Часть 3.

Одним из скрытых преимуществ такого обширного пространства в голове было то, что, каким бы загруженным ни казался разум Донни, в нём всегда оставалось несколько тёмных уголков для него самого. Ему практически невозможно перестать думать, и, хотя голос наполняет его сладким, чёрным как смоль смехом, он всё ещё может рассуждать. Он все еще может планировать. Поэтому, когда звери швыряют его на стену, обжигая его ноги своим дыханием, Донни всё равно удаётся удержать свой бо. Даже после того, как он, споткнувшись, падает на спину и ударяется головой об пол, он не отпускает его. Он почти теряет сознание, перед глазами всё плывёт, и он может только задыхаясь кричать, когда чувствует, как острые когтистые лапы прижимают его к полу. Его крик превращается в вой, когда первые зубы вонзаются ему в бедро. Ему больно, и даже давление голоса и смех не могут заглушить боль, такое ощущение, будто в его мышцы втыкают раскалённые провода и тянут их. Никогда ещё ему не было так больно. Ни яд осы в крови, ни почти отмершие от кислоты кончики пальцев, ни Слэш, хватающий его за руку и с улыбкой отдёргивающий её назад. Эта боль окутывает его, липкая и тяжёлая, как масло, ожидающее пламени. Донни пытается вдохнуть, но тяжесть голоса сдавливает его горло. Его хватка на бо ослабевает. Ты сильный, Донателло, — мурлычет голос. - Вы с братьями стали бы первым испытанием для меня с тех пор, как первые корабли причалили к этой земле. Но вы не вместе, не так ли? Ты один. Твои братья далеко. Очень далеко. Позволь мне показать тебе, как далеко находится твоя семья. Вспышка света, такая же зелёная и болезненная, как кожа этих тварей, затмевает разум Донни, и не важно, что он всё ещё может думать. Его заставляют смотреть. Что тут можно увидеть? Крепость, обнесённая стеной, с серыми обветшалыми стенами. Окружающие её деревья мертвы, искривлены и побелели. Сквозь открытые ворота крепости дует холодный ветер, и высоко над стенами слегка раскачивается клетка. Клетка пуста, но на прутьях видны грязные отпечатки ладоней. Сразу за воротами находится двор, заполненный механизмами, грудами камней и... да. Телами. Повсюду тела, большинство из них одеты в чёрную шёлковую униформу пехотинцев, но некоторые — в комбинезоны и разномастные доспехи. Во дворе лежат сотни мёртвых людей, бледных, истощённых и изуродованных до неузнаваемости. Невозможно сказать, кто победил. Ветер снова раскачивает клетку В другом конце двора появляются первые яркие пятна на всей картине. Женщина с огненно-рыжими волосами лежит у подножия лестницы в луже собственной крови. Она умерла в ужасе и боли, если судить по её искажённому от боли лицу, но она также умерла, протянув руку, и кончики её пальцев находятся всего в нескольких футах от скрюченной, уродливой руки. Зелёной руки с тусклой пепельной кожей. Так далеко, — восхищённо произносит голос. - Очень очень далеко. Донни не может отвести взгляд. Рыжие волосы, зелёная кожа. Он не видит лица брата, но в нём течёт кровь, которая подсказывает ему: несмотря на то, что на брате нет маски, а его тело прикрыто старой кожаной курткой, это Раф. Его брат. Мёртвый. Тянущийся к мёртвой женщине. Мертвая женщина с рыжими, рыжими волосами. У него внутри все переворачивается, и он молится только не Эйприл, пожалуйста, только не Эйприл , когда ему приходится смотреть ей в лицо. Он её не знает. Её лицо ничего для него не значит; он никогда её не видел, даже мельком. Так почему же у него так пусто на душе, почему щиплет глаза? Она ему чужая. Он её совсем не знает. Голос смеётся. Смотри, Донателло. Я ещё многое тебе покажу, прежде чем закончу. Донни пытается закричать, пытается пошевелиться, но зубы впиваются в него, а голос выжимает из его лёгких весь воздух. Помогите мне — умоляет он, но его никто не слышит. Его братья мертвы. Если он может видеть, значит, он может думать, а если он может думать, значит, он может сражаться. У него всё ещё есть его бо.

