Глава 6

      Я подготовила себя к откровениям своей души, пока ищу просветления. Заслуживает ли моя душа стремления к свету? Я не верю, что оазис будет найден лишь потому, что я его ищу. Я не слепа к своему прошлому и грехам, что совершила. И не забываю, что покаяния в этой жизни может быть недостаточно. Потому я задаюсь вопросом: есть ли конец у пути, что я избрала? Если я выберу свет, выберет ли свет меня?         Достойна ли я «нура»?         — Сафия аль-Джабар, 1915               — Нур.                 Гермиона отрывает взгляд от дневника Сафии и смотрит в окно. Слово повторяется в записях так часто, что она не может избавиться от мысли: за ним скрывается нечто большее, чем просто упоминание самой пещеры. Ногу сводит судорогой, и Гермиона пытается устроиться удобнее, чтобы голова Лины, лежащая у неё на плече, не соскользнула.           Через три часа пути они делают остановку, чтобы размять ноги, и Гермиона выходит из машины вслед за Линой, передавая пакет с апельсинами Амине, чтобы та угостила остальных. Они выбрали место у широкой зелёной поляны рядом с обрывом, откуда открывался вид на лес внизу. Большинство членов команды стояли в тени пальм, оживлённо разговаривая, но голова Гермионы невольно повернулась в поисках светловолосой макушки.           Малфой сидел в своём джипе, припаркованном чуть в стороне от всех остальных. Он устроился на переднем пассажирском сиденье, дверь была распахнута настежь, а ноги вытянуты вперёд. Голова его почти касалась верхнего края двери. Гермиона подошла чуть ближе и заметила, что он склонился над дневником, перо быстро скользило по странице. Дневник выглядел толще, чем прежде, и Гермиона заподозрила, что Малфой зачаровал его, чтобы добавлять новые листы.           Он не пишет, думает Гермиона. Движения слишком мелкие и сосредоточены на одном участке страницы, а сам дневник лежит горизонтально на его колене. Она видит, как Малфой большим пальцем размазывает чернила, затем мягко дует, подсушивая кляксу. Его длинные бледные пальцы сжимают перо, выводя новые штрихи. Белокурая прядь колышется на его лбу, и он рассеянно убирает её, когда она падает на глаза. Прядь снова возвращается, и он резко мотает головой. У Гермионы непроизвольно дёргаются руки, будто им не терпится откинуть эти волосы назад.           Рукой Малфой инстинктивно прикрывает страницу, хотя поблизости никого нет, но от этого жеста Гермионе ещё больше хочется подойти и вырвать дневник. Она даже пару секунд всерьёз подумывает о том, чтобы использовать Акцио, лишь бы увидеть, над чем он там работает. Вместо этого она отворачивается и направляется ближе к обрыву.           Край обрыва был огорожен шатким металлическим забором. Здесь было тише: лишь деревья за оградой, тогда как смех и голоса группы звучали где-то далеко вдали. Гермиона положила ладонь на ствол высокого дерева рядом с собой и закрыла глаза, вслушиваясь в шёпот колышущихся ветвей и шелест листвы.         — Гермиона, любовь моя, тебе нужно отпустить дерево, — сказал отец, протянув к ней руки, пока она сидела на ветке.         — Я не могу, — всхлипнула она, распахнув глаза, и еще крепче вцепилась в ствол. Её тонкие руки уже полчаса держали иву, и, несмотря на боль в мышцах, отпускать она не собиралась. — Слишком высоко. Я упаду, сломаю шею, и тогда не смогу пойти с мамой в музей. Я должна пойти в музей, папа.               Отец тяжело вздохнул.       — Гермиона, если у тебя хватило смелости забраться на дерево, значит, хватит и чтобы спуститься.               — Ты меня не уронишь? — прошептала она.               Он посмотрел на неё серьёзно.       — Никогда.               — Обещаешь?               — До самого конца.               Гермиона глубоко вдохнула и, не отрывая взгляда от лица отца, кивнула и отпустила, падая прямо в его крепкие руки.               Гермиона резко дёрнула головой, часто моргая, пытаясь сориентироваться, и отпустила дерево. Она убрала выбившиеся пряди с лица, живот болезненно сжался. Краем глаза она заметила что-то белое и глубоко вдохнула, стараясь собраться, уставившись на вершины деревьев внизу.               