глава третья / МиРомЭбби

– Что за ужас, – охает мать, когда Мира заходит в столовую к завтраку. Отец поднимает равнодушный взгляд поверх газеты, брат смотрит с лёгким интересом, но быстро утыкается взглядом обратно в тарелку. Трус несчастный. Мира встряхивает волосами, которые до этого час укладывала и расчесывала – кожа головы слегка побаливает от усердий и нескольких окрашиваний подряд, – и с самым независимым видом, который только может изобразить, проходит к своему месту. – Потрудитесь объясниться, юная леди! Что за гадость у тебя на голове?! На матери тёмно-синее платье от Шанель, жемчужная нитка бус в два ряда. Её волосы убраны в аккуратный пучок. Её губы сжаты в тонкую линию. Она смотрит на Миру так, как обычно смотрит из окна своего Бентли на бездомных, просящих милостыню. Она смотрит на Миру так, как обычно смотрят на что-то безумно гадкое, от чего нельзя избавиться насовсем… но так хотелось бы. – Что ты наделала, какое позорище… просто отвратительно. Как ты посмела, мелкая ты мразь?! Ты просто недостойна хорошего отношения! Отец молча смотрит, не опуская газеты. Брат молча жуёт. Мира вспоминает, что футболка, в которую она одета – раритетный мерч Sunlight Sisters – у неё появится уже после отъезда из этого дома. Мира вспоминает, что в первый раз, когда она покрасила волосы – сколько ей было, одиннадцать? двенадцать? – мать орала на неё час, надавала пощёчин и силой увезла в салон перекрашиваться: сказала, что с удовольствием бы обрила, но лысая дочь уважаемых людей ещё хуже, чем крашеная. Мира вспоминает, что заново покрасилась спустя месяц – сожгла волосы так, что, когда мать снова притащила её в салон, мастера отказались перекрашивать её обратно в чёрный, и мать на время смирилась. Но сейчас мать поднимается из-за стола и у неё в руке серебряные ножницы. Мира пытается отступить назад, но ноги вязнут в антикварном ковре, она не может двинуться и пытается закрыться руками… мать в этом сне быстрее и сильнее. – От-вра-ти-тель-но, – цедит она через зубы, громко щёлкают ножницы, и Мира сквозь пальцы видит, как падают на ковёр алые локоны. Она пытается закрыть рукой затылок, и заточенное серебро режет пальцы и кожу головы, и Мира кричит, не понимая, почему так ярко чувствует эту боль во сне… Мира просыпается на судорожном вдохе, хватается за голову и пару секунд не видит вокруг ничего, кроме нестерпимого, ослепляющего блеска серебряных лезвий, постепенно тающего в темноте. Сердце бьется, как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди; футболка, в которой она спит – та самая, уже совсем старенькая, мерч Sunset Sisters из сна, – противно липнет к груди и спине. Приснится же. Мира выпутывается из стреножившего ее одеяла, садится на край кровати, ощупывает заплетенные волосы. Даже в полусонной панике она понимает, что такого эпизода не было… никогда. Не могло быть. У неё должны быть длинные волосы – это единственное, в чём они с матерью были бескомпромиссно согласны. Это было единственное, что их объединяло, кроме общей фамилии. Возможно, проживи Мира с матерью в одном доме ещё хотя бы год, она бы лишилась и этого. Проклятые демоны! Мира много лет не видела ни одного кошмара, хотя практически ежедневно ей приходилось драться с невероятно уродливыми и… просто страшными существами, вспомнить хотя бы Безликих. Стоило, наконец, установить золотой Хонмун и понадеяться на пятнадцать-двадцать лет спокойствия, как снова появились эти пятеро. И никуда от них не деться теперь. И кошмары вернулись. Причем не с демонами, а с семьёй. Родная мать страшнее самой жуткой зубастой морды. Многое говорит… о родной матери. Мира невесело ухмыляется в темноту, выдыхает и решительно встаёт. Её до сих пор потряхивает, без чашки чая она заснёт ещё не скоро. В гостиной тихо и темно, на столике раскидана в этот раз не Монополия, а Элиас. Мира не очень (совсем не) понимает стремление Зои устроить демонам какой-то детсад с играми и послеобеденным сном, но… её право. Девать их пока что действительно некуда, отсюда они хотя бы гарантированно не крадут ничьих душ. Мире так легко было бы, напади они. Оступись они хотя бы разочек, сделай хотя бы что-то демоническое. Она не имела никаких проблем с тем, чтобы убивать кого-то, кто