы и пересыхает во рту. Его костюм был безупречно чёрен, как бездна, а глаза — бездонны, как колодец. Он подошёл к моей кровати, и я слышала его дыхание — оно сбивалось. Глубокое, ровное на первый взгляд, но где-то внутри, в самой глубине, проскальзывал хрип. Он пришёл не за моей душой. Он пришёл проверить, как я здесь, без Него. Но он не сделал ни шагу ближе. Я заметила это краем глаза: едва заметная дрожь в его пальцах, мелкая, как озноб. Он стоял на границе невидимой черты, которую я не рисовала, но которая существовала. Воздух между нами стал плотным, горячим, почти осязаемым. Он хотел подойти, но не мог. Каждый сантиметр, отделяющий его от меня, стоил ему боли. Он был дьяволом, властителем темноты, искусителем миров. Но здесь, в этой маленькой палате с серым окном, он был лишь тенью, которая боялась приблизиться к свету. Я медленно повернула голову и впервые посмотрела на него прямо. Глаза. Бездонные, как ночное небо без звёзд. Но в них — не торжество, не насмешка. В них — удивление. И, кажется, что-то похожее на голод, смешанный с отвращением. Он сделал ещё один шаг, преодолевая невидимый барьер, и я увидела, как его лицо исказила боль. Тонкая, почти незаметная, но я успела это заметить Чёрная, густая жидкость — не кровь, что-то более древнее, более чёрное — тонкой струйкой вытекла из его носа, скользнула по тонким губам и по подбородку, скользя по безупречной коже на белый воротник, оставляя на нём тёмное пятно. Он не стёр её. Он даже не моргнул. Его дыхание стало глубже, тяжелее, и я слышала, как его грудная клетка сжимается от боли, которую он не мог показать. Он приближался. Я поднялась с кровати. Медленно, как пробуждающийся хищник. Ноги дрожали — не от слабости, а от того, что внутри меня разгоралось что-то древнее, забытое. Что-то, что не спало, даже когда я была погружена в этот липкий больничный сон. Я смотрела на него сверху вниз — он был выше меня, но в этот момент я возвышалась над ним всей своей сутью. Свысока. С презрением. Со страхом, что переходило в ненависть. Да, я боялась его. Но не того страха, что сковывает и превращает в камень. Я боялась потому, что знала — есть способ. Есть игла. Тонкая, острая, спрятанная в яйце, в утке, в зайце, в ларце, на дубе, на острове Буяне. Я знала, где она. Где-то там, за этим серым окном, за этим белым потолком, за этой жизнью, которую он у меня украл. И он знал, что я знаю. Он протянул руку — медленно, с той же хищной грацией, с какой змея разворачивает кольца перед броском. Его пальцы почти коснулись моего лица. Почти. Но в тот момент, когда его кожа коснулась моей, я услышала шипение. Живое, жаркое, как угли в печи. Запахло палёным — не плотью, а чем-то более тонким, более древним, чем само тело. Он отдёрнул руку, и я увидела: его пальцы покраснели, будто он сунул их в кипящее масло. Кожа на кончиках почернела, обуглилась, и тонкий дымок поднялся в воздух. Обожглись. Словно коснулись синего огня, самого ядра ада, того пламени, что не горит, а выжигает изнутри. Он отступил на шаг. И на его губах — впервые — я увидела не улыбку. Растерянность. — Ты... — прошептал он, и голос его потерял бархатистую гладкость, превратившись в хрип, в шёпот битого стекла. Он прижал обожжённую руку к груди, и я увидела, как его плечи напряглись от новой волны боли. Кровь — или то, что было у него вместо крови — всё ещё сочилась из носа, оставляя чёрные дорожки на его бледной, как мрамор, коже. Я молчала. Я смотрела на его обожжённые пальцы, на чёрную струйку, застывшую на губе, на то, как его идеальный костюм теперь был испорчен пятнами этой тёмной, горячей жидкости. И впервые за всё время, проведённое в этой больнице, я улыбнулась. Не торжествующе. Не зло. Тихо. Так, как улыбаются тем, кто только что понял, что они не одни в своей клетке. Что их тюремщик тоже боится заходить слишком близко. Он стоял передо мной — дьявол, повелитель тьмы, искуситель миров, — он не мог сделать и шагу ко мне. Потому что я жгла его. Потому что внутри меня горело что-то, что даже он не решался потревожить. — Ты не можешь меня тронуть, — сказала я, и голос мой был тихим, но твёрдым. — И ты знаешь, почему. Он молчал. Смотрел на свои пальцы, на которых всё ещё тлели красные отметины, на почерневшие кончики, которые медленно, но восстанавливались — слишком медленно для того, кто привык к мгновенной власти. И я видела в его глазах что-то, что раньше не замечала. Он боялся меня. Так же, как я боялась его. Но наш страх был разным. Он боялся того, что я могу сделать. А я — того, что уже сделала. — Это временно, пока ты не ослабнешь и не потеряешь бдительность, — ответил он, и его голос дрогнул, потеряв ту сладкую, вкрадчивую интонацию, которой он соблазнял души. Я усмехнулась. И покачала головой. Он сделал шаг назад. Ещё один. Его глаза потемнели, и в них вспыхнуло что-то — гнев? Нет. Страх. — Ты не та, кем кажешься, — прошептал он. — А ты? — Я склонила голову набок, глядя на него сверху вниз. — Ты думал, что сможешь просто забрать меня? Нет. Я не твоя. Я никогда не была твоей. Я та, кто помнит, где лежит игла. И я помню, где твоя смерть, дьявол. Он стоял в дверях, чёрный силуэт на фоне белого коридора. Его пальцы всё ещё дымились, и он сжимал их в кулак, чтобы скрыть дрожь. Но я видела. Я всё видела. Он исчез, растворяясь в легкой дымке, и это не было торжественным уходом. Бегство. А я осталась сидеть на кровати, глядя в серое окно, и чувствовала, как внутри меня тлеет что-то горячее, невыносимое, но живое. И я знала, что однажды я выйду отсюда. И найду ту иглу. И тогда он узнает, что такое настоящая боль.