Малфой приблизился к краю обрыва, остановившись на некотором расстоянии от Гермионы, и посмотрел вниз. Обе его руки были в карманах, дневника нигде не было видно.               Гермионе стало неловко, не зная, что делать или сказать, но чувствуя невыносимое желание хоть что-то предпринять. Было странно никак не отреагировать на его появление, особенно учитывая, что он подошёл слишком близко, и нельзя было притвориться, будто она его не заметила. С любым другим — приятелем или посторонним человеком — Гермиона хотя бы кивнула в знак приветствия и завела дежурный разговор о погоде или о виде отсюда. За последние годы ей пришлось стать мастером светской беседы после многих лет практики — в лифтах, в коридорах, в моменты, когда её останавливали на ходу. По правде говоря, она была готова сказать хоть что-то, лишь бы заглушить гнетущую тишину между ними и увести разговор в сторону, подальше от всего личного, от войны и от того, что она тогда сделала.                 Но сама мысль о том, чтобы завести светскую беседу с Малфоем, была не только нелепой, но и невозможной. Это было бы всё равно что добровольно обречь себя на его презрительное закатывание глаз или, что ещё хуже, тот самый холодный пустой взгляд, под которым ей пришлось бы пересмотреть все свои жизненные решения и понять, где именно она свернула не туда, что оказалась в такой ситуации. Она даже не была уверена, что вообще можно было сказать что-то уместное после того, что произошло на рынке и возле отеля этим утром.           Привет, Малфой, любуешься видом? Великолепно, правда? Потрясающе, что нам выпала возможность быть здесь, не так ли? Почти начинаешь думать, что домой возвращаться и не хочется. И, кстати, не мог бы ты уточнить условия и границы того, что именно ты имел в виду, когда сказал «что угодно»?           Гермиона переминается с ноги на ногу, пытаясь придумать правильную тактику для того, чтобы как-то обозначить этот общий момент у обрыва. Но когда поворачивает голову и открывает рот, чтобы отпустить какой-то нелепый комментарий о том, какие деревья зелёные, она вдруг понимает, что не в силах связать и одной внятной мысли.           Виден лишь его профиль, но Гермиона поражена резкостью линий и очертаний его лица. Длинный аристократический нос, сжатая челюсть, дёргающаяся от напряжения, и плотно сжатые губы. Взгляд скользит к движению его кадыка, и в тот же миг его глаза резко встречаются с её.               Тихо ахнув и тут же одёрнув себя за то, что её так легко поймали за откровенным разглядыванием, Гермиона резко повернулась вперёд. Жар поднялся к шее и обжёг щёки, и она даже не решалась вдохнуть. Секунды тянулись, и, казалось, что его взгляд скользит по её лицу, но потом она уловила движение и она решила, что, возможно, он больше не смотрит. Но Малфой словно был самим севером, обретшим человеческий облик, потому что, как стрелка компаса, Гермиона всё равно повернула голову обратно. И её снова поймали — он не отводил взгляда, и она оказалась пойманной в ловушку его устойчивого взгляда.               Вдруг Гермиона ощутила себя обнажённой, открытой ему, несмотря на расстояние и слои одежды между ними. Её передёрнуло при воспоминании о том, как близко он был к ней всего несколько часов назад. Лицо Малфоя застыло в ледяной маске, и он смотрел на неё с такой холодной отстранённостью и жёсткостью, что можно было бы принять его за мраморную статую, если бы не ветер, мягко отбрасывающий волосы с его лица.               Наверное, стоило хоть что-то сказать, чтобы замаскировать тот факт, что её уже дважды поймали на попытке разглядывания. Да, в общем, что угодно было бы лучше этой холодной напряжённости между ними. Что там было про деревья? Гермиона не могла вспомнить ни единого слова — не при таком взгляде. Малфой точно ждал, когда она ляпнет какую-нибудь глупость.               Кто-то окликнул их сзади, и первой сдалась Гермиона, оторвав взгляд от Малфоя. Она откашлялась и, чуть пошатнувшись, направилась к остальным, которые уже собирались в путь. Мгновение тянулось в паузе, но затем за спиной раздались его шаги, и Гермиона нервно выдохнула.        

