Глава 7

      Искать — значит утомительно разбирать каждую секунду, хватаясь за свободные нити скользкими, словно в масле, руками, и при этом самому становиться тем, кого ищут.       Как же дотянуться до света? Как коснуться его и не обжечься?       И я учусь: награда скрыта в ожидании, а перемена — в каждом движении рук, тянущихся друг к другу.               — Сафия аль-Джабар, 1915       Позади раздался шум, и Гермиона резко обернулась, на миг ожидая увидеть там Малфоя. Она выдохнула прерывисто, сердце колотилось в груди, когда оказалось, что это Амина.               Малфой никогда бы не пошёл за ней. И тем более не оказался бы в её палатке.               Амина зашла внутрь и скрестила руки на груди. Она посмотрела на Гермиону с упрёком.               — Нам нужно поговорить о Драко.               — Малфое?               — Чёрт возьми, Гермиона, у тебя тут всё продумано, — Амина обошла вокруг и в изумлении ахнула. — Гермиона, это просто чудо, а не палатка. Ты должна показать мне, как тебе удалось развесить свечи.               Гермиона шагнула так, чтобы снова оказаться в поле её зрения.       — Зачем тебе нужно говорить со мной о Малфое?               — Ах да! Точно, Драко, — Амина уселась на кровать Гермионы и посмотрела на неё в ожидании. — Между вами что-то происходит.               Гермиона равнодушно пожала плечами, хотя сердце забилось быстрее.       — Не знаю, о чём ты говоришь.               — Да брось, мы все видели, что там происходило, — фыркнула Амина. Она стянула ботинки и забралась в кровать, укрыв ноги одеялом. — Ты выглядела так, будто готова была на него наброситься.               Гермиона ахнула и села рядом.       — Вовсе нет! Мы просто вели интеллектуальную беседу о классическом произведении искусства. Философы делали это сотни лет. Это был совершенно нормальный спор.               — Конечно, именно это и происходило, — Амина кивнула, совсем не убеждённая. — Но я говорю не только о сегодняшнем вечере, Гермиона. Между вами что-то есть с тех пор, как вы встретились в гостинице. Вы оба слишком напряжены рядом друг с другом.               Гермиона замялась, уставившись на руки. Она потянула кожу возле большого пальца и вздохнула.       — Между нами много всего. Я просто знаю его… с давних времён. С детства. Мы не виделись очень долго до вчерашнего дня.               — Хорошо, я понимаю, — Амина потянулась, взяла её за руку и слегка сжала. — Слушай, не нужно вдаваться в подробности, но ты будешь в порядке рядом с ним? Сейчас уже поздно его отправлять, но я могу с ним поговорить и придумать отговорку в следующем городе…               — Нет! — Гермиона энергично покачала головой. — Боже, нет! Пожалуйста, я не хочу, чтобы он уезжал из-за меня.               Амина посмотрела на неё с тревогой.       — Ты уверена? Для меня ты на первом месте, Гермиона. Я сама тебя сюда позвала, и ты была достаточно щедра, чтобы согласиться…               — Амина, я обещаю. Мы справимся. Извини, что всё немного вышло из-под контроля и стало неловко для остальных. Просто в последний раз, когда я его видела… это было тяжёлое время для всех нас. Я не уверена, как теперь себя с ним чувствую. — Гермиона откашлялась. — Что ты искала на суке?               Гермиона прячет ноги под одеяло, и его тяжесть только усиливает усталость, которую она чувствует в каждом суставе после этого дня. Ей хочется лишь лечь рядом с Аминой и уснуть.               Амина отводит взгляд, чтобы не встречаться с глазами Гермионы. Она перекидывает волосы на плечо и начинает заплетать косу.       — Я кое-что искала.               Гермиона ждёт продолжения, но, поняв, что объяснять Амина не собирается, медленно произносит:       — И что именно ты искала, Амина?               — Камень. — В её голосе прозвучало что-то такое, что заставило Гермиону замереть.               Это был не первый раз, когда во время их совместной работы Гермиона сталкивалась с тем, что Амина занималась какими-то сомнительными делами. Не то чтобы Гермиона собиралась осуждать её или что-то говорить — сама она не раз переступала черту, когда того требовали обстоятельства. Но она уже не ребёнок, и, хотя ей нет дела до ожиданий, связанных с её именем, тягостное чувство всё равно обязывает её поддерживать созданный о ней образ в обществе. Всё, что связано с Гермионой, подвергается обсуждению и разбирается под лупой, а каждое её действие и шаг разносятся, как Адское пламя.               — Что ты сделала, Амина? — настороженно спросила Гермиона.               — Послушай, у меня есть достоверная информация, что Сафия приобрела особый камень в Египте, когда вернулась из экспедиции, — Амина замолчала, и Гермиона терпеливо ждала. — Камень, который, строго говоря, не имеет права покидать Египет без соответствующих бумаг и разрешений.               — Ты купила нелегальный камень в Египте?               Амина виновато поморщилась.       — В этой части мира это не совсем нелегально. Просто нельзя использовать его без лицензии и регистрации в международном министерстве для таких путешествий.               — Амина! — воскликнула Гермиона в полном неверии. Поездка только началась, а она уже представила сотню вариантов заголовков на первой полосе «Пророка». — Как ты вообще его достала?               Амина ухмыльнулась.       — Пришлось напомнить об услуге, которую мне были должны.               — На этой земле остался хоть кто-то, кто тебе ничего не должен?               — Драко Малфой, — без колебаний ответила Амина. — Я должна ему больше, чем он готов с меня взять.               Гермиона с любопытством посмотрела на Амину. Её зацепила эта динамика и лёгкость, с которой они разговаривали друг с другом. Может быть, она даже немного завидовала тому, как Амина легко держалась рядом с Малфоем, не думая о последствиях каждого слова или поступка.       — Откуда ты знаешь Малфоя?               Амина откинулась на локоть и одарила Гермиону понимающей усмешкой.       — Я встретила его… думаю, около двух лет назад? Я тогда работала над проектом реставрации в Греции, связанным с артефактом, который мы нашли. Министерство отказалось финансировать, когда закончились наши частные средства. Мне дали список возможных спонсоров, и его имя там оказалось. Я написала ему, и он согласился. С тех пор у нас установились профессиональные и уважительные отношения — он готов помочь с любым проектом, за который я берусь.               — Так просто, да? — сухо заметила Гермиона.               Амина расхохоталась.       — Ха! Драко и «просто»? Да мне легче с этой пещерой справиться, чем с чем-то простым у Драко. — Амина покачала головой. — Мне пришлось добиваться встречи с ним месяцами. Его надоедливая помощница… как её там? Патриция Паркинсон…               — Пэнси Паркинсон, — машинально поправила Гермиона. Странное чувство пронзило её при этом упоминании — будто наткнулась в ресторане на того, кого видела лишь мельком в школьном коридоре.               — Точно! Та ещё особа. Представь себе, не подпускала меня к Драко. Оказалось, нужно пройти «проверку», что на деле означало недели бессмысленной бумажной волокиты. А позже я узнала, что она даже на него не работает! Просто упорно портит жизнь каждому, кто даже помышляет связаться с Драко Малфоем.               Да, это действительно было похоже на Пэнси.       — Но ты же не сдалась.               — Конечно нет, — ухмыльнулась Амина. — Проект простаивал неделями, а мне были нужны деньги, чтобы продолжать работу. В итоге меня сочли достаточно «достойной» для двадцатиминутной встречи. И вся эта проверка от мисс Паркинсон оказалась абсолютно бессмысленной. Как только Драко понял, что мы никогда не встречались, что нет ни малейшего представления, кто я такая, он больше ничего не спросил. Просто назвал сумму и попросил анонимности до завершения проекта. — Амина снова сжала руку Гермионы. — Гермиона, может, тебе стоит поговорить с ним о финансировании твоей организации? Ты ведь говорила, что пожертвования подходят к концу. Возможно, Драко мог бы помочь.               Год назад Гермиона основала некоммерческую организацию, которая занималась оказанием психологической помощи магглорождённым жертвам и их семьям после войны. Она знала по собственному опыту, какие травмы несла война, и надеялась хоть как-то помочь людям справиться с последствиями того, что их преследовали лишь за саму их сущность. Когда организация только открылась, Гермиона ожидала значительного потока пожертвований. Но, к её огорчению, всё оказалось иначе: она с трудом получала поддержку от Министерства и частные пожертвования, чтобы организация могла работать. Гермиона униженно просила о помощи, стараясь не использовать своё имя ради пожертвований, и обращалась к владельцам бизнеса и известным политикам. Но результаты оказались ничтожными, и Гермиона всерьёз думала, что придётся закрыть организацию, не имея средств на оплату лекарей. Было шоком видеть, что те самые люди, которые радовались окончанию войны, теперь не спешили жертвовать деньги жертвам войны. Постепенно энтузиазм и силы после нулевых результатов угасли, пока год назад один аноним не внёс крупную сумму. Сумма оказалась достаточной, чтобы покрыть все расходы на год работы организации, и Гермиона мечтала узнать, кому обязана благодарностью, ведь к концу этого года средства снова подошли к концу.               Гермиона покачала головой при мысли о том, чтобы обратиться к Малфою. Это был последний человек на свете, у которого ей хотелось просить пожертвования, и она не могла представить, чтобы разговор закончился чем-то иным, кроме как его чувством вины и вынужденным согласием. Или же Малфой мог бы и вовсе накричать на неё за то, что она якобы решила, будто он не жертвует и другим, не менее важным организациям.               — Я разберусь, когда вернусь. Уверена, тот же благотворитель снова выделит средства… а если нет, я найду другое решение. — Гермиона замолчала, задумавшись. — Зачем он вообще поехал в эту экспедицию?               Амина пожала плечами.       — Единственный, кто знает ответ, — это сам Драко. Я вовсе не требовала, чтобы он ехал: деньги уже были переведены на счёт экспедиции. Честно говоря, я сильно удивилась, когда он попросил место, учитывая, насколько изнурительным будет путь. Я, если честно, не думала, что он выдержит.               Гермиона подняла бровь.       — Но ты решила, что я выдержу.               — Да, потому что я знаю тебя. Мы вместе прошли через немало паршивых условий работы. Ты видела, как Драко одевается? Вряд ли этот человек знал, что такое тяжёлый день.               — Уверена, это не так.               Малфой прошёл через войну. Этого уже должно было быть достаточно, чтобы доказать, что он может многое вынести.               — Ну, посмотрим, — вздохнула Амина мечтательно. — В конце концов, он вообще выглядит так, будто умеет дарить такие объятия… такие, что жизнь меняется. Правда, сперва надо пробиться через его мрачное облако. Жаль, что он не на десяток-другой лет старше. И не женщина. — Амина прикусила губу и внимательно посмотрела на Гермиону. — Он всегда был таким красивым?               Гермиона попыталась ответить равнодушно, но потерпела неудачу.       — Честно говоря, не знаю. Я никогда не обращала внимания. Он всегда так выглядел.               — Так что же: он всегда был таким красивым или ты просто не замечала, что он красивый?               Гермиона вдруг ясно поняла, что всё это время Амина пыталась вызвать у неё конкретную реакцию.               — Я… я не знаю. То есть… — Гермиона запнулась, чувствуя, как к шее подступает жар. — В школе вокруг него всегда крутились девушки, так что, наверное… да? — Амина рассмеялась, и Гермиона метнула в неё подушку. — И как же к этому камню относится наш благотворитель?               — О, он ничего не знает, — быстро ответила Амина, выпрямляясь. — И знать не должен, Гермиона. Его имя стоит на всех бумагах, связанных с экспедицией, и он потребовал, чтобы всё было абсолютно легально и чисто. Использовать камень не запрещено, если оставаться в пределах этого региона. Но я его не зарегистрировала. Я верну его, как только мы закончим.               Гермионе было неловко от того, что всё это происходит без ведома Малфоя. Если он действительно так настаивал, чтобы экспедиция была максимально законной, причины тому вполне угадывались. Но при этом она вовсе не собиралась заводить первой разговор о камне и сталкиваться с гневом и яростью высокомерного блондина.               — Тогда зачем ты взяла его с собой? Это же Малфой, он по природе подозрителен ко всему. Он рано или поздно всё поймёт.               — Может быть. Но пока мы не углубились слишком далеко, я надеюсь, что он ничего не заметит, а потом уже будет поздно поворачивать назад и что-то менять. Я надеюсь, что он ничего не заметит. Честно говоря, я вообще не хотела, чтобы он ехал на рынок. Он сам напросился, а у меня не оказалось достаточно веской причины отказать. А потом и ты решила поехать, и это оказалось кстати. Мне просто нужен был способ отвлечь его внимание.               Гермиона закатила глаза.       — Давай уточним: в волшебном суке, полном тысяч древних безделушек и сотен людей со всего мира, ты решила, что именно я подхожу на роль отвлекающего фактора для такого, как Малфой.               — Более чем, — ухмыльнулась Амина и толкнула Гермиону ногой. — Он, кажется, не может отвести от тебя взгляд.               Гермиона почувствовала, как её щёки вспыхнули, и принялась чесать ногу, лишь бы отвлечься. В памяти всплыло ощущение жара его дыхания, смешивающегося с палящим воздухом дня, когда Малфой наклонился к ней.               Если ты хорошо попросишь, Грейнджер, — всё, что угодно.         Гермиона знала настоящую причину, почему Малфой всегда так сверлит её взглядом. Одно лишь присутствие Гермионы вызывало у него реакцию «бей или беги» — так же, как и у неё самой. Но то, что это было заметно и для других, делало всё только хуже: ведь они-то не знали ни их прошлого, ни его привычки хмуро смотреть на всех без повода. Они привлекали слишком много внимания, а последнее, чего ей хотелось, — это вопросов о том, чего она сама не понимала.               — Что делает этот камень?               Амина посмотрела на неё так, что стало ясно: разговор о Малфое и о том, как он смотрит на Гермиону, ещё не закончен. Затем Амина залезла в карман и бросила Гермионе какой-то предмет.       — Ты мне скажи.               Гермиона поймала его и взглянула. Ей понадобилась секунда, чтобы узнать камень. Она снова посмотрела на Амину.       — Это Ведьмин камень.               — Никогда не привыкну к тому, что ты всё знаешь.               — Зачем он тебе?               Гермиона поворачивает в руках серый камень. Ведьмин камень, также известный как змеиный камень, был размером с её ладонь с единственным отверстием посередине. За исключением нескольких зазубрин, поверхность была бархатисто-гладкой. Считалось, что камень рождается либо из слюны змей, сплетающихся вместе, либо из их черепа. Отверстие же в камне якобы образовывалось от бурения змеиным языком. Гермиона когда-то читала, что его магическая сила заключается в защите от зла и недугов. Больше всего ей была знакома способность камня выявлять ведьминские ловушки и магические маскировки, если смотреть сквозь отверстие в его центре. Одного прикосновения к камню оказалось достаточно, чтобы по рукам Гермионы пробежала дрожь.               Амина пожала плечами, забирая камень, когда Гермиона протянула его обратно. Она сунула его в карман так, будто это просто камень, подобранный с земли.               — Как я и сказала, Сафия купила один, когда вернулась. Думаю, перед смертью она планировала снова вернуться в пещеру.               — Ты думаешь, камень может указать дорогу к пещере из-за своих способностей к обнаружению?               — Нет, всё слишком просто и удобно. Камень может определять лишь магические свойства маскировки, созданные непосредственно волшебником или ведьмой. А мифическая природа самой пещеры строится именно на том, что её не коснулась рука человека — ни магического, ни обыкновенного.               — Но, если Сафия собиралась вернуться, возможно, она оставила там какой-то след, защитное или маскирующее заклинание, чтобы потом самой найти путь. И камень был нужен для этого, — предположила Гермиона, складывая воедино все знания об исследовательнице и её путешествии.                — Это если предположить, что она вообще нашла пещеру и хотела туда вернуться. Нет никакой уверенности, что она добралась до оазиса. И что вообще значит «просветление»? Мы ведь не знали, какая она была до поездки и какой стала после, кроме того факта, что, по мнению окружающих, она сошла с ума. Нет никакого способа понять, как выглядит человек, постигший просветление.               Гермиона задумчиво прикусила губу. Сафия аль-Джабар оставила после себя всего два дневника. Один о самой экспедиции, другой — о своей жизни. Несмотря на то, что она была известной волшебницей в русском обществе того времени, а её муж имел многочисленные связи на стороне, Сафия вела замкнутый образ жизни, и сведений о ней сохранилось крайне мало. Из тех материалов, что удалось собрать Гермионе, включая письма Сафии младшей сестре в Египет, написанные уже после путешествия, она знала, что изначальный состав экспедиции значительно сократился после несчастного случая в пустыне, а сама Сафия вернулась в Россию тяжело больной и подавленной.               Было трудно понять, связано ли состояние Сафии с изнурительным походом, ведь условия тогда были далеко не такими, как сейчас, или же это были первые симптомы болезни, которая вскоре приковала её к постели и в конце концов унесла жизнь в пожаре в её имении. Гермиона никак не могла объяснить, почему, несмотря на это, Сафия всё же стремилась вернуться в пещеру. И если она действительно нашла её в первый раз, означала ли болезнь признак просветления?               Слишком много вопросов оставались без ответа, слишком много недостающих связей, и беспокойная тоска разлилась по Гермионе.               В ту ночь, засыпая, она напомнила себе ещё раз просмотреть свои записи, письма Сафии и её дневник. Что-то важное ускользало, и, если им суждено было найти Кахиф аль-Нур, ей нужно было понять, что же именно.               Если он вообще существует.        

***

      Они проснулись на рассвете, чтобы отправиться дальше. Завтрак был съеден, палатки собраны.               Амина помахала Гермионе, указывая на джип, в котором та должна была ехать сегодня, и протянула пластиковый пакет с апельсинами и другими фруктами для дороги. Гермиона подтянула ремень сумки на плечах и развернулась, направляясь к машине.               И резко остановилась, увидев Малфоя возле машины. Он снова был одет весь в чёрное, его волосы, ещё влажные после душа, были зачёсаны назад. День выдался тёплым, с лёгким ветерком, и Гермиона подумала, неужели он взял с собой только чёрные рубашки и брюки. Очевидно, все вещи были высочайшего качества, каждая безупречная деталь, наверняка сшитая по его меркам. Гермиона подозревала, что у него несколько одинаковых комплектов одного и того же цвета. Это так типично для Малфоя носить что-то столь роскошное и непрактичное в экспедиции, что в груди у Гермионы разлилось тепло от предсказуемости его манер и утончённого вкуса.               Малфой разговаривал с водителем, и Гермиону неожиданно захватило осознание, что они обсуждают машину. Он повернулся к джипу, и всё, что она теперь видела, — это его спину. Скрестив руки на груди, Малфой натянул ткань рубашки на руках и широких плечах. Взгляд Гермионы скользнул от его плеч к рукам: ткань пролегала складками на рельефе его бицепсов, когда Малфой сцепил руки за спиной.               Её взгляд всё ещё был прикован к его рукам, и она невольно вспомнила слова Амины, задаваясь вопросом: а Малфой вообще умеет обниматься? Гермиона пыталась вспомнить, видела ли его когда-нибудь в объятиях с кем-то в Хогвартсе, но в памяти всплывали лишь смутные, размытые образы его компании. Иногда — небрежная рука на чьём-то плече, чаще всего принадлежавшем Пэнси. И хотя публичных проявлений внимания к девушкам с его стороны было множество, она не помнила, чтобы среди них были объятия. По правде говоря, в школе Гермиона просто никогда не обращала на него внимания, если он не строил из себя всезнайку или не докучал ей и её друзьям. Так что главный вопрос был: хорош ли он в этом?               Лучшие объятия в её жизни были от отца, но Гермиона подозревала, что дело было скорее в окружении родительских рук вокруг ребёнка, чем в том, что делает объятие «хорошим» по сути. В теории Рон должен был быть идеальным в объятиях. Высокий, крепкий, он выглядел так, будто мог подарить всеобъемлющее медвежье объятие, оставляющее тепло и чувство защищённости. На деле же для неё в этих объятиях чего-то не хватало. Он всегда наклонялся, чтобы обнять её, ведь макушка Гермионы доставала ему лишь до середины груди. Она тонула в мягкости его груди, а его руки сжимали её с такой силой, что вместо уюта появлялось чувство клаустрофобии. В его объятиях Гермиона чувствовала нехватку воздуха и головокружение. Но Рон вырос в семье, где все обнимаются, так что она легко поддавалась, когда он притягивал её к себе. Прикосновения были его способом выражать любовь.               