Часть 2.

6 марта Много лет назад Эйприл установила одно простое правило: если её окна не заперты, то можно заходить, будь ты черепахой, инопланетянином или Кейси. Запертые окна означали, что ей нужно уединение, сон и воздух, которым не дышали ещё пять человек. Никто никогда не пытался в него стучать, хотя Майки и сейчас то и дело стучит в окно и ноет, пока она его не впустит. Она оставляет их незапертыми на случай, если сегодня вечером что-то изменится. В первую ночь она всерьёз подумывала о том, чтобы не отправлять сообщение и не звонить. В конце концов она сделала и то, и другое, прошептав в трубку, когда включилась его голосовая почта: пожалуйста, скажи, что с тобой всё в порядке, потому что если это не так, я тебя убью. Чёрт возьми, Донни, — думает она, глядя на экран телефона в темноте. - Мы выше этого. Она бросает телефон под одеяло и закрывает глаза. Утром она чуть не сорвет швы, ползая по кровати в поисках телефона, но ей все равно. Она переворачивается на бок и утыкается лицом в подушку, считая, сколько боли в ее теле. Обычно она протягивает руку и касается разума Кейси, пока он спит, но Кейси здесь нет, и, кажется, ей не стоит испытывать судьбу, пытаясь дотянуться до нескольких последних разумов, которые она может чувствовать. Стоит ей сделать неверный шаг, и она потеряет их всех и останется одна в своей голове, как и в своей квартире. Я не буду звонить ему завтра, — обещает она себе, и впервые гнев начинает преобладать над её страданиями. - Я не могу. Несмотря на это обещание, она ворочается в постели — осторожно — в течение часа, пока что-то тёплое не касается её сознания: нерешительно, тихо... почти с раскаянием. Прикосновение настолько мягкое, что поначалу она его едва замечает, и окно в гостиной со скрипом открывается раньше, чем она понимает, что происходит. Друг или враг? Она тянется за своим тессеном, хотя в её нынешнем состоянии ей повезёт, если она сможет сделать хотя бы один хороший бросок, если тот, кто только что появился, не дружелюбно настроен. Кто-то стучит в дверь её спальни. У неё перехватывает дыхание, и она подавляет последнюю надежду, которая ещё могла зародиться. — Кейси? — зовёт она хриплым и усталым голосом. — Это ты? - Э-э, нет. Это я. Могу я войти? Она прикрывает рот рукой. - Да, — шепчет она. - Заходи. Донни толкает дверь, пригибается, чтобы пройти, и замирает, сложив руки на груди. Цвета и вкусы в его сознании приглушены, одиноки и полны сожаления — серый, коричневый и пресный хлеб без соли — но когда она протягивает ему руку, он, спотыкаясь, входит и садится на край кровати. - Эйприл, я... Прежде чем он успевает начать извиняться — а она видит, что он собирается сделать это как следует, потому что эмоции, захлестывающие его, подкрепляются обычным вниманием Донни к деталям — она отдёргивает руку и бьёт его по бицепсу. Удар не такой сильный, как обычно, но она не сдерживается в последнюю секунду. Он принимает его, поморщившись, и снова вздохнув, проводит рукой по больному месту, и его осанка становится ещё более напряжённой. - Да пошёл ты, — шипит она. Он просто опускает голову. - Где ты был? Ты обещал... Она откидывается на подушки, прикрывает рот рукой и зажмуривается. Если она заплачет, то уже не сможет остановиться. Он игнорировал её три недели — свою лучшую подругу, своего партнёра. Гнев Эйприл заслуживает того, чтобы вцепиться в него зубами. Но достаточно одного взгляда на Донни, на то, как он по-прежнему держится за бицепс, как он смотрит в пол, словно хочет провалиться сквозь щели в досках, и её гнев улетучивается. Как бы ей ни было неприятно это признавать, у Донни были причины держаться от неё подальше. Возможно, это ужасные причины, сотканные из чувства вины, которыми он окутывает себя, как одеялом, но они существуют, и она хочет знать, в чём они заключаются. После этого она может злиться сколько угодно. Здоровой рукой и ногой она пытается прижаться к изголовью кровати, но не может справиться с простынями и одеялом. Ей удается приподнять голову и плечи, прежде чем она чувствует предупреждающий хруст в ребрах и замирает, задержав дыхание, в ожидании боли. Прежде чем это происходит, Донни двигается. Одной рукой он обхватывает её за