Глава 8

      Я признала, что была неправа. И это изменило всё.       — Сафия аль-Джабар, 1915       Гермиона ошибалась насчёт Малфоя.               Ей всё чаще приходится признавать это, и очень странно быть в положении того, кто раз за разом оказывается неправ. И хотя к такому выводу Гермиона уже приходила несколько раз за эту поездку, больше всего её тревожит то, что это превратилось в закономерность. Словно каждое утро наблюдать как солнце встаёт на востоке и снова поражаться тому, что она живёт в мире, где золотой шар поднимается в небо, будто на нитях марионетки. Знание куда менее удивительно, чем видеть это воочию, и Гермиона вынуждена напоминать себе, что ничего страшного нет в том, чтобы быть потрясённой из-за Малфоя.               Теперь было известно, что, кроме его вечной мрачности и привычки сверлить злобным взглядом исключительно Гермиону, в Малфое нет ничего необычного. Но и ничего по-настоящему странного тоже. Он, как и все, встаёт на рассвете, чаще держится особняком и пишет в своём блокноте так, будто Малфой есть само перерождение Барда Бидля.               Но ошиблась в этот раз Гермиона в том, как Малфой ведёт себя с другими. Она была уверена, что Малфой будет сидеть в своей палатке большую часть дня, глядя свысока на любого, кто решится заговорить в его присутствии. Но даже если так он ведёт себя рядом с ней, теперь Гермиона уже не задерживает дыхание, когда кто-нибудь к нему подходит.               Она понимала, почему поначалу Малфой держался в стороне: есть уязвимость в том, чтобы открыться незнакомым людям, и если для Гермионы утешением стало то, что она никого здесь не знала, то для него это, вероятно, выглядело как уязвимость. Cдержанность с другими и привычка тихо уходить от громких разговоров никуда не делись, и Гермиона болезненно ясно ощущала, как это похоже на неё саму. Инстинктивная броня, что возникает при встрече с чужими. Собственная привычка Гермионы в конце дня уединяться, чтобы перевести дух. Или закрывать глаза посреди дня только для того, чтобы ничего не видеть и не чувствовать никакого раздражения.               Но Гермиона наблюдала за Малфоем достаточно внимательно, чтобы заметить, как часто к нему сами подходят другие, чтобы о чём-то поговорить, и как редко — но всё же бывает — он делает то же самое. Всё его тело меняется, когда Малфой разговаривает с кем-то. Он разворачивается прямо к собеседнику, взгляд почти не отрывается от лица. Его пронзительный взгляд способен заставить любого заёрзать, но именно это создаёт ощущение, что мир сужается только до вас двоих. Гермиона осознаёт притягательность разговоров с ним, желание дать ему что-то, что становится чем-то настоящим. Мысль о том, чтобы разделить с Малфоем что-то интимное — мгновение или беседу, — притягивает Гермиону к нему. И именно поэтому она на это никогда не решается.               Путешествие длилось уже несколько дней. Зелёные холмы сменялись суровыми, заснеженными горами, а затем превращались в сухие равнины с аргановыми и оливковыми деревьями. С другой стороны дороги открывался вид на бирюзовое, сверкающее побережье Атлантического океана, то исчезающее за горами и лесами, то вновь мелькающее между ними. Небо цвета индиго становилось коралловым, прежде чем окончательно раствориться во тьме.               Каким-то образом Гермиона всё время оказывалась в одной машине с Малфоем, несмотря на строгие правила рассадки, о которых он говорил Тони. Она подозревала, что тут замешана Амина, эта плутовка.               Сначала они менялись местами, но Гермиона знала, что заднее сиденье слишком тесное для его длинных ног, и потому уступала ему переднее. Странно было находиться так близко к нему в ограниченном пространстве, но она вовсе не возражала против этого негласного ритуала, что постепенно возник во время долгих переездов. Ей даже нравилось ощущение привычного ожидания, которое приходило с тем фактом, что они снова и снова оказывались вместе в одной машине.               