Интерлюдия: их голодные и жаждающие корни

Караи ждёт в комнате без окон. Она думает, она вспоминает. И как же она сожалеет об этом. Когда-то (семь лет назад) Караи внушала страх. Не любовь... что бы ни чувствовал к ней Шреддер, это была не любовь, а просто привязанность воина к особо полезному оружию, но страх. А ещё её уважали, потому что она была эффективна. Страх составлял львиную долю того, что люди испытывали по отношению к ней, и Караи это нравилось. Страх — чужой, не её собственный — пробуждал в ней изобретательность. Она ничего не знала о том, как создавать песни, нота за нотой, но могла играть на чужом страхе, как на сямисэне. Раньше я сочиняла музыку, — думает она, глядя на свои руки. Она тоскует по своей катане, как моряк, оказавшийся на суше, тоскует по морю. Раньше я танцевала и играла. Однажды я смеялась. Прошло почти две тысячи дней с тех пор, как она в последний раз смеялась. Её лицо чисто от макияжа, а волосы заплетены в длинную косу, которая спускается по спине. Единственное, что осталось неизменным, — это длинные, изящные линии её тела, крепкие мышцы и скрытая угроза. Может, у неё и нет катаны, но она всегда наготове. Теперь она является катаной, покоющейся в шёлке и темноте до тех пор, пока не понадобится. Дверь в её комнату открывается. Караи поднимает голову. - Начинается буря, — говорит мужской голос, безвкусный, как мякина. - Пойдём со мной.