затылок, а другая рука лежит у неё на пояснице, подальше от болезненных спазмов в мышцах. Она обнимает его здоровой рукой за шею, чтобы не упасть, пока он медленно поднимает её и помогает принять нужное положение. Его кожа холодна под её пальцами, а край панциря похож на ледяную кромку. - Ты замёрз, — говорит она почти с обвинением. - Сколько ты там простоял, прежде чем войти, Донни? - Тебе нужно время с точностью до секунды или мне округлить? — он смотрит на неё, и в его голосе слышится сарказм, но его смягчают горькие складки вокруг рта. От того, что она находится достаточно близко, чтобы видеть эти линии, у Эйприл в груди вспыхивает тоска. Вся их история — сплошная мелодрама: неудачное время, долгие взгляды и прикосновения, медленный, скованный танец вокруг друг друга. Но жить в мелодраме — совсем не то же самое, что смотреть её или слушать о ней, и Эйприл достаточно умна, чтобы понимать, что часть её эгоистично наслаждается тоской и предвкушением. Есть срок, до которого она может позволить им существовать в этом промежуточном состоянии, прежде чем это поставит их под угрозу — под угрозу существования группы, — но она знает, что тоже будет скучать по этому, когда всё закончится. Так или иначе, всё конечно. Она проводит пальцами по его шее сзади, где кожа ещё хранит прохладу поздней зимы, а затем убирает руку. - На стуле есть одеяло, - говорит она, кивая через его плечо. - Иди, включи обогрев, если хочешь. - Я в порядке. — Донни, — он виновато смотрит на неё, а потом отводит взгляд, и Эйприл тычет его пальцем в пластрон. — Возьми одеяло. Я не буду разговаривать с тем, кто вот-вот отключится. Он неохотно вздыхает и убирает руки с её плеч. Одеяло спадает с его плеч, как накидка. Температура поднимается до 21 градуса, а затем до 23, когда Эйприл поднимает бровь, глядя на него. Затем он садится на край кровати, ссутулившись и опустив голову, и не произносит ни слова. Эйприл даёт ему всего пятнадцать секунд на то, чтобы собраться с мыслями, а потом набрасывается на него. - Если ты пришёл сюда только для того, чтобы сидеть и выглядеть жалостливо, то ты отлично справляешься, - её голос звучит резче, чем ей хотелось бы, но в голове на мгновение вспыхивает злорадное удовлетворение, когда Донни вздрагивает от её слов. Он это заслужил, — убеждает она себя, но всё же смягчает следующие слова. - Нам нужно поговорить, Донни. — Я знаю! — теперь уже Эйприл морщится от его внезапного полукрика, а глаза Донни, когда он смотрит на неё, кажутся красными и тусклыми. — Поверь мне, я знаю. Просто трудно придумать, что сказать, потому что что я могу сказать? «О, привет, Эйприл, я здесь, чтобы извиниться за то, что пропал почти на месяц после того, как ты упала с крыши, но не волнуйся, я могу всё объяснить!» - он делает глубокий вдох, но вместо того, чтобы заговорить, выдыхает. Одна рука поднимается вверх ладонью, затем сжимается в кулак и падает на колено. Ну, я же хотела, чтобы он заговорил, — с сожалением думает Эйприл и отворачивается, чтобы не видеть его страданий. Донни сломлен, его душа разбита вдребезги, и он сам доводит себя до такого состояния. Она протягивает руку и обхватывает его запястье. Он вздрагивает от прикосновения, его взгляд снова устремляется на неё, а затем фиксируется на её руке. - Ты можешь объяснить? — спрашивает она. - Я слушаю. Донни делает ещё один глубокий вдох. - Я хотел приехать к тебе. Я знал, что должен. Я имею в виду, я обещал тебе, что приеду, но каждый раз, когда я пытался, я просто... я не мог, Эйприл. То, что с тобой случилось.. — его губы дрожат, но он продолжает выдавливать из себя слова. - То, что с тобой случилось, это было… - Это не твоя вина, — перебивает Эйприл, сжимая его запястье. Он всё ещё такой холодный под её пальцами, даже несмотря на одеяло и тепло, исходящее из вентиляционных отверстий. Донни игнорирует её. - Этого не должно было случиться. Рахзар не должен был скрыьь от тебя, что делает. Это было — неправильно. И я не мог понять, как так вышло. Я не мог понять, что пошло не так. Ответы были, и я знал, что если буду искать их достаточно долго, то найду и смогу всё исправить. Это то, чем я занимаюсь, понимаешь? Донни, исправь это, — он безжалостно