Иногда они играют в их игру через зеркало — кто первым отведёт взгляд. Порой же Гермиона просто слушает, как Малфой разговаривает с остальными в машине, переходя с арабского на французский и изредка возвращаясь к английскому, когда снисходит до того, чтобы заметить её колкий взгляд. Сама Гермиона практикует французский с тем, кто оказывается рядом, думая, что проще продолжать учиться языку, в котором у неё есть хоть какая-то база. До Малфоя ей далеко, и это её задевает настолько, что заставляет учиться дальше. Но постепенно Гермиона начинает улавливать отдельные слова в том потоке его разговора с другими.               Иногда, когда Малфой ловит её на том, что она прислушивается или наклоняется ближе к его сиденью, чтобы разобрать сказанное, он начинает чётче проговаривать слова или добавляет жесты, чтобы подчеркнуть смысл. Гермиона не знает, делает ли он это нарочно ради неё, но это помогает, и она благодарна ему за это.               Так как они всегда оказывались в одной машине, случались моменты, когда Малфой говорил напрямую с Гермионой. Разговоры никогда не были длинными, и он никогда не начинал их первым. Но они всё же разговаривали — коротко, по делу и почти всегда заканчивали тем, что один сверлил другого взглядом. Гермиона знала: Малфой снисходит до этих слов лишь потому, что между ними есть барьер в виде его сиденья. Но она молча принимала всё, что он ей отдавал.               Разумеется, ни одна поездка не обходилась без ссоры между ними, что делало обстановку в машине неловкой для остальных — они каждый раз гадали, стоит вмешаться или нет. Гермиона старалась не опускаться до ребячества в этих перепалках, но казалось, что Малфой нарочно выбирает слова, которые наверняка её заденут.               Однажды они поссорились из-за открытого окна Малфоя: он отказывался закрыть его, хотя Гермиона жаловалась на летящую в неё пыль. Малфой заявил, что жара невыносимая, на что Гермиона огрызнулась: пусть сам тогда попробует сесть назад и проверит, насколько приятно дышать пылью. Он промолчал, и только после её резкого «Малфой!» закатил глаза и закрыл окно.               Скандал разгорелся и тогда, когда Малфой попытался отрегулировать своё сиденье, но «случайно» отодвинул его слишком далеко назад, зажав ей ноги. Гермиона закричала, чтобы он придвинул его вперёд, а он сухо заметил, что не знает, как это сделать. В ответ она вытянула ноги ещё дальше, в пространство между его сиденьем и стенкой машины.               Он оставил её в покое.               И потому Гермиона стала его игнорировать.               В какой-то момент пути воздух наполнился запахом жареного миндаля со специями, и Гермиона прижала руку к животу, чтобы он не заурчал. У неё ещё оставались апельсины — столько, что пальцы уже пропитались цитрусовым запахом, — но именно этот аромат пряностей вызывал у неё слюноотделение.               Откуда он вообще их достал? — раздражённо подумала Гермиона. Всё это время она была уверена, что у них у всех одинаковые закуски.               В боковое зеркало она видела, как Малфой копается в пластиковом пакете и закидывает в рот горсть орехов. Они с хрустом разламывались на зубах, и Гермиона делала вид, что этот звук не напоминает ей скрежет гвоздей по доске.               Столько уроков этикета, с досадой подумала Гермиона, и всё зря: теперь их эффект сводится к тому, чтобы сводить её с ума.               Остальные были слишком увлечены беседой, чтобы заметить, какое влияние Малфой на неё оказывает, и Гермиона поставила себе цель выглядеть столь же безразличной.               