***

      На обед они остановились у придорожного ресторана. К тому моменту путь уже лежал глубоко в магическом Марокко, и их встретили парящие в воздухе свечи, наполняющие зал тёплым сиянием, и феи, снующие туда-сюда, принимающие заказы у ведьм и волшебников. У входа, прислонённые к стене, стоят мётлы, а полтергейст в феске и фартуке выводит их на улицу к столу, достаточно большому, чтобы вместить всю компанию.               Заказ был сделан, и Гермиона бросила быстрый взгляд на Малфоя, сидевшего напротив неё через два стула. Он был всё так же напряжён: спина прямая, мышцы натянуты, словно струны. Одна рука сжата в кулак, другой он вертел кольцо. На подушечке его большого пальца темнело чернильное пятно, которое он, видимо, не заметил. Его глаза настороженно метались по двору. Гермиона задумалась, что именно он ищет, но, похоже, уже нашёл достаточно, чтобы его плечи хоть чуть-чуть, совсем незначительно, расслабились. Настолько едва уловимо, что заметить это могла только она, потому что снова смотрела только на него.               — Мистер Малфой, — окликнул Тони, доставая сигару. — Если Вы позволите удовлетворить моё любопытство, у меня есть вопрос, который не выходит из головы с нашей вчерашней встречи. Финансировать экспедицию такого масштаба, да ещё без каких-либо ограничений на расходы... честно говоря, подобное почти неслыханно. Мне очень интересно, чем именно Вы занимаетесь? — За столом воцарилась тишина, и Гермиона впервые порадовалась, что теперь есть законный повод взглянуть на него.               Малфой откинулся на спинку стула, окутанный холодным спокойствием, и скользнул взглядом к Тони.       — Работаю, в основном.               Гермиона скривила губы, любопытство проснулось, и она внимательно следила за разговором. Кроме того факта, что семья Малфоев издавна купается в фамильных богатствах, она почти ничего не знала о том, чем занимается единственный наследник в своё свободное время. Последствия войны, казалось, никак не повлияли на их состояние, несмотря на дурную славу их имени. Вечеринки в поместье, куда каждое воскресенье съезжались сливки общества со всей магической Британии, лишь подтверждали это.               Пожалуй, в этом и была привилегия древних родов: ни скандалы, ни культурные расколы не влияли на поток золота и активов, если он изначально не зависел от общественных норм и мнений. Если бы Малфой захотел провести остаток своих дней на яхте у побережья юга Франции, он вполне мог бы это сделать с теми средствами, что были в его распоряжении.               Но он этого не сделал. Или, по крайней мере, Гермиона не думала, что сделал. Она была уверена, что если бы он действительно разъезжал по Европе, это наверняка бы освещалось Пророком, пусть даже в ехидной колонке о том, как дерзко с его стороны оставаться недосягаемым, несмотря на все долги обществу. Возможно, Малфой и сам это понимал, чем и объяснялись вечеринки.               — Как любопытно, — заметил Тони, бросив на Малфоя преувеличенно заинтересованный взгляд. — Но какого рода эта работа?               Тони было до смешного любопытен, но, чёрт возьми, Гермиона была рада, что хоть кто-то задаёт вопросы, на которые она сама не осмеливается, и перевела взгляд на Малфоя в ожидании.               Его лицо оставалось непроницаемым.       — Семейный бизнес.               Было ясно, что он больше ничего не скажет. Гермиона понимала, что он осторожничает, ведь между тем, чтобы говорить о себе и семье, и тем, чтобы обнажить правду о войне, пролегала тонкая грань. Имя Малфоя было достаточно громким — даже больше, чем её собственное, — чтобы при малейшей дополнительной информации всё сразу сложилось в очевидную картину.               И всё же любопытство снова взяло верх, и взгляд снова метнулся к Тони. Гермиона пыталась мысленно подтолкнуть его не сдаваться, проигнорировать каменное выражение Малфоя, обещающее последствия, и докопаться до сути. Это оказалось ошибкой: Тони поймал её взгляд, и в тот же миг его интерес сместился от Малфоя к ней.               — А Вы, мисс Гермиона? — спрашивает Тони, ухмыляясь и наклоняясь ближе через стол. — Простите моё любопытство, но ведь, не считая Вас двоих, все остальные здесь хорошо знакомы между собой. Думаю, нам просто необходимо узнать поближе нашу учёную, что не страшится драконов. Так что скажите: что именно значит быть учёной?               Гермиона поёрзала на стуле, чувствуя себя неловко под внимательными взглядами. Малфой чуть подался в её сторону, его руки всё ещё скрещены на груди.       — В основном академические работы. Иногда исследования или законопроекты для Министерства.               — Гермиона — великолепный писатель, — вставила Амина с гордостью в голосе. — Она написала не меньше дюжины книг.               — Всего десять, — поспешно поправила Гермиона и поморщилась: прозвучало так, будто она демонстрирует ложную скромность.               — Ах, книги! — радостно воскликнул Тони, глядя на неё так, будто она только что объявила, что решила проблему мирового голода. — Прекрасно! А о чём же Вы пишете?               