Гарри был ужасен в своих объятиях. И всё только потому, что ему всегда было неловко проявлять физическую привязанность. Почти всегда именно Гермиона первой тянулась к нему, но уже через несколько секунд убирала руки, почувствовав, как он замирает в её объятиях.               Джон не обнимался. Но Гермиона всё же задавалась вопросом: как обнимается Малфой?               Наклонялся ли он, чтобы встретить тебя на полпути, или заключал в кольцо рук, сжимая так, что ты приподнималась на носки, чуть отрываясь от земли? Но при этом никогда не оставлял тебя в неустойчивости, всегда удерживал крепко. Гладил ли он спину во время объятий — вверх-вниз или кругами? Были ли его объятия слишком тесными, перекрывающими кислород, или он оставлял пространство, чтобы можно было прижаться щекой к изгибу его шеи или груди? Гермиона гадала, был ли он тем, кто подкрадывается тихо, когда ты занята делом, и вдруг обнимает сзади за талию и грудь. Притягивает к себе так, что тепло его груди разливается по твоей спине, а твоя фигура идеально ложится на гладкую, но крепкую поверхность его длинного тела.               Боже, ей нужно объятие. Нет, не так.               Ей нужно, чтобы её обняли.               Моргнув, Гермиона пришла в себя, когда Малфой потянул за штанину и присел возле колеса. Он указывал на какие-то отдельные части, а водитель замахал руками в воздухе, словно показывая вращение. Малфой кивнул и, поднявшись, направился к передней части джипа.               У Гермионы невольно наполнился рот слюной, и она с трудом сглотнула, наблюдая, как Малфой слушает инструкции водителя, а затем поднимает капот машины. Она часто заморгала, пытаясь осознать происходящее перед ней. Её словно приковало к этому странному зрелищу — Малфой, проявляющий интерес к чему-то настолько маггловскому. Но в конце концов, убеждала себя Гермиона, это вполне естественное любопытство для человека, прожившего жизнь в роскоши и с лёгким доступом ко всему.               Но не получалось ни отвести взгляд, ни сдвинуться с места. Да и куда было идти, если её полностью заворожило зрелище Малфоя, склонившегося над двигателем, с вытянутой вверх рукой, державшей капот. Одинокая светлая прядь упала на лицо. Жар разлился по груди, и Гермиона задержала дыхание, когда его рубашка слегка приподнялась. Её взгляд тут же метнулся туда, где мелькнул кусочек бледной, гладкой кожи…               И именно в этот момент он заметил её, застывшую и уставившуюся на него. Гермиона резко захлопнула рот. То, что она стояла с открытым ртом, как собака, едва не пускающая слюни, лишь усилило жар на её лице.               Лицо Малфоя мгновенно скривилось в гримасе, и на секунду Гермионе показалось, что он всё ещё злится из-за вчерашнего вечера. Но затем его взгляд резко опустился к её голым ногам, и ей пришлось мысленно напомнить себе дышать. Сегодня на ней были маггловские шорты. Сначала идея показалась удачной, ведь предстояло провести часы в тесной машине. Но выражение на лице Малфоя заставило Гермиону усомниться в выборе наряда, и тут же пришла ещё одна мысль: почему она вообще придаёт хоть малейшее значение тому, что Малфой думает о её одежде.               Малфой на мгновение поджал губы, его язык скользнул по внутренней стороне щеки. Но затем он отвернулся обратно к машине, и Гермиона с выдохом почувствовала, как к её ногам вернулась уверенность, и направилась к джипу.               Значит, ехать им предстояло вместе.               Ну и ладно.               Она вполне сможет выдержать шесть часов дороги рядом с ним. Ей доводилось переживать куда более тяжёлые путешествия — самое очевидное, конечно, то, когда они с Роном и Гарри бродили в поисках крестражей, таская с собой проклятый медальон, сводивший с ума всякого, кто к нему прикасался.               — Доброе утро, Малфой, — сказала Гермиона, боясь встретиться взглядом и молясь, чтобы лицо не выдало того, как ей стало жарко после того, как она откровенно пялилась на него. — Похоже, мы едем вместе.               — Очевидно, — протянул он, отойдя от капота и облокотившись на бок машины, скрестив руки на груди. Этот непринуждённый жест ещё сильнее подчёркивал его высокий, худощавый силуэт и натянутость ткани на груди.               Щёки Гермионы снова запылали, и она поспешно отвела взгляд. Сегодня земля под ногами оказалась на редкость занимательной.               Малфой посмотрел на неё с подозрением.       — Что с тобой, Грейнджер?               — Понятия не имею, о чём ты говоришь. А с тобой что? — её голос предательски сорвался на писк. Она открыла заднюю дверь, чтобы сесть внутрь. — То есть… ты в порядке? Всё хорошо, Малфой?               Он бросил на неё странный взгляд и уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг кто-то позвал его сзади. Малфой обернулся, и на лице его мелькнуло раздражение.               — Гермиона! — Она обернулась и увидела Тони, бегущего к ним. — Buongiorno, мисс Гермиона. Какое прекрасное утро!               — Доброе утро, Тони, — Гермиона одарила его вежливой улыбкой, когда он подошёл. Она бросила взгляд на Малфоя, который, как и следовало ожидать, хмурился. — Всё готово к поездке?               — Ах да, только что всё уладил, — улыбнулся Тони, наклоняясь к окну открытой двери. Гермиона потянулась закрыть её, но он придержал ладонью. Хмурый взгляд Малфоя превратился в обжигающий, когда тот заметил руку Тони на двери. — Путь будет долгим. Надо проследить, чтобы мы ехали в компании, которая скрасит время.               