Возможно, она слишком уж старательно делала вид, что он для неё не существует, потому что именно в этот момент Малфой обернулся и нарочито громко предложил пакет всем в машине.               Дана и Идрис с благодарностью угостились. Когда Гермиона протянула руку, чтобы взять себе, её пальцы только коснулись края пакета, как в тот же миг Малфой дёрнул его вперёд, забрав к себе.               Рука так и застыла в воздухе. Рот Гермионы приоткрылся.               Малфой закинул в рот ещё горсть миндаля, стряхнул пальцы от остатков специй и снова принялся рыться на дне пакета, будто искал там золото.               Гермиона кипела.               Хруст миндаля становился, казалось, оглушительно громким.               Её спина выпрямилась. Стиснув зубы, она нарочно начала выбивать подошвой по стенке машины раздражающий ритм. Каждый удар заставлял его сиденье дрожать.               Рыться в пакете он перестал. Гермиона продолжала.               Тук, тук-тук-тук, тук-тук, тук… тук… тук-тук-тук.               Малфой сверкнул на неё глазами через зеркало, и Гермиона в ответ вызывающе приподняла бровь.               Тук, тук… тук-тук-тук-тук-тук.               Когда Малфой отвернулся, стиснув челюсть, Гермиона торжествующе откинулась на спинку сиденья и с вытянутыми ногами вернулась к книге.               Она перелистывала страницы с преувеличенным шорохом, достаточно громко, чтобы он слышал, и вдруг ощутила что-то, скользнувшее по её коже. Лёгкий вздох сорвался с её губ, когда на щиколотке сомкнулись бледные пальцы.               На ней были шорты, и кожа оказалась открытой для его прикосновения. Его ладонь была гладкой, если не считать мозолей в тех местах, где он держал палочку. Удивительно — в тех же местах, что и у неё.               Её взгляд тут же метнулся в зеркало, где Малфой смотрел на неё испытующе.               Гермиона сузила глаза и попыталась выдернуть ногу. Но он удержал её и мягко потянул обратно.               Гермиона застыла, замерла вся.               Губы Малфоя дрогнули, когда он встретился с ней взглядом, и хватка на её щиколотке усилилась.               Ну и что теперь? — бросал вызов его взгляд.               И правда, что теперь?               Она могла продолжить «войну» второй ногой или резко вырвать зажатую. Его хватка была вовсе не крепкой — скорее, он провоцировал её, дразнил, подталкивал к тому, чтобы она вышла из себя.               Гермиона не сделала ни того, ни другого.               Ну давай, — был её безмолвный ответ. — Что ещё у тебя есть?               Выражение его лица намекало, что ей и не снилось.               Но Малфой отпустил. И отсутствие его прикосновения она ощутила сразу, болезненно.               Гермиона с трудом сглотнула. Собрав всю волю, она спокойно убрала ноги из-за его сиденья и снова уткнулась в книгу. Пальцы дрожали, теребя край страницы — единственная улика прикосновения, что всё ещё жило на её коже.               Через несколько мгновений — слишком долгих и слишком коротких — сверху, через сиденье к ней протянулся пакет с жареным миндалём.               Оливковая ветвь.               Гермиона уставилась в книгу и не видела букв. Пакет ждал перед ней.               Она не двигалась.               Малфой ждал терпеливо.               Мгновение. Другое. И тогда…               Не поднимая глаз, Гермиона запустила руку в пакет и вытащила горсть орехов.               Пакет исчез и пластик зашуршал: Малфой взял себе тоже.               Щёки горели, а Гермиона жевала молча, даже не чувствуя пряностей, которых так жаждала. И что хуже всего, даже не глядя в боковое зеркало, она знала: на его губах наверняка играет довольная улыбка. Подтверждать это она не решилась.               До конца поездки Гермиона так и не подняла взгляд.        