атакует. Но бывшие Saja Boys ведут себя просто до отвращения прилично и тихо, даже этот выскочка Бэби. Даже эти двое не позволяют себе ни одного намёка, ни одного взгляда, как раньше, со значением. Ходят, вцепившись друг в друга, кажется, даже в уборную, Романс на неё даже не смотрит. Ей и не надо. Мира спускается на кухню, завязывая пояс атласного халата. От окна света вполне достаточно даже с её зрением, да и в ночном полумраке как-то… уютно, пожалуй. Она щёлкает кнопкой чайника, практически с закрытыми глазами достаёт пакет с чаем – главное, чтобы не попался лапсанг сушонг, который обожает Руми, вот уж редкостная гадость. Достаёт чашку с сушилки. – Не спится? – раздаётся со стороны обеденного стола, стоящего в тёмном углу кухни, и Мира уже на середине фразы обнаруживает себя в боевой стойке со светящимся гокдо наизготовку. – Ты охуел подкрадываться! – шипит она, вовремя вспомнив, что орать в середине ночи плохая идея. Тёмная фигура, сидящая за столом, поднимает руки – человеческие, без когтей. – Извини, – говорит, судя по ширине плеч и голосу, Эбби. – Не хотел пугать. – Да ну, – огрызается Мира, чувствуя, как бухает в груди сердце. Чайник за спиной начинает закипать. – Что ты тут вообще делаешь? Вот знала, что вас запирать надо! Узоры Эбби быстро, на долю секунды, вспыхивают маджентой и угасают. Мира хмурится, поудобнее перехватывая в руках гокдо. Она… не хочет драться. Убивать. Не сейчас, точно не у себя на кухне в три часа ночи. Но она обязательно и с большим удовольствием это сделает, забив на все слова и мольбы Руми, если эти твари им всё-таки соврали. Если они соврали Руми опять. – Откуда розовый, Эбби? – почти ласковым тоном интересуется она, медленно подходя ближе. Его глаза расширяются, она видит это даже без очков в темноте. Он размыкает губы, чтобы сказать что-то, и… – Отойди от него! – этот голос она узнает не сразу: она знает его ниже, с хрипло-мурлычащими нотками, но сейчас он срывается в отчаянный крик. Романс, тоже с полыхающими розовым узорами, кидается между ней и Эбби: растрепанный, без своей дурацкой укладки сердечком, встаёт так, что лезвие гокдо освещает его искаженное лицо со следом от подушки на щеке. Эбби вскакивает с места. Мира переводит взгляд с одного на другого, пытается вспомнить, что от этих двоих можно ожидать в драке, и не может вспомнить ни-че-го, кроме почти детских попыток напугать поднятыми руками и отвлечь распахнутой одеждой. – Вы врали? – повышает она голос. – Нет! – О чём?! – Ты мне на отметинах своих клялся, что у вас теперь есть души! Как ты объяснишь это?! – она дёргает гокдо в сторону его лица, и Романс отшатывается, но в сторону не отходит. – Мира, – начинает он дрожащим голосом, не отводя взгляда от лезвия перед носом. Его перебивает Эбби. – Твоё оружие сейчас светится розовым, – говорит он спокойно и тихо, глядя ей в глаза и кладя руки на плечи Романсу – видно, затолкал бы себе за спину, но без резких движений не получится. – Это не значит, что ты демон или у тебя души нет. Это значит, что ты исп… расстроена. С отметинами так же. Мира хмурится, пытаясь понять, правду ли он говорит. Её духовное оружие действительно не всегда светится голубым… его свечение действительно похоже на их узоры. Но как такое вообще можно сравнивать?! Чайник за спиной щелкает кнопкой автоматического выключения. – У Руми тоже были розовые узоры. Когда… – Когда она боялась. К-когда Гви-Ма шептал ей в уши, – кивает Романс, слегка запинаясь и поднимая взгляд. Эбби сжимает пальцы на его плечах, и на его лицо почти больно смотреть. – Сейчас шептать оттуда некому, Хонмун свежий… но это не значит, что нам нечего бояться, или что мы забыли, о чём он шептал. – Мира, пожалуйста, убери это. Мы больше не угроза, – тихо говорит Эбби. – Я не позволю тебе убить его снова, – шепчет Романс с бессильной яростью в глазах. Мира отступает на шаг, хмурясь, и Романс крупно вздрагивает, зажмуриваясь, когда она делает резкий короткий взмах гокдо… И рассеивает его. – Сделаю три чашки, – мрачно говорит она. Обычно Мире нравится, когда её боятся мужчины, но сейчас она отворачивается к кухонной стойке, чтобы не видеть, как Романс утыкается Эбби в плечо, а тот судорожным движением обхватывает его руками. Проклятые демоны.