Гермиона снова вежливо улыбнулась и украдкой посмотрела на Малфоя. Тони задумчиво потер подбородок.       — У тебя ведь ещё остались истории, да? Может, поеду с вами, и ты расскажешь что-нибудь новое?               — Мест нет, — резко перебил Малфой, не дав Гермионе ответить. Он с силой захлопнул дверь прямо перед Тони, и Гермиона вздрогнула, едва успев убрать ноги с порога.               Места, разумеется, были. На самом деле в машине сидела только она одна. Гермиона подняла взгляд, чтобы злобно сверкнуть глазами на Малфоя, но тот упрямо сверлил Тони взглядом, сжимая челюсть.               Тони нахмурился, его взгляд скользнул по пустым сиденьям рядом с Гермионой.       — Похоже, места хватит и для меня. Может, я просто…               — Все места уже строго распределены, — Малфой посмотрел на него так, словно тот был назойливой мухой, которую он собирался прихлопнуть. — К сожалению.               Тони медленно повернулся к нему, будто только сейчас осознал, что Малфой всё это время стоит рядом.       — Понял, не проблема… Мистер Малфой, может, тогда я поменяюсь с Вами местами…               — Невозможно, — тут же отрезал Малфой. Он открыл дверцу переднего пассажирского сиденья и сел внутрь. — Ноги, — пояснил он через приоткрытую дверь. Его лицо изобразило жалкое подобие извинения, плечо дёрнулось в ленивом жесте. — Слишком длинные для остальных машин. Это единственная, где я могу сидеть.               Гермиона закатила глаза на это жалкое оправдание, когда он захлопнул дверь, окончательно поставив точку в этом разговоре. Да, у него длинные ноги, но вчера он провёл много часов в совершенно другой машине и никаких проблем тогда не возникало.               План рассадки вовсе не был чем-то неизменным. Это был лишь способ для Амины распределить людей так, чтобы по дороге обсудить с ними организационные детали поездки. И при всей решимости Малфоя не позволить Тони ехать с ними не существовало ровным счётом никакой необходимости самому оставаться в этой машине.               Раздражённая странным поведением Малфоя, Гермиона бросила Тони извиняющийся взгляд через опущенное окно. Тем временем остальные уже начали рассаживаться по машинам, заводя моторы.       — Извини, Тони. Может, в следующий раз?               Тони оторвал взгляд от Малфоя и тут же радостно улыбнулся ей.       — Да, конечно! Ловлю тебя на слове, мисс Гермиона.               Он подмигнул и направился к Амине. Гермиона повернулась на сиденье, задумчиво прикусив губу и буквально сверля взглядом спинку кресла Малфоя. Его голова почти касалась потолка машины, вынуждая сгибать шею, и он был так близко, что она могла бы протянуть руку и коснуться его волос. Провести пальцами по прядям, чтобы проверить, действительно ли они такие мягкие и шелковистые, какими кажутся.               Да, она могла бы это сделать. Если бы каким-то образом её стукнул бладжер и она потеряла здравый смысл вместе с инстинктом самосохранения.               Гермиона наблюдала, как сиденье скрипит под весом Малфоя, пока тот устраивал ноги, и понимала, что впереди ждёт самая длинная дорога в её жизни.               Машины выехали с пыльной дороги на асфальт. Двое других участников группы, Дана и Идрис, завели разговор между собой, а Гермиона достала из сумки работу из Министерства, которую нужно было разобрать.               Она то скрещивала, то распрямляла ноги, перетряхивала папку с подшитыми бумагами, закрывала её и снова открывала, пробегая глазами по уже выполненным записям. Мысли вязли, спотыкались, словно ткань, рвущаяся о гвоздь.               В конце концов Гермиона решила закрыть окно, когда ветер начал лезть ей в лицо, но на полпути передумала и снова его открыла без всякой видимой причины.               Но ручка вдруг стала издавать неприятный скрипучий звук при каждом обороте, и Гермиона почти физически ощутила, как все взгляды обратились к ней.               Она сразу же застыла. Сидела неподвижно, глядя строго вперёд, в коричневую ткань спинки переднего сиденья. Машина и без того казалась тесной, но теперь присутствие Малфоя ощущалось особенно остро. В этом и заключалась вся проблема: Гермиона ощущала его присутствие так ясно, словно он наваливался на неё всем телом, и больше не могла сосредоточиться ни на чём, кроме этого ощущения. Хуже всего было то, что аромат сандала и ванили, исходящий от него, наполнял машину, несмотря на распахнутые окна. Более того, ветер только усиливал его запах, и это могло довести её до безумия.               Малфой тоже почти не двигался, сиденье оставалось неестественно неподвижным, словно и ему — невероятно, но факт — было так же неуютно, как и ей. От этого Гермиону бросало в зудящую тревожность; необходимость разрезать этот тяжёлый воздух вдруг стала для неё вопросом выживания.               Вместо этого Гермиона снова скрестила ноги, повернувшись так, чтобы смотреть в окно. Прошептала извинение, когда локтем задела Дану, и виновато поджала ноги, устроив их в пространстве между спинкой кресла Малфоя и стенкой машины. Его рука покоилась у бедра, и её щиколотка оказалась так близко, что он мог бы просто протянуть руку и схватить её.               