Гермиона провела пальцами у виска. Хотя ей часто хотелось делиться своими увлечениями, или говорить о новых открытиях, сделанных во время исследований, каждый раз её всё равно ненавистны моменты, когда разговор заходит об этом. Обычно всё идёт по привычному сценарию: Гермиона пытается объяснить, чем занимается, отвечает на вежливые вопросы, а затем встречает растерянные взгляды и спешно переводит разговор на другую тему.               — Эм, — начала Гермиона, голос дрогнул. Вдруг всё, чем она когда-либо занималась, все названия её книг, вылетело из головы. — Ну… это либо академические тексты, вроде «Магической теории: пересмотренный текст для младших уровней понимания», либо исследования по темам, которые, как мне кажется, особенно слабо освещены в той или иной области.               — Она сейчас работает над законопроектом… Гермиона, напомни, о чём он? — спросила Амина, совершенно не замечая панического взгляда, который на неё бросила Гермиона.               — Я просто помогаю другу, — пробормотала Гермиона, раздумывая, как сказать достаточно, чтобы не показаться ни занудой, ни намеренно уклончивой и грубой. — Речь идёт о земле, где испокон веков обитал хинслувид, а недавно Министерство травологии вместе с одной компанией по производству зелий завезли туда новый паразитический вид, так называемый Капкан Асклепия. И вот мой друг, Невилл Долгопупс, попросил меня составить законопроект, чтобы хинслувидам вернули их земли и чтобы внедрённое растение было немедленно уничтожено, пока они окончательно не вымерли.               — Так… а что такое хинслувид? — спросил Тони, его улыбка чуть дрогнула.               Гермиона прочистила горло, ощущая, как лицо начинает гореть.       — Это растения.               — И что они делают?               — Хинслувиды? Ну… у них нет какого-то особого лекарственного или иного ботанического применения. Они в основном ограничены своей территорией и не вытесняют другие виды, в отличие от Капкана.               Тони медленно кивнул.       — А Капкан? Какова его польза?               — Ну, их разработал Департамент. Считается, что они обладают определёнными энергетическими свойствами. Гной в листьях можно собирать и использовать для зелья, которое, как утверждают, имеет целебное действие. Однако сказать наверняка сложно. Эксперимент, который должен был это доказать, оказался предвзятым: его напрямую финансировал министр травологии, а сама выборка была слишком мала, чтобы считаться научно значимой.               — Ага, — протянул Тони. Гермиона буквально видела, как он пытается сложить всё сказанное ею в понятную картину. — Но это же растения?               — Да, это всего лишь растения. — Она болезненно ощущала неловкость за столом, пока Тони подыскивал способ вежливо сменить тему, не показавшись пренебрежительным. Гермиона уже открыла рот, чтобы сделать это первой, понимая, что так будет лучше, когда вдруг заговорил Малфой.               — То есть ты утверждаешь, что необходимо уничтожить растение, которое потенциально может обладать лечебными свойствами и помочь множеству страдающих людей только потому, что оно чуть-чуть разрослось? — произнёс он.               Глаза Гермионы тут же метнулись к нему в удивлении. Он смотрел скучающе, но за этим взглядом скрывалось что-то иное, не насмешка, а скорее вызов.               — Возможно обладает, — поправила Гермиона. — И оно было внедрено на территорию хинслувидов. И я не утверждаю, это предложение для законопроекта.               — Семантика. — отмахнулся Малфой, тем самым перечеркнув её слова. Гермиона прищурилась. — Допустим, растение действительно полезно? Почему же тогда вы против? Оно могло бы не только дать новые рабочие места для волшебников, занятых сбором и варкой, обеспечив экономический стимул для магической Британии, но и стать основой для нового лекарства.               — Потому что земля, на которой они растут, принадлежит хинслувиду, — повторяет Гермиона. Возможно, прозвучало это более надменно, чем она хотела. — Их специально внедрили на территорию хинслувида, а это само по себе нарушение. Нельзя просто так уничтожать вид только потому, что другой, искусственно созданный в пробирке, кажется более ценным.         Она права. Она знает, что права. Более того, Гермиона точно знает, что разбирается в теме куда лучше Малфоя. Месяцы подготовки, разговоры со многими природоохранными организациями, коллегами Невилла, работающими в сфере сохранения видов. Часы добровольной работы, интервью с ботаниками — всё ради того, чтобы подготовить законопроект, максимально точно отражающий реальное положение дел.               Но в глубине души Гермиона понимает, что дело не только в этом. Никто и никогда не ставил под сомнение её работу. Никогда. Всё, что выходило из-под её пера, не подвергалось сомнению ни в точности, ни в достоверности просто потому, что на титульном листе стояло её имя. И дело было вовсе не в её роли в войне, а в том, что Гермиона всегда гордилась тем, что её работа безупречна, выверена и подтверждена исследованиями. Гарри и Рон быстро поняли, что спорить с ней о фактах бессмысленно, если не хочешь оказаться под напором её сокрушительных речей. И вот именно это ожидало Малфоя, если он не одумается.               — А разве это не так? — протянул Малфой, и её недоумённый взгляд превратился в злой прищур. — Если объективно сравнить затраты и пользу от каждого растения, можно согласиться, что Капкан имеет большую экономическую ценность.               — Не всё в этом мире должно измеряться прибылью, Малфой, — резко возразила Гермиона. — То, что сделало Министерство, неправильно. И нужны правовые меры, пока растения не начали страдать.               — Это тебе растения сказали, Грейнджер? — ухмыльнулся он. И хотя его тон граничил с шуткой, Гермиону только больше взбесило то, что он не воспринимал её всерьёз.               — Нет, Малфой, — огрызнулась она, с трудом сдерживая желание сжать кулак. — Очевидно, не сами растения. Но кто-то должен говорить за тех, у кого нет голоса.               Малфой закатил глаза.       — Как это по-гриффиндорски.               — А что такое Гриффиндор? — весело вклинился Тони, перескакивая взглядом с одного на другого.               — И как же по-малфоевски думать, будто всё нужно рассматривать как сделку для максимальной выгоды, — зло бросила Гермиона.               — Всё, что я говорю, Грейнджер, — это то, что, может, ты и права. Но твоя аргументация слаба, если она строится только на морали.               — Слаба? — фыркнула Гермиона, отбрасывая волосы с плеча. Она так увлеклась тем, чтобы доказать свою правоту, что не заметила ни тени усмешки на его лице, ни того факта, что Драко Малфой был согласен с ней. — Могу тебя заверить, что я провела исследование, и дело не только в морали, чего само по себе достаточно, чтобы протестовать против подобной инвазии. Это ещё и нарушение Подраздела 105, Кодекса 2B «Закона о защите магических растений и ботанической консервации», принятого в 1989 году.               Малфой кивнул.       —  Прекрасно, тебе стоит это использовать…               — Так что, Малфой, это незаконно — внедрять новый вид без тщательного расследования и оценки всех возможных последствий и ущерба…               — Грейнджер, — перебил он, голосом достаточно твёрдым, чтобы она осеклась прямо на полуслове. Уголки его губ дрогнули. — Я согласен с тобой.               Её рот захлопнулся на середине фразы.               О.               Щёки заливает румянцем, и глаза медленно оглядывают стол. Большая часть группы уже увлеклась своими разговорами, но она замечает недоумённое выражение на лице Тони, который явно пытается понять напряжение между ней и Малфоем. Амина же просто ухмыляется, глядя на неё искрящимися глазами поверх бокала, пока она делает глоток и многозначительно поднимает брови.               — Да. Верно. Ты согласен. Хорошо, — пробормотала Гермиона, поправляя вилку рядом с тарелкой и отведя взгляд. — Это хорошо. Я рада, что мы на одной стороне.               И только благодаря милости всех богов, должно быть, сжалившихся над ней, еду наконец приносят, и все отвлекаются до конца обеда. Гермиона твёрдо решает не поднимать взгляд и не произносить больше ни слова, считая, что на сегодня уже достаточно опозорилась. Но именно поэтому она не замечает, что взгляд Малфоя всё это время ни разу не покидает её лица.        

***

      Остаток дня прошёл в пути. Время от времени машины останавливались, делая короткие остановки, чтобы размять ноги или передохнуть. Гермиона немного разговаривает с Линой о её путешествиях и прошлых экспедициях. Постепенно в салоне воцаряется тишина — все один за другим засыпают, и Гермиона откладывает работу над законопроектом, переключаясь на дневник. За окнами проплывают зелёные холмы и пальмы, свет постепенно меркнет, и Гермиона тихо зажигает Люмос, чтобы продолжить чтение.               Они добираются до назначенного лагеря спустя семь часов пути. Гермиона выходит из джипа, потягиваясь и поворачивая шею, чтобы размять затёкшие мышцы после того, как долго опиралась головой на окно. На улице уже прохладнее — ночь вступила в свои права, и Гермиона благодарна себе за то, что прихватила с собой шаль и дополнительный свитер.               Гермиона помогает Амине и Лине поставить палатки с помощью Эректо, после чего принимается за свою. Она накладывает на неё заклинание расширения и обставляет всем необходимым, аккуратно раскладывая вещи из сумки. Книги она ставит стопкой рядом с кроватью. Одну за другой достаёт склянки с зельями и ставит их рядом с книгами, распределяя по степени важности.               Девять месяцев жизни в палатке с двумя подростками вполне подготовили Гермиону к тому, как правильно обустроить жилище всеми необходимыми вещами, но чувство замкнутого пространства всё равно даёт о себе знать. Сейчас всё иначе, убеждает она себя, превращая кусок ткани в одеяло. Больше нет этой панической спешки, вечного взгляда через плечо или постоянных проверок охранных чар. И всё же она накладывает на палатку чары расширения, чтобы стало легче дышать, и охранные чары на лагерь, где они решили провести ночь.               Гермиона только что закончила быстрые умывания, когда снаружи раздались крики и смех. Она устала после дороги, но запах еды, доносившийся до её палатки, выманил её наружу. Натянув свитер и схватив свою сумку из бисера, она направилась на звук голосов.               