смеётся, и Эйприл снова сжимает его запястье. — Только на этот раз я ничего не смог найти, как ни старался. Я не хотел приходить к тебе ни с чем, особенно когда... Эйприл ждёт, что Донни продолжит, но он лишь покорно пожимает плечами. Затем он сворачивается калачиком, обхватывает себя руками и закрывает глаза с таким видом, будто хочет спрятаться в своем панцире и никогда из него не вылезать. Эйприл знает, что, будь у него такая возможность, он бы так и сделал. Он побеждён. Она не знает, что заставило его наконец решиться прийти, но что-то заставило, и человек, сидящий на краю её кровати — это оголённый нерв. Это несправедливо, — говорит холодный, звенящий голос у неё в голове. Это она упала, она нуждается в утешении, а Донни разваливается на части. Он должен заботиться о ней, как всегда, с теплотой, надеждой и самоотверженностью. Жизнь несправедлива, — напоминает она себе, думая о Краанге, об отце, о Шреддере и Караи, о каждом мутанте, который приходил к ней с мольбами. Она вспоминает, как в шестнадцать лет была в ужасе летней ночью и чем всё могло закончиться. Но он не единственный, кто может всё исправить. Эйприл медленно, очень медленно поднимается на колени, потому что каждое движение причиняет ей боль, и подползает к Донни. Он поднимает голову, и его глаза расширяются, он готов сказать ей, чтобы она остановилась, иначе она навредит себе, но она обнимает его здоровой рукой за шею и прижимается лицом к его груди. - Мне плевать на ответы, — говорит она. - Ты должен был прийти, Донни. Я так по тебе скучала, - она чувствует, как его мышцы расслабляются, когда он вздрагивает и прижимается к ней. - Всё будет хорошо, — обещает она ему, и её голос дрожит, а потом и вовсе срывается. Он должен был быть с ней, и в глубине души она так злится на него, что ей хочется кричать, но... Теперь он здесь, от него пахнет кожей, потом и маслом, и он такой надёжный в её руках. Её начинает трясти, и Донни обнимает её, очень нежно, очень осторожно, чтобы не причинить боль. Эйприл отпускает себя, прижимается к нему изо всех сил и плачет до боли в горле.

***

Со своего наблюдательного пункта через дорогу, скрытого за тонким плетением заклинания, Караи наблюдает за женщиной О’Нил и обнимающейся с ней черепахой. Который из них? - рассеянно спрашивает она. Присев на корточки, чтобы лучше рассмотреть, она хмурится. Фиолетовая маска. Длинный и нескладный, весь какой-то угловатый — тот самый, который много лет назад отбивался от неё бо, хотя самого оружия нигде не видно. С нагинатой. Будь точна, Караи. Его зовут Донателло, но ей уже всё равно. Через пять минут Донателло будет кричать, а через десять он сойдёт с ума или умрёт. Гончие обычно так действуют на людей. И мутантов, — думает она с мрачной улыбкой. Ксивер продержался против них почти полчаса, но в конце концов тоже пал. Она знает, что Рафаэль отправил своего брата к О’Нил, а это значит, что, когда работа ищеек будет раскрыта, во всём обвинят Рафаэля. Её это устраивает. Рафаэль перестал развлекать её задолго до того, как она исчезла. Леонардо обвинит его в смерти женщины и их брата. Черепаха и женщина всё ещё обнимаются. Они цепляются друг за друга, словно пытаются устоять против сильного ветра. Караи ждёт, не проявится ли в них хоть капля жалости, хоть малейшее раскаяние за то, что она собирается с ними сделать. Ничего. Совсем ничего. У неё не осталось ничего своего, даже ненависти, а её тело — всего лишь вместилище для планов Белого Кабана. Она делает вдох, готовясь выпустить гончих, и замирает. Черепаха откидывается назад, не сводя глаз с лица О’Нил, и даже с такого расстояния Караи видит, как бережно и осторожно он смотрит на неё. Его руки неуклюжи, ладони такие же широкие, как лопатки О’Нил, но он прикасается к ней бережно. С уважением. С... Неужели это тоска снова сжимает её пустую грудь? На языке вертится какое-то имя? Это не имеет значения. Караи настолько же далека от тоски и принятия желаемого за действительное, насколько она далека от спасения. Она делает вдох и чувствует, как внутри неё поднимаются гончие. Когда она выдыхает в холодную ночь, они, беззвучно пыхтя, устремляются к окну, подхваченные потоком её дыхания болезненно-зелёного цвета.