***

Караи сглатывает, обдумывая варианты. Она продолжает извиваться в хватке Рафаэля, потому что внезапное отсутствие сопротивления вызовет у него ещё больше подозрений. Ей нужно несколько секунд, чтобы подумать. Миссия — свести с ума одного из братьев, а затем убить его и женщину по фамилии О’Нил — провалилась. Она не может удерживать гончих на их жертве, если из её лёгких выходит воздух, а это значит, что связь с Кабаном ослабевает, рвётся, как старая верёвка. Гончие чувствуют, что она отвлеклась, одна из них поднимает голову с тела Донателло и принюхивается, с надеждой фыркая. Ей нужно дышать. Гончие не могут существовать без дыхания. Её вдохи и выдохи заставляют их тонкие, как бумага, сердца биться, и уже сейчас их ритм сбивается, а самые слабые гончие отступают, скуля. Но Рафаэль этого не знает. Она сможет выбраться отсюда целой и невредимой, только если Рафаэль будет думать, что она по-прежнему контролирует атаку, а не просто направляет её. - Я могу это остановить, — хрипит она, теряя последние силы. - Твой брат... тот мужчина... позволил мне отговорить их и... - Ты серьёзно просишь меня поверить тебе на слово? — острие саи Рафаэля впивается ей в шею, и Караи шипит. Она чувствует ледяную искру боли, но не истекает кровью и надеется, что Рафаэль ничего не заметит в темноте. - Ты хочешь спасти своего брата? — шипит она, и у неё заканчивается воздух. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что гончие ещё не начали разлагаться, но даже самые сильные из них двигаются всё медленнее, а их зубы и когти едва оставляют следы на коже. Рука Рафаэля дёргается, его сай вонзается глубже, а затем отпускает её. Караи падает на крышу, хватая ртом воздух и сжимая горло, а боевые псы одобрительно рычат. Она потеряла нескольких старших псов, их зелёная сущность растворилась в воздухе, но молодые — голодные, новички в этой игре — с новой силой набрасываются на мужчину и Донателло. Она едва может разглядеть мужчину под их блестящими боками, но Донателло... Он шевелится. На самом деле это слабые попытки к сопротивлению, и Караи презрительно усмехается при виде этого. На нём, должно быть, семь боевых гончих, и то, что Кабан показывает ему через них, должно быть, лишает его остатков рассудка. Ещё несколько минут, и он не вспомнит даже своего имени. Он будет наполнен смехом Кабана и не будет видеть ничего, кроме кошмаров. А потом он умрёт. Я могу это исправить, — думает она, позволяя себе улыбнуться и глубоко вдохнуть. У неё болит горло, но эта боль ничто по сравнению с тем, что сделает с ней Кабан, если она вернётся с неудачей. Он не убьёт её, но накормит. От воздуха, попавшего в её лёгкие, борзые начинают рычать. Они зелёной волной взбираются по телу Донателло, готовые вцепиться ему в горло, и Караи уже улыбается, предвкушая реакцию Рафаэля, когда Донателло резко выпрямляется, отмахиваясь от борзых, и, пошатываясь, встаёт на ноги. Его проклятый бо. Этот ублюдок никогда его не выпускает. Караи шипит сквозь зубы, когда боевые псы разбегаются. Она может собрать их и снова отправить за Донателло, но на это потребуется время. Она всё равно делает вдох, сосредотачиваясь и направляя свою силу на боевых псов, пытаясь удержать их вместе, пока Донателло с криком снова замахивается своим бо. Гончие разлетаются вдребезги от удара, и даже несмотря на то, что по его ногам стекает кровь, даже несмотря на то, что он нетвёрдо стоит на ногах, удары Донателло не проходят мимо цели. Рафаэль издаёт резкий довольный звук. - Похоже, он хорош, — говорит он, прежде чем снова схватить Караи за шею и лишить её воздуха. Краем сознания она видит, как Донателло с бешеными глазами поднимает свой бо над головой. Затем Раф швыряет её лицом в гравий на крыше, и Караи не успевает вдохнуть, как теряет сознание.