***

      Чистая ярость хлынула по венам Гермионы.               Её руки дрожали, сжимая законопроект, и она так сильно прикусила внутреннюю сторону губы, что почувствовала вкус металла. Её взгляд скользил по резким красным линиям, перечёркивающим белоснежный пергамент, и, перевернув страницу, она увидела новые беспорядочные штрихи, разрывающие случайные слова и предложения.               Она допустила ошибку, отдав черновик законопроекта Малфою.               О чём, чёрт возьми, она думала?               Несомненно, это было крайне досадное упущение с её стороны, но правда заключалась в том, что Гермиона оказалась сбита с толку тем, что произошло между ними в машине… чем бы это ни было, и почему-то решила, что разумно будет спросить его мнение о её проекте. Может, Гермиона дала Малфою текст просто потому, что хотела с ним поговорить и подумала, что предлог в виде законопроекта гарантирует хоть какой-то ответ. Однако она уверяла себя, что для неё важно довести всё до совершенства ради Невилла, и в прошлый раз, когда они это обсуждали, Малфой вроде бы согласился с её позицией. Теоретически, это казалось неплохой идеей, учитывая его богатый опыт в… бизнесе? финансах? зарабатывании денег?               Гермиона понятия не имела, чем именно Малфой занимается, но, очевидно, он явно управлял какими-то делами, и, судя по его вопиющему богатству, справлялся с этим весьма неплохо.               Она ожидала похвалы о том, как прекрасно написан её законопроект, какие блистательные мысли она туда вложила. Но, разумеется, Гермиона ошиблась. И хотя она определённо собиралась убить Малфоя, сперва ей предстояло накричать на него.               Окинув взглядом лагерь в поисках Малфоя, она сразу же нашла его — его волосы горели, как факел. Он снова склонился над блокнотом, пальцы небрежно скользили по страницам. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться: всё-таки она взрослый человек, умеющий решать конфликты. И направилась к нему.               Она с размаху шлёпнула папку на его блокнот, возможно, чуть сильнее, чем следовало.       — Что, чёрт возьми, это такое, Малфой?               Он нарочно сделал паузу. Потом медленно поднял голову и встретил её взгляд из-под светлых ресниц. Вид у него был до омерзения скучающий, словно он заранее знал, что она придёт кричать, и разочаровался, что всё произошло именно так. Он шумно выдохнул, закрыл блокнот и двумя пальцами поднял её бумаги.               Глаза лениво скользнули по страницам.       — Полагаю, это была твоя попытка написать законопроект.               Гермиона убьёт его. И сделает это собственными руками.               — Это не попытка, Малфой. Это и есть законопроект.               — Тогда, выходит, моя помощь тебе вовсе не требуется.               — Правда? А это что такое? — она ткнула пальцем в слово, где он зачеркнул «незаконно». — И какой в этом смысл?               — Я бы использовал другое слово.               Гермиона скрестила руки.       — Например?               — Запрещено.               — Это то же самое, что «незаконно».               — Всего лишь предложение, Грейнджер. — Он небрежно провёл рукой по волосам, кольцо на пальце поймало солнечный блик. Большой палец оставил тёмное пятно от чернил у его брови. Рука Гермионы дёрнулась, и она спрятала её за спину.               Она заставила себя вновь взглянуть ему в глаза.       — Я просила тебя отнестись к этому серьёзно.               Малфой посмотрел на неё пустым взглядом.       — Я так и сделал.               Гермиона перелистнула страницу.       — Здесь ты просто поставил один вопросительный знак.               — Недостаточно.               — Чего именно?               — Я же не могу всё сделать за тебя, Грейнджер.               —  Малфой!               — Честное слово, ещё слишком рано для Безумной Грейнджер…               — Безумной… что?               Малфой махнул на неё рукой, будто этого достаточно.       — Ну, Безумная Грейнджер. У тебя появляется такое выражение лица… — он распахнул глаза, что, как она предположила, было пародией на неё, и Гермиона мгновенно нахмурилась, — …каждый раз, когда что-то идёт не по-твоему. Глаза становятся дикими, рот дёргается, и ты начинаешь что-то шептать себе под нос. И, клянусь, волосы у тебя становятся ещё более дикими, чем обычно. — Он сделал паузу, будто углубившись в воспоминания. — Помню, в Большом зале становилось очень опасно, когда ты срывалась. В такие моменты я даже сочувствовал Уизли.               