Она уставилась на его руку, будто ожидая, что Малфой это сделает. Его пальцы лишь дёрнулись один раз, и Гермиона отвернулась. Покачала головой, не веря самой себе.               Она теряет рассудок, и это только первый час пути.               Но тут раздался звук — Малфой опускал стекло. Гермиона подняла глаза и случайно встретилась с ним взглядом в его боковом зеркале. Его брови слегка сдвинулись, но он не отвёл глаз.               Гермиона поёрзала и поспешно вернулась к бумагам, чувствуя, как странное тепло расползается по её шее и лицу.               Она попыталась сосредоточиться на работе, делала вид, что оглядывается по салону, будто бы увлечена крышей машины над головой, облупленной краской на дверце рядом или разговорами спутников в дороге. Гермиона даже вставила пару замечаний о кустарниках, что они проезжали мимо, лишь бы разрядить неловкость — хотя трудно было понять, приносили ли её старания хоть какой-то результат.               Дана попросила бутылку воды, и Гермиона с готовностью кивнула — наконец-то можно было чем-то занять руки — и потянулась в сумку за запасной. Идрис попросил включить музыку, и вскоре из маленьких округлых динамиков на передней панели зазвучали мягкие удары барабанов в народной песне. Гермиона на миг закрыла глаза, позволяя этим ощущениям обволакивать её: солнцем наполненный воздух, плавное звучание чужого мира.               Его сущность, её присутствие.               Но расслабиться — даже притвориться — у Гермионы не получалось. Не тогда, когда она знала, куда может быть устремлён его взгляд.               На этот раз Гермиона прищурилась в зеркало, открыто бросая вызов, когда наконец поймала Малфоя на этом.               Это было негласным правилом: когда дело касалось Малфоя, она всегда должна была победить. Но какой бы ни была его причина смотреть в зеркало — поправить ли волосы, растрёпанные ветром, или просто случайный взгляд — всё это имело куда больше смысла, чем её собственные усилия делать то же самое.               Как ей оправдать это странное, почти отчаянное стремление тела убедиться, что он всё ещё здесь, рядом с ней, так далеко от дома? Убедиться, что это не воображение — то, как под хлопковой рубашкой перекатываются мышцы его спины?               И потому равновесие должно быть восстановлено. Квоффл всё ещё у неё в руках.               Когда Малфой отворачивается, делая вид, что его вдруг безмерно увлекли вентиляционные решётки, и начинает возиться с вентилятором, уголки губ Гермионы приподнимаются в самодовольной улыбке. Она ощущает себя победительницей, несмотря ни на что. Даже удаётся продвинуться на несколько страниц без отвлечений, голова ритмично покачивается в такт музыке, а улыбка не спадает ни на миг.               И всё же отрицать невозможно. Осознание, что он рядом, перекрывает всё остальное. Тихий, едва уловимый шорох пера, переворачивание страниц — звуки, что доносятся с его стороны, в её сознании звучат оглушительно, отвлекая снова и снова. Гермиона думает: а не прикрыть ли свой взгляд зевком, мимолётным скольжением глаз по дороге впереди и затем вправо, будто случайный поворот головы в тесном салоне.       Но притворяться оказалось вовсе не нужно, потому что Малфой теперь писал в своём блокноте, сосредоточенно уткнувшись в страницы. Гермиона чуть наклонила голову, чтобы рассмотреть получше, и заметила, как светлая прядь упала ему на лицо.               Она замерла.               Можно было признать: есть что-то трогательное в том, как Малфой с такой сосредоточенной серьёзностью погружается в работу с книгой — так же, как бывало на уроках зельеварения. Будучи единственным студентом, кто мог сравниться с ней в этом предмете, он нередко заставлял её украдкой бросать взгляды в его сторону: как продвигается его варка, использует ли он иной ингредиент или заклинание. И сейчас у него было то же выражение лица: узкая морщинка между бровями, зубы прикусывают уголок нижней губы.               Пришла ещё одна мысль: а что значит всё это для него? Неизвестный мир, где машина движется безо всякой магии, а музыка рождается из проигрывающего диска. Замкнутое пространство, которое приходится делить с другими. Роскошь «личного пространства» здесь недоступна, как и широкий спектр занятий, чтобы скоротать время.               Гермиона взглянула на него иначе, в этом контексте её взгляд немного смягчился, хотя упрямая нотка никуда не исчезла.               Малфой всё равно оставался заносчивым придурком.               Ветер из распахнутых окон трепал её волосы во все стороны, и она сдалась, собирая их в хвост. Именно в этот момент взгляд Малфоя скользнул к ней в зеркале.               Руки Гермионы всё ещё в волосах, а он хмурится, морщина между бровями углубляется, пока Малфой следит за её движениями. Серые глаза скользят вдоль её рук к ладоням и непослушным прядям, а потом встречаются с её взглядом. Его глаза вспыхивают, словно пытаясь что-то сказать.               Что? — ей хочется рявкнуть. — Используй слова.               Малфой не отводит взгляда, и Гермиона на миг замирает и, не понимая зачем, опускает руки. Волосы снова падают ей на плечи, кудри продолжают лезть в глаза. Она берёт пару прядей и заправляет их за ухо.               Гермиона не может понять, что промелькнуло на его лице. Но нахмуренность будто немного спала, и морщинка между бровями исчезла.               