***

Донни стоит посреди гостиной Эйприл, тяжело дыша. Звери тают, от их лап и голов отламываются кусочки хрупкой зелёной материи, которые осыпаются на пол. Они скулят, разлагаясь, как обычные собаки, и это почти так же больно, как раны на его ногах и тупая горячая боль в пластине. От этого маленького кусочка реальности после нападения, после того, что он увидел, у него сводит желудок. Скулят, как побитые собаки, как раненые собаки. Он вздрагивает и заставляет себя сглотнуть. Подумав, он моргает. Дверь в комнату Эйприл по-прежнему закрыта. Он чуть не бросается к ней, и в его сумбурных мыслях проскальзывает паника, но тихий стон, донесшийся из-за двери в ванную, заставляет его остановиться. Не глядя на свои ноги, он опирается на бо и, хромая, идет через комнату к Кейси, который лежит, прислонившись к стене. — Кейси, — хрипит он, и его последний крик всё ещё обжигает горло. — Давай, Кейси, открой глаза, — он хватает Кейси за запястье и считает пульс. Пульс ровный. Это хорошо. Он выпрямляется, морщась от того, что стекло впивается в его ступни, и осматривает тело Кейси. В рубашке Кейси рядом с подмышкой зияет кровавая дыра, а по обеим рукам тянутся царапины. Если есть что-то ещё, Донни не может этого разглядеть — по крайней мере, пока Кейси неподвижен. Он стискивает зубы, надеясь, что его действия не усугубят какую-нибудь скрытую травму, и поднимает руку Кейси, чтобы лучше рассмотреть рану. Прошипевшее ругательство Кейси пугает его, и он неловко отстраняется, отпуская руку Кейси. - Пытаешься меня убить, Дон?- Кейси приоткрывает глаз. - Боже. Будь осторожнее, ладно? - Я проверял, нет ли травм, - огрызается Донни, облегчение смягчает его слова. Он не видел Кейси в том мертвом зимнем дворе, но если бы Раф был там, то Кейси не сильно был бы далеко. Донни сглатывает из-за внезапно запершившего горла и быстро моргает. Кейси здесь, строго говорит он себе. Позаботься о том, кто прямо перед тобой. Кейси расслабляется, позволяет Донни снова поднять его руку и стонет, когда Донни осторожно прощупывает кожу рядом с рассечением. - Ну, ты нашёл. Чёрт. Больно, как в аду. - Не двигайся. Кейси фыркает, но позволяет Донни наклониться к себе без лишних комментариев. Рана неглубокая, но кожа и мышцы под ней разорваны. - Не думаю, что тебе понадобятся швы, — говорит Донни, — но кровь всё ещё идёт. Нам нужно обработать рану антисептиком... я не хочу думать о том, что было внутри этих тварей… Позади него кто-то тяжело опускается на землю, и Донни резко оборачивается, выхватывая нож. — Чёрт возьми, — говорит Раф. Он перекладывает тёмный свёрток в руках и оглядывает комнату широко раскрытыми глазами. — Чёрт, — говорит он уже тише, заметив Донни и Кейси. - У нас всё хорошо, — говорит Кейси и слабо поднимает большой палец вверх. Донни уже готов открыть рот, чтобы возразить — у них не все хорошо, у них совсем не все хорошо, потому что у них с Кейси до сих пор идёт кровь, а Эйприл всё ещё заперта в своей комнате, — но тут дверь в комнату Эйприл со скрипом открывается, и Раф роняет свёрток на пол. — Донни, ты в порядке? — голос Эйприл звучит приглушённо, как будто она только что проснулась. — Кейси? Боже мой, что.., — она переводит взгляд с одного на другого, а затем смотрит на неподвижное тело у ног Рафа, где профиль Караи чётко освещён светом, проникающим через пустые окна. - Какого хрена, — весело говорит Кейси, — она здесь делает? Донни может только кивнуть. Вот это да, чёрт возьми. Прежде чем он успевает что-то сделать, кроме как посмотреть на Рафа, приподняв брови и пытаясь задать десять вопросов одновременно, из своей комнаты выходит Эйприл. - Эйприл, нет, не надо, там повсюду стекло! — предупреждает он, протягивая руку, чтобы остановить её, но она не обращает на него внимания. Конечно, не обращает. Это же Эйприл, и даже если её ноги босы под штанинами пижамы, она всё равно придёт, чтобы убедиться, что с ним и Кейси всё в порядке. Несмотря на то, что произошло в последние несколько минут, и на отголоски ветра, доносящиеся сквозь прутья клетки, когда Эйприл во второй раз за эту ночь обнимает его, Донни чувствует только облегчение. И да, любовь, всегда любовь. Он обхватывает её затылок и притягивает к себе, подальше от разбитого стекла.

