III

      Могильный холод щекочет нервные окончания. Могла ли дурацкая влюблённость закончиться иначе — не у тяжёлой гранитной плиты? Ксавье видит, видит, видит, черт возьми, как стекленеют и без того неживые глаза. Вечно холодная девчонка коченеет, и он ничего не может сделать. Почему? Почему он не рядом? Или судьбу не обмануть — раз уж мойры доплели нить жизни Аддамс, старуху с косой ничего не остановит.       Видения вернулись с многократной силой — как будто созерцание Аддамс не в его объятиях стало триггером — спусковым крючком мрачного ужаса. Словно боли необходим был рычаг, чтобы раздавить Ксавье полностью. Зачем? Почему?       Боль собирается пылью в черные дыры. Боль засасывает, кутает туманом. Боль пьянит и требует свободы. Выплесни меня — на холсте, на стене, на чужом теле! Боль выкручивает мышцы, тянет за нитки шарнирной куклы — и художник подчиняется, стачивая в труху карандашные огрызки. Он рисует, как будто это последнее, что у него осталось. Как будто? А разве иначе?       Холстов не хватает, и Ксавье выводит неровные истеричные линии в тетрадях, на стенах мастерской, старательно штрихует силуэты и полутени на дверях собственной комнаты. С порядком потрепанных обоев на него смотрят не монстры, нет — люди, они тянут руки в мольбах, их глаза стекленеют — как у нее. Не думай об этом. Не. Думай. Не позволяй этому сомкнуться на твоей шее. Отец говорил про контроль, но как можно сохранять хладнокровие, зная?       Ксавье не спит уже третьи сутки. Сердце заходится тахикардией, разум затуманен и действует на автопилоте. Единственная мысль, отчаянно стучащая о черепную коробку — не спать. Не сейчас. Иначе он окончательно свихнется.       Монстры на картинах тоже не спят. Они тянут когтистые лапы, царапают предплечья, не скрытые хлопковой тканью, щекочут шею, словно дразнятся, играют с будущей жертвой. Монстры раздирают в клочья нарисованных людей, вспарывают им глотки, выпускают наружу кишки. Вокруг месиво из акриловой крови, в воздухе витает тяжелый химический запах, словно растворитель смешали с ржавчиной. Отвратительно. И среди всего этого тошнотворного месива она — безупречно холодная, сосредоточенно водит смычком по струнам виолончели, не замечая ничего вокруг себя. Прямо как настоящая — протяни руку — и почувствуешь пульс. Пульс? Разве может он быть у тех, кто мертв?       Ксавье раз за разом дирижирует тонкими пальцами, оживляя мрачную девчонку. Почти инородно ощущать власть над нарисованной Уэнсдей, бесконечно подчиняясь настоящей. Хочется еще и еще — и художник каждый раз обещает себе, что это последний раз, что нельзя уходить с головой в эту темноту. Врать самому себе получается лучше всего.       Кажется, крыша окончательно съехала — иначе как объяснить, что он чувствует Аддамс? Чувствует её тяжелый парфюм и холодное дыхание — пожалуй, именно так должна дышать сама Смерть. Ксавье резко дергает кистью, но дурацкая картинка не рассеивается — Уэнсдей все еще перед ним — черно-белое пятно в кровавой мешанине его убежища. Художник протягивает руку, касаясь грубой ткани чужого свитера. Хочется стиснуть ее в кулак и рвануть со всей силы на себя — этакий акт вандализма против чужой неприкосновенности. Лишь бы на доли секунды ее почувствовать. Или впечатать в себя, поглотить телом, запереть где-то за грудной клеткой. Посадить на цепь, чтобы не вырвалась, чтобы была только его, с ним, за ним. Вихрь безумной жажды обладания застилает глаза черной пеленой — всегда черной, монохромной, как Аддамс. Ксавье тянет руки — пригвоздить бы девчонку, а там разберется — но вместо чужого тела чувствует металлический холод вокруг запястий.       Уэнсдей смотрит исподлобья — мстительное ликование расцветает в уголках губ цвета спелой черешни. Ксавье хочется отчаянно стереть эту ухмылку или выцеловать ее по миллиметру — сам чёрт не разберется в этом безумстве. Обвинения — как всегда бессмысленные и беспочвенные — белый шум зарождения темноты. И эта темнота выжигает изнутри глазные яблоки, заставляя из раза в раз смотреть — любоваться — маленькой смертью с двумя аккуратными черными косичками посреди хаоса живых и мёртвых. Она слишком мёртвая, чтобы быть живой, и слишком живая, чтобы умереть.Видения субъективны, но сейчас художник точно знает, кто умрёт. Потому что его не будет рядом.

***

      Когда-то в детстве отец принес книгу с описанием пыток, самая жестокая из которых — пытка водой. Раньше Ксавье не понимал, как можно сойти с ума от звука падающих капель. Сейчас ему хочется воткнуть карандаш в голову так, чтобы он прошел насквозь, лишь бы избавиться от настойчивого стука и зудящих мыслей. Периодически накатывает сон — тревожный, беспокойный — всегда один и тот же. И непонятно, что ощущается хуже — уснуть или проснуться.       В обрывках сновидений всегда она — мертвенно-бледная, скорчившаяся от боли у гранитного саркофага. Сны душат и связывают в узел, но с пробуждением легче не становится, ибо наяву Ксавье ненавидит Уэнсдей почти с той же силой, что и.. Что? Черти внутри саркастично шепчут, что девчонка сполна получает за свои заслуги.       Люди по ту сторону решетки слипаются в единое месиво. Допросы, обвинения, удары лицом об стол — признавайся, урод! Художник отчаянно хочется зацепиться хоть за что-нибудь — и кровь из разбитого носа кажется ничуть не хуже акрила в мастерской.       Ксавье рисует — почти неистово — монстра — размазывая противную жижу по обшарпанной стене. Запястья жжет от надетых наручников — плевать, не сейчас, разберемся позже. Кровь каплями разбивается о длинные пальцы, забивается в лунки обкусанных ногтей, и все это кажется глупостью. Даже тогда, когда к камере подходит очередной тюфяк-смотритель, и Ксавье нервно дергает рукой, выпуская на свободу монстра внутри себя.