⊱━━━━⊱༻💀༺⊰━━━━⊰

Ветер гнал по мостовой сухие листья, шелестящие, как предсмертный шепот. Данте шагал по пустынной улице, и серебряные нити его волос путались в порывах ночного воздуха, точно паутина, сотканная из усталости. В груди саднило от пустоты — расследование завело в тупик. Никаких следов, никакой плоти, лишь запах озона и гулкая тишина, которая всегда остается после того, как нечисть уходит. Наниматель ждал ответа, но Данте мог предложить ему только горечь поражения. До временного убежища оставалось каких-то полсотни шагов. Он уже мысленно перебирал оправдания, как вдруг ноги отказались слушаться, приросли к булыжнику. Воздух стал вязким, тяжелым, пропитанным металлом и чем-то сладковато-терпким. Она стояла в центре дороги, залитой лунным светом, — призрак в белоснежном платье. Ткань, подобно лепесткам лилии, была испещрена алыми брызгами, которые в лунном свете казались рубиновой россыпью. Ее левая рука, изящная, почти хрупкая, сжимала рукоять катаны. Лезвие дышало влажной тьмой, и с его заточенного края лениво, словно нехотя, срывались тяжелые капли — они бились о камень с глухим, ритмичным звуком, отмеряя секунды застывшего времени. Она улыбалась. Эта улыбка была осколком луны — холодной, далекой и безумно прекрасной. Черная повязка плотно обхватывала ее глаза, но Данте всем нутром чувствовал этот невидящий, но пронзительный взгляд, направленный на него. Он видел картину, которая не укладывалась в голове: вокруг нее, в радиусе нескольких метров, не было ни души. Не было тел. Было лишь то, что осталось — алые лужи, впитывающиеся в землю, и безжизненные, искореженные силуэты, которые еще мгновение назад были людьми. Она расправилась с ними не как воин. Как мясник на бойне — с точностью, граничащей с одержимостью, и жестокостью, от которой кровь стыла в жилах. Каждый удар, судя по следам, был выверен так, чтобы не оставить ни шанса, ни дыхания, ни даже целостного воспоминания о человеке. Перед ней лежал не бой. Лежала разделка. Данте сделал шаг, и ветер донес до него странный аромат — смесь ладана, старого пергамента и меди. В этом запахе читалась чужая воля, чужой разум, который плотным коконом опутывал ее сознание. Она стояла неподвижно, ее плечи слегка вздрагивали, а пальцы свободной руки безвольно перебирали складки платья, словно она пыталась поймать ускользающую мысль. Все для нее сейчас было в тумане, в том вязком, молочном мареве, которое стирает грань между реальностью и навязанным кошмаром. Она не понимала, что творит. Ее отец — этот архитектор тьмы — выжег в ее душе каналы, проложил пути для другого «я», которое брало контроль, когда сталь выходила из ножен. Но сейчас, в этот миг, она была лишь сосудом, наполненным чужой волей, истуканом, который застыл в танце смерти, не ведая о том, какие ноты играет его хозяин. Данте смотрел на нее, и в его груди ледяным клинком поворачивалось осознание: он искал демона. Он рыскал по теням в поисках рогатой твари, пожирающей жизни. А она, девушка в белом, вся в чужой крови, с завязанными глазами и улыбкой невинной жертвы, стояла перед ним. И в этой улыбке, в этом кровавом венце, в этой бездонной пустоте за повязкой таился ответ на все его вопросы. Это была она. Холод пробрался под кожу. Данте медленно выдохнул, и пар растворился в воздухе, смешиваясь с медным привкусом ночи. Он понял: демон здесь был ни при чем. Жестокость, с которой были растерзаны те люди, была чисто человеческой по своей сути — расчетливой, методичной и оттого еще более чудовищной. И теперь он стоял перед выбором, который тяжелее любого клинка. И он принял решение, решение, которое ему, возможно, будет стоить всего.