***

Двадцать минут спустя Донни сидит на краю ванны Эйприл и старается не морщиться, пока она промывает укусы на его ногах. Ему больно, как бы бережно она ни действовала, поэтому он пытается отвлечься, наблюдая за тем, как свет отражается в её волосах. Флуоресцентные лампы не лучшим образом влияют на цвет лица Эйприл: они обесцвечивают его и превращают веснушки в размытые пятна, но, по крайней мере, он может сосредоточиться на том, чтобы назвать все оттенки, которые поблёскивают в этом ужасном свете. Здесь есть и абрикосовый, и оранжевый, и даже пряди тёмно-золотистого и медового цветов. Если бы он протянул руку, то почувствовал бы, что пряди почти жёсткие на ощупь. Спокойствие в деталях. Он держит руки при себе, сжимая их в кулаки на краю ванны. Раф и Кейси переговариваются в гостиной, осторожно передвигаясь по осколкам стекла и дерева, убирая за собой. Порез на подмышке Кейси оказался неглубоким, но широким, и он отмахнулся от беспокойства Донни, как только Эйприл отошла от них. - Иди приведи себя в порядок, - сказал он, указывая на ванную. - У тебя вся древесина в крови. За плечом Кейси Раф пожал плечами и кивнул. Мы справимся, — одними губами произнёс он. Донни не был уверен, имел ли Раф в виду комнату, Карай или и то, и другое, но после того, как его брат кивнул во второй раз, Донни позволил Эйприл отвести его в ванную и усадить в ванну. Она вытащила стекло из его ног и ещё один осколок из бицепса, аккуратно и умело промыла и перевязала раны. Все они стали военными медиками, и хотя Донни и Майки — лучшие и самые спокойные из них, остальные тоже не отстают. Выражение лица Эйприл не меняется, даже когда она счищает следы от зубов на его бёдрах. - Значит, Караи, — говорит она, выбрасывая очередной ватный диск в мусорное ведро и доставая из упаковки новый. Донни делает вдох через нос и медленно выдыхает. - Карай, — бормочет он. - Снача Рахзар, потом Карай. Может, Фут возвращается. - Спустя семь лет? - Эйприл смачивает ватный диск антисептиком и протирает длинную рану. Донни морщится и пытается скрыть это, а Эйприл поднимает глаза в молчаливом извинении. - Вы, ребята, неплохо их потрепали, ещё до того, как убили Шреддера. Почему они только сейчас решили действовать? - Понятия не имею, - если бы он только мог отмахнуться от воспоминаний о ветре, он бы смог во всём разобраться. А так он может лишь уныло вздохнуть. - Готов поспорить, это первое, о чём Лео спросит Караи, когда получит... ай! - он отдёргивает ногу и чуть не падает в ванну, когда в правом колене вспыхивает боль. Эйприл виновато поднимает взгляд, прикусывая губу. - Прости! Я просто... мне показалось, что в одном из кусочков что-то есть, и я попыталась вытащить это пинцетом. Прости. Донни глубоко вздыхает и кивает. - Всё в порядке. Что это было? Эйприл колеблется, пока Донни не протягивает ей руку, а затем неохотно кладёт что-то ему на ладонь. - Я думаю, это... — Зуб, — заканчивает Донни, чувствуя тошноту. Он сжимает зуб в руке, ощущая, как его острие впивается в ладонь, и закрывает глаза. Этому есть научное объяснение— строго говорит он себе, прежде чем тревога успевает его задушить. - Что бы это ни было, я могу это понять. И теперь у меня есть образец. Я вернусь в лабораторию и проведу тесты, разберу его на части и начну выяснять, как он работает, а потом я смогу понять, что это были за штуки, и мне больше не придётся слышать этот ветер или видеть эту клетку. Я справлюсь. Его мыслительный процесс прерывается, когда чья-то тёплая рука касается его щеки. Когда он открывает глаза, то видит, что между его ног стоит Эйприл. Её взгляд затуманен, но в нём есть теплота. Обеспокоенность, но теплота. — Донни, — говорит она и