В центре уже горел костёр, и все сидели вокруг на зачарованных стульях. По кругу передавали бутылку Огненного виски вместе с ужином.               Гермиона подняла глаза к ночному небу, и дыхание перехватило.               Такого она ещё никогда не видела. Белые звёзды сияли в густой темноте, словно алмазные крошки, беспорядочно рассыпанные по чёрному полотну. Луны не было, но света звёзд хватало, чтобы различать людей на расстоянии вытянутой руки. Ей почти захотелось сесть прямо там и начать складывать ярчайшие звёзды в созвездия, как она делала когда-то с отцом.               — Десятки экспедиций и часы в дороге, а я всё равно не устаю от этого, — сказала Лина, подходя к ней. Она улыбнулась Гермионе, собирая свои седые пряди в пучок. — И надеюсь, что никогда не устану.               Гермиона кивнула, глаза её были широко раскрыты в восхищении.       — Никогда раньше я не видела их такими.               Даже во время поисков крестражей, когда месяцы проходили под ночным небом, звёзды не казались такими ясными.               — Подожди, пока мы не окажемся в пустыне. После этого тебе и домой возвращаться не захочется, — Лина переплела руку с её рукой и улыбнулась, слегка сжав пальцы. — Пойдём, поужинаем.               Они присоединились к остальным, когда начали раздавать ужин. Гермиона села рядом с Линой, которая протянула ей воду и тарелку с рисом и кебабом. Вокруг зазвучали разговоры, и Гермиона невольно взглянула в сторону палатки, куда минутой раньше скрылся Малфой. Она надеялась закончить вечер в своей палатке, свернувшись с книгой, пока зелья не подействуют, но, заметив Амину, беседующую с Малфоем у его шатра, решила, что немного свежего воздуха во время чтения ей тоже не повредит.               Призвав книгу из своей сумки, Гермиона старалась при этом незаметно следить за ними. Малфой качал головой, губы были сжаты, пока Амина тянула его за руку. Он снова резко покачал головой, уже поворачиваясь к своей палатке, но Амина махнула рукой в сторону костра, сказав что-то, чего Гермиона не расслышала. Его взгляд скользнул по кругу сидящих и остановился прямо на ней. Гермиона тут же уткнулась в книгу и перелистнула страницу, не прочитав ни слова. Мерлин, как она вообще умудрялась что-то успевать с маховиком времени, если она стала такой неловкой?               Услышав шорох и подняв глаза из-под ресниц, она увидела, как Малфой опустился на место по другую сторону костра. Колышущиеся языки пламени бросали пляшущие тени на его лицо, отражаясь от светлых волос и создавая золотой ореол. Амина подала ему атай, и Гермиона не смогла скрыть изумления при виде неприличного количества сахара, которое он положил в чай. Её глаза расширились в ужасе, когда в кружку плюхнулась уже четвёртая ложка.               — Думаю, нам стоит устроить небольшое развлечение на вечер! — вдруг воскликнул Тони, отпив из бутылки Огненного виски. Он протянул её Малфою, который тут же передал её Амине, нахмурившись. — Раз уж никто не хочет слушать, как я пою…               — Потому что это ужасно, Тони! — Амина метнула в него выразительный взгляд. — Я бы хотела хотя бы увидеть пустыню, прежде чем подвергнусь пытке твоим голосом.               Тони отмахнулся.       — Ах, искусство ценно лишь тогда, когда у него есть критики. — Он с воодушевлением повернулся к Гермионе. — Как насчёт истории от нашей учёной?               — Истории?               — Может быть что-нибудь из книги?               Гермиона посмотрела на книгу в своих руках. Это был экземпляр «Мифологии: Бессмертные истории о богах и героях» Эдиты Гамильтон, подаренный ей матерью на пятнадцатый день рождения.               Тогда она удивилась, разворачивая подарок, не желая принимать одну из самых зачитанных маминых книг. Каждая греческая легенда была густо исписана её неразборчивым почерком со студенческих времён, когда мать брала дополнительный курс классической филологии в университете. На полях вились стрелки и заметки, соединяющие абзацы и строки, словно мать пыталась передать скрытое откровение, спрятанное в тексте. Страницы были испачканы пятнами неясного происхождения, которые в зависимости от содержания истории можно было принять то ли за слёзы, то ли за пролитый чай. Уголки страниц были загнуты там, где они с отцом останавливались в их чтениях по вечерам, а корешок настолько потрескался, что название теперь едва читалось. Состояние книги всегда ужасало её и отца — до того момента, как мать подарила её Гермионе.               Они с отцом всегда ахали в унисон, когда мать использовала книгу как подставку для чашки чая, почти неизменно проливая его на страницы, или забывала её снаружи, на плетёном кресле, во время дождя.               — Сумасшедшая! — восклицал её отец, качая головой в изумлении. Но Гермиона никогда не упускала последующую за этим, столь узнаваемую, любящую улыбку на его лице и полное обожание в глазах, обращённых к её матери. Теперь Гермиона хранит книгу с той же осторожностью и вниманием, как и свою палочку. Она носит её с собой повсюду, уменьшая, чтобы книга помещалась в карман или сумку, и всегда касаясь обложки, чтобы убедиться, что книга всё ещё при ней. Книга была с ней, спрятанная в сумке, когда они искали крестражи, и была там же, когда Хагрид нёс тело Гарри. Одна рука Гермионы держала руку Рона, а другая — сжимала сумку, где хранилась книга её матери, пока они слушали, как Волдеморт провозглашает победу.               