***

Донни однажды прочитал, что при отсутствии правильного питания организм начинает вспоминать свои старые шрамы. Раны открываются вновь, становясь притоками великого незабываемого моря боли. Эта идея ему нравится. Весь последний месяц он не обращал внимания на то, как болят его плечи, как ноет трещина в его панцире, образовавшаяся семь лет назад, и с головой ушёл в работу. Он позволяет привычной тишине воцариться между ними, пока тепло тела Эйприл проникает в его руку. О, он так скучал по ней, по тому, как беспечно она вторгается в его личное пространство, по тому, как запах яблок окутывает её кожу даже в разгар зимы, по тому, как она прислушивается к нему. Лео старается не отставать от него, а Майки будет подыгрывать ему, пока не подвернётся что-нибудь более блестящее, но Эйприл понимает. Более того, она заботится о нём, и в её чувствах нет ничего корыстного. Она любит его — настолько, чтобы слушать и прощать, настолько, чтобы скучать по нему — и это не та любовь, о которой он мечтает, но это всё равно любовь. И действительно, так ли много этого в его жизни, чтобы он мог отказаться от этого, когда ему это предлагают? Особенно Эйприл. Когда она наконец отстраняется, вытирая глаза и откидывая волосы с лица, он едва сдерживается, чтобы не притянуть её обратно и не рассыпаться в извинениях. Ему нужно извиниться. Он стоял на холоде, обдумывая, как извинится, и не хочет, чтобы его усилия пропали даром. Даже если Эйприл смотрит на него мягким, почти застенчивым взглядом из-под мокрых ресниц. - Эйприл, я... - Чай, — говорит она. — Можешь заварить? В шкафу есть та смесь с миндалем, которая тебе нравится. Донни моргает, не сразу понимая, что с ней произошло. Чай. Да. Он может пойти и заварить чай, потому что Эйприл явно хочет, чтобы он вышел из комнаты на несколько минут, пока она придёт в себя. А потом они поговорят, он извинится, и, может быть, они снова обнимутся. - Я могу сделать, — говорит он и встаёт с кровати. - Не надо, э-э... никуда не уходи. Шутка превращается в вопрос, и он морщится от неловкости в собственном голосе. Эйприл сдувает чёлку, закрывающую глаза. - Хорошо. Я отменю тот марафон, который собиралась пробежать. Чай, Донни, -она откидывается на подушки, поджимая губы, когда её левая нога подгибается, но отгоняет его, когда он наклоняется к ней. - Я в порядке, просто нога болит. Две ложки сахара?— с надеждой спрашивает она, широко раскрыв глаза. Донни корчит гримасу. - Богохульство. Он прикрывает дверь, выходя из комнаты, и чувствует себя легче, чем за последние несколько недель. Ему почти хочется улыбнуться. Всё будет хорошо, — говорит он себе, пробираясь между стопками книг, сваленных на полу. Эйприл и в лучшие времена не отличалась чистоплотностью, а теперь, когда с ней временно живёт Кейси, беспорядок достиг такого уровня, с которым Донни уже не может справиться. Ему хочется хоть немного прибраться, и он уже готов взяться за дело, но решительно направляется на кухню, и уголок его рта приподнимается. Более чем нормально. Мы поговорим. Она поможет мне во всём разобраться, а потом... Входная дверь со щелчком открывается, лишая его надежды на то, что он сможет шире улыбнуться, и Донни машинально тянется за своим бо. Его рука хватает лишь пустоту. Ты оставил свой бо у окна, идиот. Два шага назад и три влево, а теперь двигайся! Свет включается раньше, чем он успевает сделать шаг, и в комнату входит Кейси, лениво размахивая битой. Он бросает ключи на столик в прихожей, что-то бормочет и не замечает Донни, пока тот не оказывается в гостиной. Ну, чёрт, — думает Донни, когда Кейси поднимает взгляд и его глаза темнеют. - Надо было готовиться к драке. Кейси хмурится, на его челюсти дёргается мышца, плечи поднимаются, а Донни упирается ногами в пол. Он может