II

      Собственная слабость горчит где-то на корне языка. Что-то внутри искусительно шепчет: «Если уйдешь, девчонка будет с кем угодно, кроме тебя». Кроме тебя. Кроме. Тебя. И это плавило похлеще, чем бессонные ночи, чем бредовые сны при температуре, разрушало мозг круче любых запрещенных веществ. Оно лишало воли — нет, не так, как песни сирен — Бьянке стоило бы поучиться вероломности вмешательства дурацких мыслей, которые не выйдет блокировать даже самой сильной побрякушкой. Торп где-то на грани — и это балансирование над пропастью — единственное, что заставляет продолжать существование.              Нельзя поддаваться. Нельзя. Почему?       Нарисованные монстры кружатся вокруг в причудливых парах с воронами — всегда мрачно одинокими. Вороны захлебываются каркающим смехом — злобным, насмешливым, словно хитрые птицы знают что-то. Знают очевидно больше, чем сам Ксавье. К чёрту — к чёрту творчество, к чёрту Аддамс, к чёрту Невермор —лишь бы окончательно не съехала крыша. Лишь бы убедить хотя бы себя, что все в порядке и что Ксавье почти нормис среди изгоев.       Аддамс не приходит. Игнорирует на общих занятиях, не врывается в мастерскую, не реагирует на пристальный взгляд Ксавье. Это заставляет сомневаться в собственном существовании — может, все-таки вышло чиркнуть ножницами мойр и перерезать эту дурацкую линию жизни? Аддамс не приходит и во снах — это ощущается инородно — словно было забрано последнее, что связывало художника с мрачной девчонкой с косичками. Торп словно принял большую дозу болеутоляющих — и это почти работало. Почти.       Вороний бал вскрывает гнойник больной влюбленности. Если бы Ксавье мог — он бы несомненно выколол себе глаза, чтобы никогда больше не видеть Аддамс. Если бы он мог — он бы вырвал голыми руками собственное сердце и бросил к ногам Уэнсдей — на, забирай окончательно! Можешь залить формалином или запечь в духовке — оно все равно твое. Уэнсдей кружится, кружится рядом с Тайлером, которому стоило бы перерезать горло, черное платье Аддамс так потрясающе похоже на перья воронов, поселившихся на фресках, холстах и листах скетчбука. Уэнсдей кружится, кружится, кружится — черные глаза смотрят с такой же насмешкой, как глаза нарисованных птиц. Аддамс знает, что Ксавье не сводит с нее взгляда. Она хочет, чтобы художник не сводил глаз — это ощущается, как потрясающая пытка. И Ксавье подчиняется, чтобы умереть, воскреснув.       После бала сны возвращаются. Капли цвета вина стекают по щекам, пачкают воротник рубашки. Бордовая жидкость засыхает на пальцах, забивается под ногтевую пластину. В воздухе стоит тошнотворный запах ржавчины, и даже во сне пульсирует единственная мысль — не смотреть. Не смотреть, кто распластан на полу. Не. Смотреть. А вдруг?       Будильник вырывает из сна настойчивой трелью, и единственное, что испытывает Ксавье, успев мазнуть взглядом прежде, чем проснуться — облегчение. Слипшиеся от крови пряди были не черные. Остальное не важно. Не сейчас.       В течение дня получается почти игнорировать мысли об Аддамс. В кофейне наплыв посетителей, что позволяет переключить мозговой тумблер на автоматическое выполнение действий. Однако к концу смены накрывает — и всему виной появление черной макушки в поле зрения. Завести непринужденную беседу не выходит — Уэнсдей пришла не к нему, а к Тайлеру, и это короткое замечание царапает когтями по стеклу самообладания Ксавье. В голове туман — густой и удушливый — хочется хорошенько встряхнуть девчонку, а еще лучше сомкнуть ладонь на тонкой шее — такой тонкой, что, пожалуй, потребуется не так много усилий, чтобы услышать хруст позвонков. Можно пережать артерию или…       Внутри что-то настойчиво зудит и просится наружу. Оно требовательное и жестокое. Сублимация в творчество не помогает, словно точка невозврата уже была пройдена. Ксавье слишком слаб и изможден, чтобы сопротивляться. И абсолютно точно он не может ответить на вопрос — что страшнее — умирать или убивать?