Глава 11: Укрытие и Пустота

Обратная дорога превратилась в изматывающую игру в кошки-мышки с ночью. Густой, почти осязаемый мрак окутал руины, превращая каждый силуэт разбитого здания в подстерегающую угрозу, каждый шелест обломков под ногами — в потенциальный сигнал опасности. Дивизия, взбешённая дерзостью последних атак, активизировала патрули до предела. Лучи их прожекторов, холодные и бездушные, методично прочёсывали улицы, выхватывая из тьмы ржавые остовы машин и груды битого бетона, заставляя Ганса и Эму по полчаса замирать в ледяной неподвижности, вжимаясь в тени, пока сердце отбивало тяжёлые, гулкие удары о рёбра. — Сюда, — его голос, сорвавшийся на сдержанный шепот, прозвучал как скрежет металла в гробовой тишине. Он резко нырнул в зияющую черноту арочного прохода, что вел в подземные уровни очередного мертвого небоскреба-колосса. Эма, не раздумывая, последовала за ним, её кибернетическая рука инстинктивно легла на рукоять тактического ножа. — У нас есть точка. Он щёлкнул фонарём, и узкий луч, словно скальпель, рассек непроглядную темень, выхватив из небытия узкую, почти вертикальную лестницу из рифлёного металла, покрытую чешуёй ржавчины и вековой пылью. Спустившись, он подвёл её к участку стены, ничем не отличавшемуся от других, и провёл пальцами по шероховатой поверхности, отыскав почти невидимые углубления. Последовала тихая последовательность щелчков — код, отбитый суставами пальцев. В ответ раздался глухой щелчок, и часть стены с лёгким шипением пневматики отошла в сторону, открыв чёрный провал. Они вошли. Воздух внутри был спёртым, пахнущим остывшим металлом, машинным маслом, озоном от старой проводки и подвальной сыростью. Ганс щёлкнул выключателем, и несколько тусклых ламп на гибких штативах, словно нехотя, озарили помещение. Укрытие было квинтэссенцией его натуры — грубой, аскетичной и смертельно практичной. Никаких намёков на уют, на личное пространство. Два массивных стальных верстака, заставленные тисками, микросхемами, разобранными затворами и стволами оружия. Вдоль стен громоздились аккуратные штабеля ящиков с болванками патронов, консервами с безымянными этикетками и тюбиками с химическими составами. В углу, накрытый брезентом, стоял генератор, от которого тянулись жгуты проводов. Это была не берлога, не дом. Это был инструмент, временная огневая точка, лаконичная и функциональная, как клинок его ножа Боуи. — Переночуем, — отрывисто бросил Ганс, скидывая с плеча свою сумку. Его движения были резкими, порывистыми. — Утром, с первым светом, двинемся дальше. Но его внимание уже не принадлежало ни ей, ни обстановке, ни необходимости в отдыхе. Он почти лихорадочно, с какой-то жадной поспешностью, расстегнул застёжки на груди и извлёк из-под брони ту самую папку, перевязанную шёлковой лентой. Пальцы, сжимавшие толстый картон, были белыми от напряжения, суставы выделялись буграми. Он развязал ленту, и этот простой жест показался Эме зловещим, словно он срывал печать с древнего проклятия, призванного высвободить джинна мести. Он разложил листы на заляпанном маслом и царапинами верстаке, пододвинув к ним единственный источник света — лампу с зелёным абажуром, отбрасывающую конус жёлтого света. И погрузился в чтение. Эма осталась стоять в тени, у стеллажа с патронами, наблюдая. Она видела, как его единственный глаз, сузившись до щёлочки, бегал по строчкам, впитывая каждую фамилию, каждую должность, каждый адрес. Как его лицо, обычно застывшее в маске холодного безразличия, начало меняться. Мышцы на скулах напряглись, губы исказила чуть заметная, но оттого ещё более пугающая гримаса. Это не было просто гневом. Это была ярость. Глубокая, первобытная, копившаяся годами в темноте, и теперь нашедшая свой выход. В его сгорбленной спине, в нервном подёргивании века, в том, как он иногда замирал, впиваясь в какой-то особый абзац, читалась полная, всепоглощающая одержимость. Демон, долго дремавший под слоями льда и самоконтроля, пробудился и теперь требовал своей кровавой дани. От него исходила почти физическая аура жгучей ненависти. И в этот момент Эма поймала себя на странной, тревожной и до боли знакомой мысли. Она видела в нём... себя. Своё отражение в кривом зеркале времени. Ту самую, какой она была два года назад, когда её, изувеченную, с выжженной изнутри ненавистью, нашли среди груды тел её же бывших сослуживцев. Ту, чьё сердце и разум пожирал белый, обжигающий дотла гнев на всех, кто отдал приказ, кто отступил, кто позволил этому случиться. Она помнила этот всепоглощающий огонь, желавший лишь одного — возмездия, сладкого и окончательного. Он был её топливом, её смыслом, её единственной причиной дышать. Но что она чувствовала теперь, когда те, кого она винила, были мертвы, сражены её же пулями или взрывами, устроенными Гансом? Ничего. Ни катарсиса, ни удовлетворения, ни торжества. Лишь глухую, давящую, оглушающую пустоту. Ярость, что годами глодала её изнутри, исчезла, оставив после себя лишь горький пепел усталости и тягостное осознание полной бессмысленности этого круговорота насилия. В голове, чёрной и коварной змеёй, проскользнула мысль: «А что, если просто... уйти? Сложить оружие. Оставить эту бесконечную войну, эту резню, этот запах крови и пороха... Просто исчезнуть.» Она посмотрела на свою кибернетическую руку, сжала и разжала пальцы, слушая тихий визг моторов. И задалась вопросом: куда? Что она будет делать? Кто она без войны? Без цели? Без этого оправдания своему существованию? И в этот момент Ганс поднял на неё взгляд. Всего на долю секунды, оторвавшись от списка имён. Его жёлтый зрачок, пылающий в полумраке адским светом полученного откровения, будто пронзил её насквозь, вытаскивая на свет эту предательскую, слабую мысль. В его взгляде не было упрёка, не было вопроса. Была лишь та же слепая, всепоглощающая одержимость, но теперь она ощутила её на себе — как притяжение чёрной дыры, не отпускающей ничто, что оказалось в зоне её гравитации. Он был её командиром, а она — его солдатом. И пока он горел в этом аду мести, ей не было позволено остыть. «Возможно, ещё рано...» — прошептала она сама себе, отводя взгляд и чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она молча отошла к ящикам, взяла первую попавшуюся банку консервов с нечитаемой этикеткой и принялась механически есть безвкусную, холодную массу, пытаясь заглушить не голод, а внезапно нахлынувшее смятение. Война была адом, но он стал её единственным домом. А Ганс... Ганс был её комендантом. И его демон требовал теперь не только его душу, но и её.