Гермиона крепче сжимает книгу и смотрит на Тони.       — Какую историю ты хотел бы услышать?               — Удиви нас, — ухмыляется он, удобно устраиваясь в кресле.               Гермиона прикусывает щёку изнутри и раскрывает книгу на случайной странице. Она прочищает горло и начинает рассказывать историю о Дедале и его сыне Икаре. Круг замирает, и над лагерем пролетает порыв прохладного ветра. В ответ костёр трещит, выпуская искры. Рука Малфоя замирает на полпути к губам.               История продолжает рассказывать о мастере, который был заточён вместе со своим сыном, Икаром, в том самом лабиринте, который он же и создал после того, как предал царя Миноса. Стремясь бежать из своей тюрьмы, Дедал изготовил крылья для себя и Икара, с помощью которых они могли улететь из лабиринта. Затем повествование переходит к Икару, который взмыл слишком близко к солнцу, несмотря на предупреждения Дедала о том, что жара расплавит воск на крыльях, и в итоге рухнул вниз, погибнув.               Когда Гермиона тихо закрывает книгу и убирает её обратно в сумку, в группе возникают споры о морали этой истории.               — Икар не послушал отца и потому погиб, — возражает Тони, качая головой на слова Лины. — Это завуалированный способ сказать: слушайся родителей.               — Он погиб, потому что был слишком самоуверен, — отвечает Лина, вытягивая ноги вперёд. — Икар, смертный, приблизился к солнцу, думая, что может стать богом. Это не имеет отношения к юности, а только к жадности. Жадность не различает возраст.               — Стремление к божественному — это человеческая природа, — пожимает плечами Амина. — Стремление к бессмертию лежит в основе всех внутренних мучений. Каждый хочет быть богом, едва лишь прикоснётся к этому ощущению. Вкус великой силы солнца заставил Икара забыть отцовские слова.               Лина кивает.               — Даже войны и преступления против человечества можно рассматривать как акт жадности, как стремление обрести бессмертие через насилие для всех, кто в них замешан.               Гермиона слушает, тихо прокручивая историю в голове и соединяя свои мысли в единую ясную идею. Она понимает, что всё не так просто. Гермиона видела войну, видела жадность человеческую и то, как она превращается во что-то уродливое и осязаемое — от юности и до самой смерти. Жажда бессмертия Тома Реддла была несомненна. И хотя она знает, что многие его приспешники разделяли эту идеологию и хотели увековечить себя в тени обещанной Волдемортом победы, она также понимает: были и такие, кто следовал за ним по причинам, выходящим за рамки простого человеческого инстинкта жадности.               Гермиона отказывается верить, что каждый последователь Волдеморта разделял ту же преданность насилию и ненависти, что лежала в его основе. Не может заставить себя принять мысль о безысходной обречённости человека на путь ко злу. Тем более когда однажды она сама свидетельствовала в защиту того, кто сейчас сидит перед ней.               — Слишком просто думать, что Икар пал из-за жадности, — перебивает Гермиона. Она сжимает руки так крепко, что костяшки белеют. — Мы забываем, что трагедия Икара началась с его отца.               Она краем глаза смотрит на Малфоя, но его маска снова на месте, и лицо лишено всякого выражения. Её взгляд скользит к его рукам — он теребит кольцо на пальце, и это единственный признак того, что за маской всё же что-то скрывается. Гермиона продолжает, снова переводя взгляд на собственные руки.               — Если мы говорим, что каждый может оказаться Икаром, то нужно учитывать и обстоятельства, в которые он был поставлен. История до него подтолкнула его к тому, что он сделал. У самого Дедала были свои недостатки, свои грехи — он нарушал границы дозволенного смертным, и именно его изобретения загнали его и сына в лабиринт.               —  И какая разница, что сделал его отец?               Гермиона вскидывает глаза на Малфоя, поражённая холодом в его голосе. Исчезла и непринуждённость за обедом, и лукавая насмешливость у отеля. Тени от огня усиливают синеву под его глазами. Его рука замирает на коленях, а взгляд пронзает её с такой силой, что Гермиона невольно ёрзает на месте, ловя серебристое свечение его глаз в огне.               — Дедал создал крылья для Икара и показал ему, как ими пользоваться. Они летели вместе, пока Икар не приблизился к солнцу, — Гермиона с трудом сглотнула, горло пересохло. — Возможно, предупреждая его не приближаться к солнцу, Дедал только вселил в него соблазн сделать именно это. Может быть, именно Дедал предрешил судьбу своего сына.               Малфой качает головой, глядя на неё с смесью замешательства и недоверия. Вдруг Гермиона почти физически ощущает тяжесть прошедшего дня на плечах и осознаёт, что это уже третий раз за сегодня, когда она спорит с Малфоем.               