***

После ночного скандала и последующих неловких посиделок с чаем вопросов к этим двоим становится только больше. Так что назавтра Мира находит Эбби в тренажерном зале. Какое-то время она стоит в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и задумчиво наблюдает, как он подтягивается: футболка валяется на полу, и мозги Миры тоже стекают куда-то туда от такого зрелища. Наконец Эбби спрыгивает с турника, утирается висящим на шее полотенцем, поднимая взгляд на зеркало, и резко оборачивается, заметив её в отражении. – Эй! Это месть за вчера? – скалится он, слегка поигрывая бровями, как раньше, и наклоняется за бутылкой с водой. – Мне освободить зал или вместе… позанимаемся? Мира старательно смотрит ему в глаза, а не ниже, и привычный подкат пропускает мимо ушей. – Эбби, – начинает она и всё-таки сбивается с мысли. – Эм… А как тебя по-настоящему зовут? Он пожимает плечами, садится на скамью и жадно пьёт, дёргая кадыком. Потом, видимо, заметив её покрасневшие щеки, всё-таки натягивает обрезанную футболку, которая оставляет на виду эти его отвратительно идеальные шесть кубиков… но хотя бы закрывает… ммм… верх. Мира сглатывает слюну и переступает с ноги на ногу. – А есть разница? – нехотя спрашивает Эбби и опирается локтями об колени, видя, что она всё ещё ждёт ответа. – Джину потратил кучу энергии, чтобы сделать из нас тех, в кого влюбится народ, да и время, которое проводишь внизу… сильно меняет. Мы не те, кем были при жизни, зачем возвращать старые имена? Мира не сразу находится с ответом. – В некотором роде могу понять, – говорит она наконец. Эбби поднимает вопросительный взгляд, и она, сама не зная зачем, поясняет: – Моя семья – чистые корейцы. Они очень гордятся своим происхождением и культурой. Поверь, Мирой они дочь не назвали бы. Эбби ухмыляется. – Это имя тебе идёт, Мира. Она смотрит на него пару секунд и фыркает: – Это имя тебе очень идёт, Эбби. Дышится чуть легче. – Ты хотела что-то сказать? До этого? Мира пожимает плечами, потом всё же проходит в зал. Садится на беговую дорожку напротив него. – Где Романс? – старательно безразличным тоном спрашивает она, не зная, как подступиться к интересующему её вопросу. Выражение лица Эбби неуловимо меняется: привычная самоуверенная ухмылка переходит во что-то …более мягкое. – Зои потащила их с Мистери в салон. Сказала, сил её больше нет смотреть на их причёски, – смеётся он. Мира невольно отвечает на его улыбку, хотя думает, что Зои стоило хотя бы предупредить её о таких планах. – Сложно с ней не согласиться… – говорит она и поправляет очки. – Эм. Слушай. Так вы… Эбби смотрит на неё с интересом. – Так вы вообще драться не умеете? – с каким-то наездом в голосе спрашивает Мира и краснеет. Это не совсем то, что она действительно хочет узнать, но её прямолинейность ей с этими двумя почему-то отказывает. – Мистери какого-то Носферату изображал. Романс, может, один раз замахнулся, про твой мув с прессом я вообще молчу… Что это было, крутые демоны? Эбби молчит какое-то время, потом вздыхает и трёт подбородок. Мира терпеливо ждёт, когда он всё же соберётся с мыслями – она и не думала, что это сложный вопрос… – Мы не… – начинает он, потом осекается и качает головой с какой-то болезненной улыбкой. – Чёрт. Лучше бы ты всё-таки спросила, встречаемся ли мы с Романсом, на это гораздо легче ответить. Кстати, ответ – да. Мира густо заливается краской, аж щеки теплеют, и отводит взгляд в сторону… но отрицать ничего не собирается. Она действительно хотела это знать. Она действительно не знает, зачем ей эта информация, ведь весь их флирт с ней всё равно был игрой… да? Про это она спрашивать точно не решится. Они