справиться с Кейси, проблема не в этом. Проблема в том, что ссора с Кейси разрушит хрупкое чувство спокойствия, которое ему удалось вернуть после разговора с Рафом. Однако он встречает взгляд Кейси, не отводя глаз. Что бы ни случилось, он примет это. Кейси прищуривается и сжимает рукоятку биты, прежде чем опустить её. Донни видит, как напряжение покидает руки Кейси, и поднимает взгляд, чтобы посмотреть ему в лицо. Коротко и неохотно кивнув — братский кивок, услужливо подсказывает мозг Донни — Кейси разворачивается и проскальзывает в свою комнату, закрывая дверь и запирая её с характерным резким щелчком. - О, тогда ладно, - прерывает тишину Донни. - Хорошо поговорили, Кейси. На улице воет собака, резкий, как игла, звук, который нарастает по спирали, прежде чем оборваться визгом. Донни вздрагивает и качает головой. Работа Лео - слышать и видеть то, чего там нет, не его. Его работа - заваривать чай и убрать этот беспорядок. Он делает ещё два шага в сторону кухни, когда слышит позади себя какой-то звук: скрип пружин, шорох мягких простыней — всё как обычно и ожидаемо, но вдобавок к этому слышится быстрый вдох, который не совсем похож на всхлип. - Эйприл? - зовет он, тихо и неторопливо, пытаясь игнорировать непроизвольное беспокойство, которое пытается проникнуть в его нутро. - Ты там в порядке? - он оглядывается через плечо на комнату Эйприл, но дверь загораживает ему обзор. Беспокойство укололо, один раз. Он забывает о чае и разворачивается, пробираясь сквозь беспорядок легкими, бесшумными шагами. Она упала в обморок? Она ранена? Она упала? - Эйприл? Он снова слышит этот звук, беспокойный и жалобный. Это не звук, это его имя, произнесённое сквозь стиснутые зубы. «Донателло». Окна в гостиной разлетаются вдребезги, осыпая Донни осколками стекла. Он не успевает отвернуться и лишь поднимает руку, чтобы прикрыть лицо. Осколок длиной с его ладонь вонзается ему в плечо. В течение двух долгих секунд он не может пошевелиться от изумления. Он теряет драгоценные секунды, прежде чем срабатывает его подготовка и он перепрыгивает через последние стопки книг, направляясь в комнату Эйприл, хрустя ногами по стеклу. Шторы колышутся от горячего ветра, который пахнет мясом, оставленным на улице в жаркий день. Запах испорченный и неправильный, как будто он состоит из неправильных углов, но это не может быть правдой. У запахов нет углов, у них есть молекулы, они являются побочными продуктами химических реакций. Дверь в комнату Эйприл захлопывается прежде, чем он успевает до неё дотянуться. Когда он пытается повернуть ручку, она не поддаётся, словно камень в его руке. - Донни! Ты в порядке? — доносится до него голос Эйприл с другой стороны, в нём больше недоумения, чем страха. - Что происходит? Я слышала... о боже. — Эйприл! — Донни бьёт ладонью по двери, и от этого движения осколок в его плече смещается. Он вытаскивает его, почти не чувствуя боли из-за адреналина.Осторожно, осторожно, вытащи его сейчас, и пусть он сам истечёт кровью, оставь его там, и ты вскроешь себе руку, когда попытаешься пошевелиться. — Ты можешь… можешь открыть дверь? Ответа нет, только громкий стук с той стороны двери, где находится Эйприл. Теперь беспокойство перерастает в панику, липкую, как мёд, и такую же сладкую, она действует ему на нервы и искажает сигналы. Он втягивает воздух, давясь от зловония, заполняющего его носовые пазухи, и снова бьёт в дверь. — Донни, какого чёрта? — Кейси стоит в дверях своей комнаты в спортивных шортах и футболке, с битой в руке, и трёт глаза. — Что ты... чёрт возьми, — он закрывает нос и рот. — Что сдохло? — Заткнись! — кричит Донни, отступая назад и поднимая ногу. — Заткнись и помоги мне! — он бьёт ногой по двери, и от удара у него в теле отдаются старые травмы, полученные на