И всё же она верит в это достаточно сильно, чтобы заставить его понять её доводы — готова столкнуться с его презрением, если это значит, что в конце концов он согласится. Гермиона изучала и магические, и маггловские труды по психологии, о природе и воспитании, о том, какую роль оба фактора играют в формировании ребёнка. Она даже зашла так далеко, что встретилась с детским психологом в Лондоне перед судом — только ради того, чтобы убедиться, что была права, защищая Малфоя. Гермиона не понимает, почему для неё так важно, чтобы Малфой понял её мотивы, но в памяти вспыхивает его ярость после суда, и Гермиона думает: может быть, всё это нужно ей больше, чем ему.               Остро ощущая взгляды всех и давящую тишину вокруг, Гермиона продолжает:       — Но и Дедал страдал. Он потерял сына.               Малфой моргнул, и его лицо на мгновение дрогнуло, прежде чем снова обрело холодное, оценивающее выражение. Он приподнял бровь, губы сжались, и Малфой наклонился вперёд. Между ними пылал костёр, и жар только усиливал тесноту пространства.               — Икар сделал свой выбор и последовал на поводу своей роковой слабости. Он понёс последствия, как и должен был.               — Он был ребёнком, — просто отвечает Гермиона. — Ребёнком, который ошибся и поплатился за это. Этого должно быть достаточно. Зачем обвинять его дальше?               — И что? Он был ребёнком, и это оправдывает его поступки? Это оправдывает то, что он сделал, хотя знал, что это неправильно, знал, что губит свою душу навсегда?               Гермиона качает головой.       — Я...               — Он переступил границы дозволенного, сделал то, что человеку не доступно, и понёс за это наказание.               — Но...               — Он заслужил смерть, Грейнджер. И всю ту жестокость, что пришла с ней.               — Можно ли винить за смерть того, кто лишил жизни самого себя? — Малфой резко откинулся назад, втянул воздух, а голос Гермионы стал мягче. — И что вообще заставляет нас думать, что это была жадность? Почему бы не признать это ошибкой ребёнка?               — Неважно, почему и как это случилось. В конце концов, Икар получил то, чего хотел. Он стал богом, — отозвался Малфой горько. Но потом поднял глаза на Гермиону, и у неё перехватило дыхание от того, как изменилось его лицо. Она не могла понять выражение на нём и никогда раньше не видела его таким.               Сломленный. Это так непривычно, так не похоже на то, каким Гермиона видела его за те два дня, что провела рядом. Это никак не вяжется и с его образом в магическом обществе дома, ведь Драко Малфой не ломается. Не так, как он якобы ломал других. Как когда-то сломал её.               — Он приблизился к солнцу и был увековечен этим, — голос Малфоя дрогнул, и Гермиона уловила в нём что-то ещё. Едва заметную нить, скользнувшую меж уверенно произнесённых слов, похожую на принятие. — И мир будет помнить его вечно за этот грех.        

***

      Гермиона стоит в своей палатке, ошеломлённая разговором. Она ушла сразу после, позволив другим подхватить беседу. Ей просто нужно было побыть одной, вдохнуть, подумать. Голова была полна мыслей и вопросов, они так быстро кружились и перемешивались, что приходилось физически за что-то держаться, чтобы справиться. Она чувствовала себя опьянённой, словно под каким-то наркотиком, которым стал для неё Малфой после долгих лет воздержания. Путешествие только началось, и Гермиона боялась, что следующие дни будут такими же, как сегодняшний, — бесконечные споры о пустяках, где ни один из них не готов искать компромисс.               Весь разговор перевернул её представления о Малфое, а ведь их у Гермионы было немного, если вспомнить годы, когда она толком его не знала. Малфой всегда оставался загадкой, заставлял Гермиону пытаться понять, кто он такой. Почему он вёл себя с ней так в Хогвартсе, какую роль сыграл в её жизни после той ночи в поместье. Она проводила часы — иногда в слезах, иногда в отчаянии, — пытаясь сложить части мозаики, которые не совпадали, прежде чем бросить всё и отказаться от этой игры. Но этот послевоенный, сломленный Малфой снова вызывал желание перевернуть коробку с пазлом и начать всё сначала, но уже с другим набором деталей.               Гермиона снова достала книгу и раскрыла её на месте с историей об Икаре. В конце отрывка, в спутанных строчках её матери, скрывалась крошечная приписка. Гермиона уже пыталась разобрать её, но бросала, не понимая смысла. А теперь было так, будто мать сама положила ей руку на страницу и шепнула на ухо: «Посмотри, любовь моя. Разве ты не видишь? Ты должна понять.»               — Люмос, — прошептала Гермиона и поднесла палочку ближе к странице. Ей понадобилось несколько минут, чтобы разъединить и заново сложить слова, пока они не обрели форму. Но она поняла их сразу, ведь слышала раньше от матери. Это была цитата из стихотворения Уильяма Карлоса Уильямса к картине Питера Брейгеля «Падение Икара».               Грудь сжалась, и по коже побежали мурашки. Гермиона провела пальцами по строчкам, обводя изгибы букв.               Слова слились воедино, и вместе с ними пришла ясность. Гермиона произнесла стих вслух едва слышным шёпотом, в пустой палатке, с фантомной рукой матери на её запястье:               — Незначительно, у самого берега, всплеск остался незамеченным.       Это Икар тонул.