Не было никакой Безумной Грейнджер.               Гермиона не могла даже осознать, что Малфой вообще обращал на неё столько внимания, чтобы приписывать ей целый отдельный поведенческий тип. Иногда, да, она могла немного перегнуть палку. Но это было только потому, что чаще всего оказывалась окружена идиотами, Роном и Гарри, и по какой-то причине всегда брала на себя обязанность исправлять их или поправлять, когда они несли очередную чушь. Но она никогда не становилась безумной.               Или становилась?               Она фыркнула, лицо исказило в возмущении.       — Я не становлюсь Безумной Грейнджер.               — Все знают, что становишься, — просто отвечает он и вытягивает ноги ещё дальше. — Это взгляд, который обещает убийство. Почти… сумасшедший.               — Сумасшедший, — ровно повторяет она.               — На грани безумия.               — Отлично, мы закончили, — она тянется забрать бумаги, но Малфой кладёт ладонь сверху, останавливая её.               — Слушай, ты сама просила о помощи, и я её дал. Не моя вина, что ты не умеешь принимать конструктивную критику.               Её челюсть отвисает.       — Я умею принимать критику, Малфой.               Он закатывает глаза.       — Когда ты вообще позволяла кому-то сказать, что ты не права?               — Потому что чаще всего я права, — парирует Гермиона.               — Когда я вспоминаю Хогвартс, каждое воспоминание сопровождается назойливым писком, и только спустя время я понял — это ты отчитываешь какого-нибудь бедолагу о том, нужно ли в зелье сделать два, или два с половиной оборота. — Малфой наклоняет голову, игнорируя её ошеломлённый вид. В глазах мелькает насмешка, и он словно погружается в размышления. — Интересно, что делает тебя такой? Это потому что ты так отчаянно жаждешь внешнего одобрения, что любая критика тут же обрушивает твою самооценку, и тогда твоей единственной защитой остаётся включать Безумную Грейнджер?               Гермиона уставилась на него, разинув рот.       — Да как ты смеешь…               — Может, это потому, что ты единственный ребёнок и не умеешь слушать ничего, что не подтверждает твою исключительность…               — О, уж ты-то должен знать об этом не меньше, — прошипела она. Лицо её, без сомнения, раскраснелось от ярости. — Ты тоже единственный ребёнок, Малфой.               Он отмахнулся, и её челюсть отвисла ещё сильнее от такого жеста.       — У меня склонность к другому.               — Например, к бесконечной и утомительной драматичности, от которой всем приходится страдать, если ты вдруг не получаешь желаемое?               — Иногда во сне ты являешься мне, окутанная мраком, как зловещая ведьма, и шепчешь в ухо одно и то же, пока я окончательно не схожу с ума… Я же говорила.               Гермиона склонила голову набок.       — Так значит я тебе снюсь.               Повисло напряжённое молчание, воздух сгустился.               Малфой растерянно глянул на неё, а Гермиона встретила его взгляд так, будто говорила: ну, и?               Это должно было быть лёгким замечанием, простой ответ на его выпад, но Гермиона заметила, как Малфой чуть дрогнул, и это заставило её замереть. Неужели он и вправду видит её во сне? Она несколько раз моргнула, не зная, что и думать об этом открытии.               Но он прочистил горло и продолжил, быстро натянув маску безразличия.       — Я не говорю, что твоя работа плоха…               — Я знаю, что она не плоха.               — …но есть некоторые детали, над которыми стоило бы поработать, чтобы текст выглядел лучше.               Малфой откинулся на спинку стула и встретил её взгляд. Ждал возражений.               Как будто она не застала его секунду назад в странный момент. Как будто кончики его ушей, покрасневшие до предела, не имели к ней никакого отношения и Малфой полностью контролировал ситуацию только потому, что нашёл изъяны в её работе, которых она сама не заметила.               Гермиона прекрасно понимает, что, обратившись к нему за помощью, она тем самым согласилась на критику. И это не ново для неё — правки Амины к её книгам и исследовательским работам Гермиона принимала с радостью. Но по какой-то причине именно правки Малфоя доводят её до крайности. Может быть, дело в первом впечатлении, в этих алых росчерках, будто вся работа должна быть выброшена и переписана заново. А такого с её трудами не случалось никогда.               