тренировках. Он не обращает на них внимания. Дерево раскалывается, но не ломается, и он уже собирается ударить ещё раз, когда Кейси кричит у него за спиной: - Входящий! Краем глаза Донни замечает, как снова раздвигаются шторы и в гостиную что-то врывается. Первой реакцией Донни было недоумение: кто впустил сюда этих собак? Вторая реакция инстинктивна: зубы. Это не собаки, даже если они передвигаются на четырёх лапах, а их хвост-метла изгибается над спиной. Они бесшумно скользят по битому стеклу, словно бледно-зелёный дым, и несут с собой вонь. И их зубы сверкают в темноте, как нефрит. — Чёрт возьми, — снова шепчет Кейси. Его бита бесполезно висит в руке. — Донни, какого хрена… Донни прикусывает щеку изнутри, напрягая мозги. Он не знает, сколько их, но они продолжают вваливаться в гостиную, и все они скалят зубы. Нас окружают. Отвлеки их внимание. - Я не знаю, Кейси, — говорит он, пригибаясь и пытаясь забыть о том, что из-за двери Эйприл не доносится ни звука. - Почему бы нам не напасть на них и не посмотреть, что будет? Он прыгает. Для Донни форма всегда следовала за функцией, но даже Сплинтеру пришлось бы восхититься тем, как он уклоняется от собак и легко приземляется на другую сторону. Он хватает свой бо со стола у окна, стискивает зубы, чувствуя, как стекло впивается в его ноги, и замахивается на первую же собаку, которая бросается на него. От удара она рассыпается, как песок. Молочные сгустки из ее шеи прилипают к его бо, и его радость от того, что обычная атака сработала, угасает, когда его накрывает волна зловония, густого и липкого. Оно в его лёгких, оно в его голове, гниль, смерть и яд, рана, которая начала гнить, и оно внутри него. Дело не только в запахе. Привет, Донателло, — говорит нежный голос, доносящийся сквозь вонь. Он наполняет его, пригвождает его сознание к дальним границам его собственного тела. - Ты слушаешь? Хорошо. Времени очень мало, а я так хотел поговорить с тобой, прежде чем мои маленькие питомцы вцепятся в тебя зубами. Я хочу, чтобы ты знал, что эта маленькая игра не имеет к тебе никакого отношения. Она не о тебе. Речь идёт о еде. Самая древняя игра в мире: пожиратель и пожираемый. Я уверен, что твой огромный мозг может подсказать тебе, кто ты есть.

***

Караи выпрямляется, вставая с корточек. Ещё один выдох — и её тело перестанет быть каналом и снова станет оружием. Её задача — завершить то, что начали гончие; их учат в равной степени причинять боль и сеять страх, но не более того. Авангард безумия. Они устраивают беспорядок, а Караи складывает то, что осталось, в привлекательную картину. Сквозь полупрозрачные занавески она видит, как мужчина падает на колени, когда одна из гончих впивается зубами в его бицепс. Его крики звучат очень тихо, застывая в холодном воздухе, как ноты музыкальной шкатулки. Донателло, напротив, не издает ни звука, когда другая гончая впечатывает его в стену, вцепившись зубами ему в горло. Бо выпадает из его рук, когда гончие набрасываются на него, продираясь зубами сквозь кожу на его ногах. Тупая палка. Карай позволяет себе тонкую самодовольную улыбку. Надо было обновиться. Она поворачивает голову вправо, в сторону комнаты О’Нил. Всё, что она видит — это две бледные ноги, неподвижно вытянутые на полу. Неудивительно: подарок, который Караи принесла ей из «Белого кабана», вероятно, перегрузил её нервную систему. Время для последнего вздоха. Гончие почти закончили. Караи делает вдох, наполняя лёгкие до предела, и задыхается, когда холодная тяжёлая рука обхватывает её шею. Она шипит, извиваясь и пинаясь, пытаясь оттолкнуть тело позади себя. - Давно не виделись, Караи, — шепчет Рафаэль и прижимает свой сай к впадинке у неё под ухом. - Назови мне хоть одну вескую причину, почему я не должен прикончить тебя прямо сейчас.