гладит его по щеке. Этого достаточно, чтобы он обмяк и положил голову ей на грудь, а боль в ногах утихла, когда в его голове снова зашумел ветер. Ему холоднее, чем было, когда он только пришёл к ней домой. Этот холод пронизывает его насквозь, а не просто ощущается на коже, и ничто не может его согреть, даже то, как другая рука Эйприл нежно поглаживает его панцирь. Он не плачет. То, что он чувствует, слишком безрадостно для слёз или звуков. Ветер шумит у него в ушах. Пока ему приходилось сражаться или заботиться о Кейси, он мог не обращать на это внимания, но теперь это проникает в него, выискивая пустоты в его костях. Открывает он глаза или закрывает, он видит только двор и короткие, угасающие вспышки цвета на камне. Он сжимает кулак, и острие зуба впивается ему в ладонь. От резкой боли песня ветра стихает до шёпота. Он слышит, как Эйприл произносит его имя. - Прости, — бормочет он и отстраняется. Он не позволяет себе так близко подходить к Эйприл без её инициативы, и, что бы он ни чувствовал, этому нет оправдания. — Не надо. — Эйприл всё ещё держит руку на его панцире, но вместо того, чтобы рисовать круги, она притягивает его ближе. — Тебе не нужно извиняться, Донни. Он криво и неуверенно улыбается, чувствуя, как его губы покрываются льдом. - Почему нет? Я для этого сюда и пришёл. Эйприл вздыхает. - Ты ведь не собираешься это так оставить, да? Серьёзно, Донни, после того, что только что произошло… - С тобой всё в порядке? — перебивает он Эйприл, прежде чем она успевает договорить. Ветер будет шуметь в его ушах, а не в её. - Ты меня лечишь, а как же ты сама? - Я в порядке, - Эйприл наконец отпускает его и поворачивается к раковине, чтобы взять марлю и бинты. - У меня болит голова и есть синяки от падения на пол, но это всё, - она морщится и потирает больное плечо через рубашку. - Честно говоря, я даже не знаю, что произошло. Мне показалось, что меня ударили грузовиком по голове, а потом я очнулась на полу. - Ты что... — Я уверена, Донни, — она снова придвигается к нему и садится на корточки у его ног. — Сейчас я беспокоюсь за тебя. И я считаю, что за десять лет чрезмерной опеки я заслужила прощение, так что смирись, ладно? — накладывая первую повязку на его бедро и оборачивая его марлей, она бросает на него один из своих точных, властных взглядов. — Что случилось? Он не может ей сказать. Ему и так плохо из-за того, что он должен держать в голове весь двор и мёрзнуть от пронизывающего ветра. Только моя голова достаточно велика, чтобы вместить его, — думает он. - Ей не нужно знать. Он вздыхает, но морщится от боли, отдающей в его пластрон. — О, Донни, дай я посмотрю, — Эйприл наклоняется, проводя пальцами по воздуху прямо над его пластроном. — Где болит? Он неопределённо машет рукой, указывая на грудь и бок. - Просто небольшая боль. Эйприл даже не удостаивает его ложь взглядом. Она проводит пальцами по новым порезам, прикусывая кончик языка. Затем, не оборачиваясь, она тянется назад и берет бутылку антисептика и пакет с ватными шариками. Бутылка и пакет маленькие, и у Эйприл под раковиной есть еще как минимум по два таких. В её руках они выглядят до смешного огромными, и Донни чувствует, как внутри него поднимается натянутый, слишком громкий смех. Запоздалая реакция на драку и весь этот адреналин в его организме, — думает он.