демоны, Мира, фу-фу-фу, нельзя! (У неё с детства аллергия на слово “нельзя”). Пока она пытается взять себя в руки, Эбби наконец собирается со своим ответом. – Мы не воины, – отрывисто говорит он, рассматривая собственные руки, сцепленные в замок. Покрытые тёмными, не светящимися сейчас узорами, для постороннего зрителя похожими на странноватые татуировки. – Мы были и остаёмся… айдолами. Танцорами. Певцами, – он вздыхает и морщится от воспоминаний. – Когда ты становишься демоном, тебя не учат бою, тебя просто хотят сожрать… всяких мечников и так полно. Нам повезло, что Джину нужна была группа на подтанцовку. Он такой дед, ты не представляешь, чего стоило его на нормальный текст уговорить… Что Джину тот ещё дед инсайд, Мира и от любимой подруги знает (и, возможно, предпочла бы знать чуть меньше). Но… – А чего он хотел в текстах? – возможно, в её голосе слишком много интереса. Эбби фыркает. – Ну, чего он мог хотеть, ему четыреста лет… “ты мой целый мир, маленький эликсир”, как тебе такое? “Какой же у тебя красивый голос, бессовестный ты черт”, думает Мира, пока пытается удержаться от какого-то совсем несолидного хихиканья. Эбби улыбается краем губ. – Его план был почти безупречен, если бы не Руми. В момент битвы… мы не умеем драться, особенно в сравнении с вами, но в этом и смысла не было. Гви-Ма бы не оставил нас в живых после своей победы... И он бы не дал нам легко умереть, если бы просто проиграл. Мы были обречены. А быть развеянным красоткой, которая кричит про твой пресс – приятный бонус перед пытками и смертью от “фиолетовой ебалы”, а? – Эбби ухмыляется и наконец поднимает взгляд. – В общем, никто не ожидал остаться не просто живыми, но и получить души обратно. Мира узнает свою цитату и ухмыляется в ответ. – Он вас спас, теперь вы спасли его? – Он вытащил нас из лютого пиздеца, – перечисляет Эбби с энтузиазмом, – проныл мне все уши про то, какой он эгоистичный предатель и как ему нельзя верить… а потом спас Руми ценой жизни, долбоёб. Парни вернулись за нами в подземный мир, и мы вместе уже решили, что обязаны хотя бы теперь помочь ему. Бэби выкрал тот свиток… дальше знаешь. – Ни его, ни вашей вины за кучу смертей это не отменяет, – несколько невпопад говорит Мира. Эбби вздыхает. – Не отменяет. Не было бы нас, были бы другие… но всё же эта вина на нас. И её не искупить, – он мрачно смотрит куда-то поверх её головы. – Оказывается, с душой жить гораздо сложнее. Гви-Ма больше нет, но голос совести от его голоса слабо отличается. Они замолкают почти на минуту. Мира не знает, что ответить – и не думает, что её ответ вообще нужен. У них слишком разные истории. Они смотрят… смотрели? на эту ситуацию слишком с разных сторон. На ней есть и остается гигантская ответственность за благополучие мира; на нём – на них – так и останется гигантская ответственность за начавшийся конец этого мира. Что она может сказать ему? Это точно не сработает. Эбби шумно выдыхает через рот, быстро смотрит на засветившийся экран смартфона в ярко-розовом чехле с капибарой – интересно, это их Зои проспонсировала или они сами откуда-то денег раздобыли? – и улыбается краем губ. – Чем дольше мы живем без питания душами, – начинает он вкрадчиво, пуская в голос хриплые нотки (оказывается, Мира по ним скучала), – тем труднее поддерживать человеческий образ в идеале, магии от одной своей души не хватает. Романс пишет, ему посоветовали какой-то маникюрный салон… пойдёшь с нами? Мира долго не думает. – Пойду, – с придыханием говорит она, наклоняясь к нему, и с удовольствием видит, как у него краснеют кончики ушей. В эту игру можно играть вместе… и, несмотря на все преграды и различия, теперь Мира готова в неё вступить.