Но Гермиона также может признать, пусть и только самой себе, что причина скорее в другом: на этот раз Малфой, возможно, объективно прав, а она ошиблась. И её это так задевает только потому, что она знает, что он умен. В учёбе они всегда шли нога в ногу, и, если теперь он обходит её в чём-то, значит, он лучше, умнее в том, в чём она не дотягивает. А это было хуже, чем ошибиться в его характере или в том, любит ли он разговаривать с людьми.               И всё-таки ей это нужно. Ради Невилла.               Гермиона сжала челюсти и поджала губы.       — Например?               — Хм?               Конечно, он не собирался облегчать ей задачу.               — Ты сказал, что есть вещи, которые сделают законопроект лучше. Но всё, что ты сделал — это зачеркнул слова и наставил вопросительных знаков. Так что скажи, что именно, по-твоему, я должна исправить, потому что у меня складывается впечатление, что ты специально оставил туманные замечания, чтобы я пришла и спросила у тебя, в чём я ошиблась.               Губы Малфоя дрогнули, будто он сдерживал улыбку, подтверждая её правоту.               Невыносимый придурок.               — Значит, ты хочешь, чтобы я…               Гермиона одарила его уничтожающим взглядом.       — Не заставляй меня просить дважды, Малфой.               Малфой ещё мгновение изучал её, затем коротко кивнул.       — Ладно.       Он перелистнул страницы, отыскивая нужный абзац. Гермиона шагнула ближе и наклонилась. В ту же секунду её накрыл запах ванили, и она с трудом сглотнула, перекидывая волосы через плечо. Те тотчас упали обратно, слегка задевая страницу, и она снова откинула их, лишь бы отвлечься от аромата.               Между ними повисла пауза, когда она подошла ближе, и Малфой заметно напрягся — то ли из-за их близости, то ли из-за её бесконечной борьбы с волосами. Когда пряди наконец остались за её плечом и Гермиона перестала дёргаться, он прочистил горло и продолжил:               — Вот здесь ты упомянула остановку проекта, но ты не учла, что спрос на Капкан останется. Ты правда думаешь, если прекратить только это распространение, их не посадят в другом месте?               — Разумеется, нет, — буднично ответила Гермиона, поднимая на него глаза. Малфой упрямо не отрывал взгляда от страницы, но на таком расстоянии она могла оценить, как блестят его волосы на солнце. Интересно, какой шампунь он использует, чтобы они были такими объёмными и послушными. Это шампунь с запахом ванили? — Остановка одного проекта не остановит всю фармацевтическую индустрию. Я упомянула полное прекращение всех текущих и будущих проектов. Я надеюсь, что огласка в СМИ остановит их окончательно.               — Никакой огласки не будет, — отрезал он. — СМИ не интересуются законопроектами, решёнными за закрытыми дверями. Чтобы это не повторилось, должны быть последствия: повышение затрат и снижение прибыли. Или какой-то стимул, который гарантирует, что проект не просто переместится в другую территорию.               — Я потребую выплатить компенсацию за ущерб территории хинслувидов, — пробормотала Гермиона, раздражённо откидывая упавшие снова волосы и отступая назад. Малфой выдохнул. — Какой ещё может быть стимул?               — Можно потребовать построить тепличную фабрику, достаточно большую, чтобы выращивать и собирать растение. Ведь проблема не в самом Капкане, а в том, как его добывают.               — Тепличную фабрику? — Гермиона рассмеялась недоверчиво. — Невиллу с трудом удалось собрать группу из четырёх человек, включая меня. Министерство не станет выделять на это ресурсы. Я даже не знаю… у кого вообще найдутся деньги на целую фабрику?               — У меня, — ответил Малфой.               Её глаза метнулись к его лицу, рот приоткрылся от удивления. Она была уверена, что ослышалась.       — У тебя?               Малфой безразлично пожал плечами.       — У меня есть деньги.               — Я знаю, что есть, — покачала Гермиона головой, не понимая. — Но зачем бы тебе это делать?               — Тебе нужна помощь, — осторожно произнёс он.               — Ага, конечно.               