- Совершенно нормально. - Тебе правда стоит покупать это оптом, — говорит Донни, сдерживая смех. — Так ты сэкономишь кучу денег, учитывая, как быстро мы расходуем эти запасы, - он ждёт, что она рассмеётся, но Эйприл остаётся серьёзной и смотрит ему в лицо. Через несколько мгновений тишины она снова поднимает руку и гладит его по щеке. Её рука мягкая и тёплая, с мозолями на костяшках от тессена. Он мечтал о том, чтобы Эйприл прикасалась к нему вот так, и от этого у него болит всё тело. Он хотел не этого, потому что она смотрит на него не с вожделением, а с нежной заботой, и он подавляет старую надежду — надежду, которая отказывается умирать, — и встречается с ней взглядом. - У меня всё хорошо, — говорит он в ответ на её невысказанный вопрос, и это не совсем ложь. Губы Эйприл кривятся, а глаза вспыхивают. - Чушь собачья, — говорит она мгновение спустя. — Я знаю, когда ты мне лжёшь, Донни, - она придвигается ближе, не отрывая от него взгляда. - Твои мысли становятся такими… мутными. Как река после шторма. Донни смотрит на неё, разинув рот. - Но мы думали.., - его голос затихает, когда она наклоняется и целует его в переносицу. - Что бы ни случилось, они не могут этого отнять, — говорит она. — Вы все еще в моей голове, даже если я больше ничего не чувствую, - она снова потирает плечо, стиснув зубы. - Я так рада, что вы все еще со мной, потому что я словно глухая или слепая, понимаешь? Например, я все еще могу видеть и слышать, но не хватает какого-то слоя. Я просто... я не знаю, - когда Эйприл встречается с ним взглядом, свет на потолке делает круги у нее под глазами похожими на синяки. - Было бы ужасно не слышать вас, ребята, - говорит она и отводит взгляд, прикусив губу. Донни подается вперед и обнимает ее — уже в третий раз за эту ночь. Она расслабляется в его объятиях, прижимаясь к нему спиной, чтобы не чувствовать вмятин на его пластине, и кладет голову ему на плечо. Он нечасто позволяет себе такую роскошь — помечтать, представить, что было бы. Но сейчас, когда каждая клеточка его тела болит и ноет, а перед глазами все еще стоит кошмарный двор, ему это необходимо. Ему нужна Эйприл, и солнечный свет, кажется, тоже любит её, окутывая тонкими лучами её плечи и запястья. Она не его. Но она с ним, и на мгновение он может притвориться, что они принадлежат друг другу. Донни слушает, как дышит Эйприл, запоминает её руки на своем панцире и представляет, какой была бы его жизнь, если бы она выбрала его в любой момент за последние десять лет. Вместо того чтобы в ту ночь мчаться в больницу, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, они могли бы провести время в его лаборатории, посмотреть фильм или, прижавшись друг к другу, сидеть на крыше и считать проезжающие вдалеке поезда. И вместо того, чтобы смотреть, как она вытаскивает осколки стекла из его ног и перевязывает их, он мог бы пригласить её на танец, и она могла бы согласиться, и он мог бы наблюдать за тем, как напрягаются её мышцы, пока жар в его груди не заставил бы его протянуть руку и притянуть её к себе. Она могла бы позволить ему это. Это хорошая мечта, и Эйприл так близко, такая теплая и нежная, что он почти верит, что это произошло. Что она сказала «да», что она не упала, что она влюблена в него. Эйприл придвигается ближе, не сводя глаз с его лица, и на её губах появляется новая, искоенняя улыбка. Сердце Донни замирает, и он уже готов произнести её имя — просто Эйприл?, не вопрос, не совсем вопрос, но вся его надежда сосредоточена в одном мгновении, — когда воротник её рубашки сдвигается, и он видит уродливый красный шрам на её плече. Донни сглатывает, тепло покидает его мысли и возвращается в его жизнь. Он устал, ему больно, и теперь в голове у него пусто и холодно. Он прижимается лбом к её лбу и закрывает глаза. Клетка гремит высоко над их головами. - Это... Донни, у тебя такая холодная голова, - Эйприл сжимает его затылок. - Донни? Нет. Он усилием воли прогоняет образ двора, запихивает его в один из пыльных уголков памяти и делает вдох. Яблоки. Солнечный свет. Эйприл.