***

Её ведут по широким коридорам с такими высокими потолками, что она едва может разглядеть их изящные изгибы, и комнатам с дверями, через которые ей приходится проползать, прижимаясь к стенам. В конце концов она оказывается в комнате, похожей на ту, из которой вышла. Может быть, это та же самая комната, — размышляет она, как всегда. - Может быть, меня просто водят кругами. Мужчина — безликий и безымянный, как и всегда, — исчезает, оставив после себя лёгкий запах древесного угля. Караи выпрямляется и ждёт, устремив взгляд в неопределённую точку вдалеке. Голос скоро заговорит, и она хочет насладиться последними мгновениями тишины. Когда он говорит, его голос проникает в её тело, её зубы стучат друг о друга, а мочевой пузырь наполняется до боли. Она сжимает челюсти, пытаясь дышать через нос — вспомни свои тренировки, ты ведь была куноити, ты можешь это выдержать — но затем голос проникает в её лёгкие и нос, и ей приходится открыть рот, чтобы выпустить его, иначе она задохнётся. Карай. О, моя милая, моя дорогая, спасибо, что пришла. - А был ли у меня выбор? — спрашивает она, задыхаясь. В уголках её глаз скапливаются слёзы. Ей приходится приложить все усилия, чтобы не убежать. Бег никогда ни к чему не приводил. Её поймают, не успеет она сделать и двух шагов. Как и всегда. Ты это сделала, — говорит голос, и от намека на улыбку в этих словах у Караи начинает чесаться и гореть кожа. - Семь лет назад, дитя мое. И ты выбрала это. Караи закрывает глаза. - Я не.., — шипит она, и в её голове вспыхивает последняя искра неповиновения, прежде чем голос заглушает её, словно масло, словно туман. Тише, - в голосе слышится добрая укоризна, но тяжесть в голове заставляет Караи опуститься на колени, тяжело дыша и царапая пол. - Ты тратишь время, а у нас его так мало. Давление ослабевает ровно настолько, чтобы Караи смогла выпрямиться. - Что ты от меня хочешь? — спрашивает она, ненавидя себя за каждое слово. Сдаться — значит предать себя анафеме, сдаться — значит умереть. Но лучше умереть, чем узнать, что с ней сделает говорящий, если она продолжит сопротивляться. Последний из её рода умер много лет назад. Твои старые друзья — уроды, как ты их называешь? Две недели назад они напали на один из моих складов. Ты помнишь? Конечно, Караи помнит. Выжившие, окровавленные и истерзанные, хромали обратно, скуля и умоляя о пощаде. Похоже, за годы, прошедшие с тех пор, как она покинула Нью-Йорк, Леонардо и его братья научились новым трюкам. У контрабандистов не было шансов против уродов, и они заслуживали пощады — так они говорили. Милосердие? Голос смеялся и смеялся, пока Караи не закричала так, что у неё пошла кровь из горла. Милосердие к расходному материалу? Моя защита сработала, девочка не сможет их направлять. Затем он заставил Караи смотреть, как он ест. Караи вытирает последние слёзы тыльной стороной ладони. Она ничего не чувствует к погибшим контрабандистам. Они были пешками, не более того, созданными для одной цели: быть принесёнными в жертву. Даже Рахзар, считавший себя рыцарем — а может, и слоном, глупый пёс — мёртв. Она завидует Рахзару. У него была свобода, он выбрал эту службу, чтобы получить шанс отомстить, почувствовать кровь в своих кулаках. Его ненависть к братьям уступает только её ненависти, и это его убило. Везучий пес. Если бы это освободило ее, Караи отбросила бы свою ненависть, позволила бы ей смыться в море. Ради шанса избавиться от голоса она склонила бы шею перед Леонардо и умоляла бы его убить ее. Пролей мою кровь, урод, это то, чего ты хотел все эти годы. Так сделай это, покончи с этим, убей меня и оставь здесь на съедение воронам. Это все, чего я хочу. Тихий смешок прерывает её размышления. Ты действительно этого хочешь, моя милая Караи? На краю её поля зрения начинает формироваться смутная белая фигура. Так ли это, Караи? Ты говорила мне, что всё, чего ты хочешь — это освободиться от Шреддера. Разве я не дал тебе это? Фигура приближается, ее ноги короткие, а живот свисает низко к земле. Караи пытается отпрянуть, но голос крепко держит ее. Ее мышцы не повинуются ей, как бы сильно она ни заставляла их двигаться. - Это не то, чего я хотела, — выплёвывает она, прежде чем голос заставляет её прикусить язык. Рот наполняется вкусом крови, а нос — её запахом. Ты была готова на всё. На всё, лишь бы избавиться от него. Разве не так? К ужасу Караи, её голова кивает без участия мозга или нервной системы. Голос усмехается. Так. Почему ты так удивлена, что я поверил тебе на слово? В фокусе появляется фигура: огромный белый кабан с клыками длиной с её предплечье, с розовыми, слезящимися и совершенно безумными глазами. Ты не сказал мне, что заберёшь моё сердце, — кричит Караи у себя в голове. Моё сердце, ты вскрыл мою грудную клетку и украл моё сердце, ублюдок... - О, Караи, — вздыхает Белый Кабан. Караи вздрагивает, ужас от того, что губы Кабана складываются в слова, на краткую, сладостную секунду берет над ней верх. Прежде чем она успевает воспользоваться моментом, Кабан ревет, и звук наполняет комнату, вытесняя весь воздух, и Караи давится от того, что в горле у нее пусто. Она падает на колени, в ушах звенит, и она едва замечает, как ударяется головой об пол. Давление постепенно спадает. Караи понимает, что снова может дышать, и медленно приподнимается. Сначала она не может сфокусировать взгляд на Кабане. Всё, что она видит — это белый туман и очертания костей, поэтому она отворачивается и пытается унять дрожь в мышцах. -Караи, — говорит голос. - Караи, посмотри на меня. — Нет, — стонет Караи, и её охватывает горячий стыд, когда она слышит дрожь в своём голосе. Никто не примет её отказ за вызов. — Я не буду. Холодные, твёрдые пальцы подцепляют её подбородок и поднимают голову. Она старается не открывать глаза, но чувствует на своём лице дыхание и не может сопротивляться. Женщина в белом улыбается ей сверху вниз, и в её взгляде читается нежность. Она не молода и не стара, её кожа гладкая, как стекло, а губы подвижные, как у девушки. Она прекрасна, как близнец того мужчины, который пришёл к Караи семь лет назад и сказал: Чего ты хочешь, Караи? Первым ответом Караи было моя мать. Затем она сказала: «Освободиться от Шреддера» — и обрекла себя на это: полужизнь в пыли и тишине, в ожидании, когда её призовут на службу. - Ты готова, Караи? — спрашивает Белый Кабан. - Нью-Йорк ждёт тебя, - его улыбка радовала бы детей и утешала умирающих, но у Караи болит в груди, когда она видит, как расплывается улыбка Кабана. Это может быть кто угодно — отец, мать, герой, возлюбленный, — и в этом его опасность, его притягательность. Караи клюнула на приманку, проглотила её целиком и заметила крючок только тогда, когда он вонзился ей в сердце. - Что ты хочешь, чтобы я сделала? — снова спрашивает Караи. Больше ей нечего сказать. Белый Кабан улыбается. - Открой мне путь, — говорит он и плотнее запахивает свою женскую мантию. - Братья будут сражаться, - радость в улыбке Кабана исчезает, и остаётся только голод: безумный, нескончаемый голод. - Измотай их. Истощи их. Подготовь их к моему предложению, - он гладит Караи по щеке и облизывает губы. - Целый город, — размышляет он. — Этого мне хватит надолго, как думаешь? — Да, — шепчет Караи. Она прижимает руку к груди, пытаясь нащупать давно не бьющийся пульс. — Да, я согласна. Пусть лучше они, чем я, — думает она, уставившись себе под ноги. Ей не нужно поднимать голову, чтобы понять, что Кабан пускает слюни.