Он посмотрел на неё странным взглядом, голос стал резким:       — Почему ты не веришь, что если бы ты попросила, я бы…               — Просто назови настоящую причину, Малфой, — нетерпеливо перебила она.               — Этой причины достаточно, Грейнджер. — Он отвёл взгляд, язык упёрся в щёку. Коротко качнул головой, словно отвечая чему-то внутри себя, и снова посмотрел на неё. — Это прибыльный бизнес с хорошими перспективами. Я, естественно, захотел бы процент акций и место в совете директоров.               И тут всё вернулось на свои места. Гермиона замолчала, обдумывая это новое предложение.       — Я… я не знаю. Мне нужно поговорить с Невиллом и составить план…               — Делай, что считаешь нужным. Но это укрепит законопроект, — сказал он, внимательно её разглядывая. Она кивнула рассеянно.               Малфой был прав, и, хотя она не до конца понимала его мотивы, нужно было решить, как обсудить это с Невиллом. Это действительно могло бы им помочь.               Малфой продолжил объяснять, в каких местах законопроект можно улучшить, и Гермиона старалась внимательно слушать, кивать в знак согласия, иногда прикусывая язык, чтобы не спорить по пустякам.               — Видишь, это было не так уж сложно, — сказал он, закончив последний пункт.               — Что именно?               — Принимать критику, — пояснил он, чуть пожав плечом. В голосе зазвенела лёгкая, почти непривычная интонация, отчего она подняла на него взгляд. — Уверен, с практикой ты станешь куда более восприимчивой к замечаниям в адрес своей работы.               — Никакой практики не будет, потому что больше не будет возможностей для твоих замечаний, Малфой.               Его глаза блеснули от её нарастающего гнева, и голос стал ниже:       — Нам предстоит долгий путь вместе, Грейнджер. Так что если почувствуешь, что нужно как-то избавиться от этого напряжения…               — Я не напряжена, — процедила она.               — …гнева и накричать на кого-то, можешь сорваться на мне. Я понимаю потребность в разрядке.       Он откинулся на спинку и ждал.               Он тебя провоцирует, Гермиона. Не поддавайся.               — На твоём месте я была бы поосторожнее с такими предложениями. — Она наклонила голову, встречаясь с его глазами. Малфой лишь усмехнулся в ответ. — Что бы я с тобой ни сделала, скажем так, это не будет так легко обратимо, как раньше. За эти годы я выучила несколько замечательных заклинаний, которые мне не терпится опробовать. — Гермиона выпрямилась и скрестила руки на груди. — Уверяю тебя, я уже не та, что прежде, Малфой.               Серебристые глаза Малфоя пронзили её, и она замялась, вдруг почувствовав себя обнажённой и потерянной. Она старалась не ёрзать, пока его взгляд медленно скользил от лица к волосам, упавшим на плечи, потом к шее и ключицам. На ней была рубашка с воротником, открытая кожа едва виднелась, но каждый его взгляд оставлял жгучие уколы на коже. Гермиона усилием удержала руки скрещёнными, не позволяя себе сдёрнуть пылающую кожу, которая будто принадлежала не ей.               Наконец, Малфой снова поднял глаза, и ей стоило огромных усилий не вздрогнуть от льда, что в них таился.               — Поверь, Грейнджер, — тихо сказал он. — Я это вижу.               То, как он это произнёс, заставило сердце Гермионы споткнуться.               Фраза, которая по сути ничего не значила, и в то же время явно что-то значила для него.               Она открыла рот, чтобы ответить — ведь между ними ещё не установилось равновесие, и ей нужно было сказать что-то острое, что-то, что собьёт его с толку. Любые слова, лишь бы избавиться от этого ощущения зыбкости и вернуть себе преимущество. Но всё, о чём она могла думать, — это о том, как блестят его волосы, и что от него пахнет ванилью, теплом и чем-то родным.               Её рот захлопнулся, она с трудом сглотнула ком в горле. Малфой поднял бровь, глядя на неё в ожидание, и ей до безумия захотелось большим пальцем пригладить эту самую бровь.               — У тебя чернила на лице, — выдала она наконец, вырывая у него законопроект. Но прозвучало это слишком слабо, и она тут же развернулась, прежде чем он успел бы самодовольно усмехнуться или что-то добавить.               Она прижала свитки к груди, лицо её горело от чего-то нового, слишком опасного, чтобы решиться это хоть как-то назвать.       