Становится не по себе от того, что Малфой продолжает смотреть на неё так прямо, так неподвижно через зеркало.               В этом есть что-то почти неприличное, почти вуайеристское: зеркало словно становится проводником между ними. Жар поднимается с низа живота к щекам. У неё кружится голова, будто она идёт по самому краю обрыва. Губы Малфоя чуть поднимаются, заметив её покрасневшее лицо, в ухмылке, будто он выиграл этот безмолвный раунд. Он приподнимает бровь, словно говоря: слишком легко.           Внезапно Гермиона ощутила прилив храбрости благодаря посреднику между ними. Она знала: у неё бы никогда не хватило смелости — гриффиндорка она или нет, — если бы не зеркало. И это могло показаться бессознательным жестом, но Гермиона делала его намеренно и хотела, чтобы Малфой понял это. Ей нужно было выиграть этот раунд.         Гермиона слышит собственное сердце, гулко бьющееся в ушах. Она сама не знает, что именно делает, пока её руки не начали двигаться, и отчаянно надеется, что не выглядит полной дурой.         Ей стоит остановиться, правда. Сохранить себя от унижения, если всё пойдёт не так. Но адреналин толкает её дальше. Ей нужно, чтобы эта фирменная ухмылка Малфоя хоть раз сорвалась.         Гермиона потянулась в пакет с фруктами и нащупала первое, что попалось под руку.         Красная клубника.         Гермиона сжимала ягоду так крепко, что та чудом не раздавилась. Она поднесла её к губам, и её руки задрожали, когда она слегка приоткрыла рот, зацепив нижнюю губу зубами. Держала её чуть дольше, чем нужно, и заметила, как его взгляд мгновенно метнулся к её губам. И тогда, предельно осторожно, она обвила губами кончик ягоды и мягко потянула её внутрь.               Малфой выглядел так, будто перестал дышать.               Клубника исчезла во рту слишком быстро, вместе со стеблем. Просто чудо, что Гермиона едва не подавилась, когда проглотила ягоду целиком, даже толком не разжевывая.               Но, должно быть, выглядело это так, словно она всё делает намеренно: его губы чуть приоткрылись, он моргнул дважды, когда Гермиона лениво хлопнула ресницами, а потом кончиком языка слизнула сок с нижней губы.               Его горло дёрнулось, когда он с трудом сглотнул. Челюсть напряглась, по щеке прошёл судорожный тик. С усилием Малфой оторвал взгляд от её губ и встретился с её глазами. Краснота ползла из-под воротника вверх по его шее.               Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Так внимательно, так намеренно — как никогда прежде.               Гермиона должна бы ужаснуться собственному поступку, если бы не увидела, какой эффект это произвело. Она начала улыбаться, едва не подпрыгнув на сиденье от осознания: Малфой взволнован.               Из-за неё.               Он выглядел ошарашенным: нахмурился, моргнул медленно, раскрыл рот, чтобы что-то возразить, но водитель обратился к нему. Малфой тут же резко повернул голову. Гермиона услышала, как водитель дважды повторил вопрос, и с мстительным удовольствием осознала, что Малфой пытается собраться.               Но её собственная челюсть отвисла, когда Малфой ответил, и тут до неё дошло: Малфой свободно говорит на арабском. Она остолбенела от этого открытия, её взгляд метался между двумя мужчинами, пока они разговаривали.               Гермиона подалась вперёд и грубо провела ладонью по своим шортам. Его арабский был неидеален, конечно. Явно слышался акцент, и Гермиона заметила места, где он запинался между словами. Но Малфой знал достаточно, чтобы поддерживать полноценный разговор, и это было впечатляюще. Она ощутила зависть, а в груди закипало раздражение.               Чёртов Малфой и его аристократические манеры.               Гермиона не могла поверить, что он превзошёл её знанием ещё одного языка, и раздражение от этого оказалось таким сильным, что она напрочь забыла об их маленькой игре. Ей вдруг стало интересно, что ещё скрывает Малфой за своей непроницаемой маской и какими ещё языками он способен её ошарашить. Даже его запинающийся арабский оставил её с мыслями о том, как его язык скользит по слогам, как он произносит каждую согласную и каждое слово.               Гермиона резко вдохнула и плотно сжала губы, заставив себя вернуться к работе.               Она нарочно игнорировала разговор, когда к беседе подключились Дана и Идрис, легко перескакивая с арабского на французский вместе с Малфоем, — от этого кружилась голова. В конце концов она вовсе перестала пытаться подслушивать.               И только когда машина взорвалась смехом, а она подняла глаза от абзаца, из которого не смогла прочитать ни одной строки, Гермиона поняла: это Малфой пошутил.               И все действительно нашли это смешным.               Взгляд резко метнулся к боковому зеркалу, и Гермиона закипела от злости из-за того, что её не посвятили в происходящее. Хотя она точно знала, что речь шла не о ней, ощущение было такое, будто она снова превратилась в кошку после оборотного зелья. Хотелось выкрикнуть, как невежливо шутить на другом языке в присутствии того, кто его не понимает, но рот плотно сомкнулся, когда Малфой в последний раз встретился с ней глазами.               Он приподнял бровь, на губах медленно расползлась ухмылка, когда он заметил её раздражение.               Смысл был кристально ясен.               Я победил.