***

- Чего ты хочешь? — наконец спрашивает Эйприл, возвращая Донни к реальности. Его зрение застилает белый свет. Он собирается спросить, с кем она разговаривает, но тут понимает, что кто-то стучит в дверь ванной. Она медленно отстраняется от него. Даже в профиль видно, что она устала. Он кладёт руку ей на спину, поддерживая, пока она открывает дверь. Кейси прислоняется к дверному косяку и ухмыляется, глядя на них сверху вниз. Не злобно, а с дружелюбным прищуром, который появляется, когда Эйприл садится на корточки между ног Донни, а его ноги нависают над ней. Донни вздыхает и отстраняется от Эйприл. Последнее, что ему нужно сегодня вечером — это чтобы Кейси снова замурлыкал «Give A Little Bit». Эйприл бросает на Кейси один из своих даже не думай об этом свирепых взглядов, и Кейси немедленно выпрямляется, переходя к делу. - Лео и Майки уже в пути, - говорит он. - Будут здесь через десять... они идут длинным путем, прочесывают периметр. - Почему мы не направляемся в логово? — спрашивает Эйприл, снова поморщившись и вставая, опираясь одной рукой на больную ногу. - На случай, если вы забыли сказать Лео, что моя квартира — это зона боевых действий. Половина окон разбита. Пока она без сознания, мы в безопасности, верно? Донни поддерживает её, положив руку ей на поясницу. - Даже в таком случае это плохой план, — говорит он и встаёт. Ноги болят, и от любого веса, который он переносит на ступни, кажется, что они горят, но бывало и хуже. - Слишком много переменных. Пока мы не узнаем, каков её план, лучше оставаться здесь, - мысль о том, чтобы отвести Карай обратно в логово с её застывшим и мрачным лицом — порочная часть его натуры хочет знать, как это произошло, и надеется, что Раф захочет поделиться с ним позже — где Сплинтер неизбежно взглянет на свою дочь и закроется в своей комнате, наполняет Донни ужасом, который он обычно испытывает перед голодом или угрозой уничтожения мира. Он будет терпеть холод, пока они не придумают план Эйприл сердито рычит, но больше не спорит. - Слишком много переменных — это классика Караи, — бормочет она и, припадая на больную ногу, уходит в свою спальню. Донни смотрит, как она распахивает шкаф и начинает вытаскивать оттуда одеяла. Кейси, всё ещё ухмыляясь, следует за его взглядом. - Прости, что прервал, — говорит он, изо всех сил стараясь не рассмеяться. Донни вздыхает и с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. - Ты нас не прервал... Кейси всплескивает руками, качает головой и уходит, что-то бормоча себе под нос. Он направляется в комнату Эйприл и берёт несколько одеял. Донни прячет зуб за пояс и следует за Кейси и Эйприл в гостиную. Они завешивают окна одеялами, чтобы защититься от пронизывающего холода. Эйприл включает отопление на максимум и варит кофе, щедро добавляя молоко и сахар во все кружки, кроме своей и кружки Донни, и раздавая его остальным, которые собрались вокруг неподвижного тела Караи. Раф, как и ожидалось, поставил ногу ей на горло. Никто не произносит ни слова. Донни переминается с ноги на ногу, его губы сжаты в тонкую линию, но он отказывается сесть, когда Эйприл пытается усадить его рядом с собой на диван. Кейси бросает на неё ещё один многозначительный взгляд, который она делает вид, что не замечает. По крайней мере, он не напевает песни о любви. Они все подпрыгивают, когда кто-то начинает стучать в окно её спальни. Стук превращается в барабанную дробь в стиле хэви-метал, и Эйприл вздыхает и встаёт с дивана. - Это всего лишь Майки, — говорит она, заходя в спальню. Ей не нужно ничего говорить, но от долгого молчания у неё начинает чесаться кожа, и она хочет заполнить тишину. Майки набрасывается на неё, как только она приоткрывает окно, забирается к ней на кровать и осторожно обнимает её. - Ты в порядке? От тебя странно пахнет, - он вдыхает аромат её волос и отпускает её. - От тебя пахнет… тьфу, как от того гамбургера, который я прошлым летом забыл под кроватью. — О, хорошо, — отвечает Эйприл, высвобождаясь из паучьих объятий Майки. — Спасибо за этот мысленный образ, Майки, она смотрит через его плечо на Лео, который заходит в её спальню. — Лео? - Периметр чист, — говорит он коротко и отрывисто, и она отводит взгляд, чувствуя, как железная стена самоконтроля Лео упирается в её разум. Как будто всего этого было недостаточно, теперь ещё и Караи, которая безошибочно находит бреши в броне Лео. Семи лет без этого было недостаточно. - Все в порядке? - Синяки и ссадины, но ничего такого, с чем мы с Рафом не смогли бы справиться, - она кивает в сторону гостиной. - Стекло уже убрано, а на кухне есть кофе. Майки выбегает из спальни, на ходу крича: - Круто! Спасибо! - Эйприл слышит, как он вскрикивает, увидев Кейси и Донни, а затем переключает внимание на Лео. - Лео, ты.., - она не знает, как продолжить. Когда он в таком настроении, даже вопрос о том, как он себя чувствует, может быть воспринят как сомнение в его способностях. Лучше проявить лояльность и проглотить свои вопросы. Лео бросает на неё пустой взгляд. - Я в порядке, — говорит он всё так же резко. Эйприл мысленно вздрагивает, когда его самообладание даёт трещину и он обрушивает на неё всю свою ярость. Он почти мгновенно берёт себя в руки, но у Эйприл в животе образуется холодная пустота. Здесь и так уже бардак, — думает она, наблюдая за тем, как Лео входит в гостиную. Его поза напряжена и скованна, как в доспехах. Монстры, Караи, Фут — что дальше? О каком новом дерьме нам нужно беспокоиться? Донни смотрит в сторону спальни. Увидев её, он слегка улыбается, его взгляд нежен, и он протягивает ей руку. В её груди поднимается такая сильная любовь, что она едва может дышать, и она осторожно идёт в гостиную, обхватив его большой палец и не отпуская его. Удивлённый и смущённый взгляд, которым он её одаривает — самое приятное, что происходит с ней за всю эту ночь.

***

Его разум. Он слишком велик. В нём есть расщелины и тайные места, и как раз в тот момент, когда Кабан решает, что нашёл последнее, в темноте появляется ещё один путь, и у Донателло появляется ещё одно убежище. Он мог бы поглотить разумы остальных за несколько часов. Даже их проклятый лидер в конце концов не смог бы ему противостоять. Несколько уколов от потери — возможно, пустое, разбитое лицо отца-крысы — и Леонардо рухнет с криком. Только не Донателло. Нет, нет. Покажи ему страх, и он воспримет это как вызов. Сведи его с ума, и он будет метаться по коридорам своего разума, пытаясь найти ответы в показанных ему ужасах. Он попытается собрать воедино почему и как из обрывков ночных кошмаров, и с таким обширным разумом он действительно может это сделать. Кабан дрожит под своей толстой шкурой. Пять веков прошло с тех пор, как последний противник бросил ему более чем предварительный вызов. Двенадцать веков и даже больше прошло с тех пор, как Кабан почувствовал угрозу. Рука Другого тяжела на этом человеке. Этот урод, этот зеленокожий щенок, который любит притворяться мужчиной — вот кого выбрал Другой. Смешно. Он умрёт, как и все остальные, в зловонии и луже собственной крови, и Кабан будет грызть его кости, пока жизнь не покинет его лицо. Но если Донателло — тот, кого выбрал Другой, то метка Другого на его плоти, и даже костный мозг Донателло будет старым и прогорклым во рту Кабана. Он сломает о него зубы, как будто его кости — это камень, а плоть — горький океан. В животе у Кабана урчит. Значит, он может сожрать только троих братьев. Ничего страшного, он просто заставит Донателло смотреть