***

      Драко Малфой играет грязно.               Сейчас Гермиона выигрывает в их игре через зеркало, у которой нет ни смысла, ни финала. Но она должна была знать, что это не продлится долго. На самом деле это её вина — не стоило терять бдительность и позволять маленьким победам в дороге вскружить себе голову. Гермиона должна была понимать, что у Малфоя припрятана козырная карта. И лишь вопрос времени, когда он пустит её в ход.               В полдень они остановились на обед. На равнине, где группа решила передохнуть, поставили несколько палаток. Пообедав, Гермиона решила уединиться в тихой палатке, чтобы вернуться к дневнику Сафии.               И, разумеется, Малфой был уже там. Его длинные ноги вытянуты и скрещены в щиколотках. На нём тёмные брюки и светлая, идеально сидящая серая рубашка. В одной руке он держит свой блокнот, а другой тянется к тарелке с апельсинами.               Её апельсинами.               Теми самыми, которые она просила Амину закупить на нескольких остановках. Теми самыми, которые она весь день ищет как безумная, потому что после долгой дороги под палящим солнцем ей нужен был только один апельсин. Теми самыми, про которые она прямо спросила Малфоя, не видел ли он их где-нибудь, а он бросил на неё раздражённый взгляд и сказал: «Нет».               Кровь в её жилах закипает, язык сам скользит по зубам, а взгляд обрушивается на Малфоя с такой силой, что сам ад побледнел бы на этом фоне.               Каждый день Малфой делает её жизнь невыносимой. Но сейчас он зашёл слишком далеко.               Это были её апельсины.               Она была готова подойти, вырвать у него свои апельсины и отругать за то, что взял без спроса… но нет. Не сегодня. Она отказывается включать «Безумную Грейнджер» из-за апельсинов и подтверждать его правоту.               Вместо этого Гермиона целеустремлённо идёт к плетённому креслу напротив него. Следит за тем, чтобы ни разу не взглянуть на Малфоя, чтобы он не решил, что она пришла в палатку специально к нему. Но Гермиона ощущает его взгляд с той самой секунды, как вошла: он провожает каждый её шаг, словно змея, выжидающая момент для нападения. Под жаром его взгляда шаг немного сбивается, но Гермиона только крепче сжимает челюсть и поднимает подбородок. Старается сесть в кресло как можно непринуждённее и спокойнее, устраивается поудобнее и закидывает ногу на ногу.               Она роется в своей бисерной сумке и достаёт дневник под его всё ещё прикованным взглядом. Она делает вид, что не замечает этого, открывает случайную страницу, которую уже читала, и погружается в чтение.               Но Малфой всё ещё смотрит, если судить по обжигающим дырам в затылке.               Гермиона вскидывает голову и раздражённо вздыхает. Их взгляды встречаются, а дневник уже заброшен на коленях.               Лицо Малфоя пустое, но глаза явно бросают вызов. Он переводит взгляд на апельсины, а потом снова на неё, и Гермиона сверкает глазами, потому что очевидно, что он прекрасно понимает, отчего она злится, и это лишь забавляет его.               Он закрывает блокнот и кладёт на него сцепленные в замок руки.               Что ж, ладно.               Если Малфой хочет повысить ставки в этой игре — так тому и быть. Впервые они играют без бокового зеркала или преграды в виде сиденья, и Гермиона прищуривает глаза, направляя свою злость в решимость.               Они смотрят друг на друга пять секунд. Десять. Пятнадцать. Её взгляд не дрогнул, но тут Малфой слегка шевелит руками — пальцы касаются кожуры апельсина, а губы дёргаются вверх.               И вот тогда Гермиона начинает проигрывать.               Серебристые глаза не отрываются ни на миг от её карих. Гермиона пытается удержать взгляд, но слишком остро ощущает, как его пальцы ласкают фрукт у него на коленях. Следовало догадаться, что Малфой просто так не оставит эпизод с клубникой — он всегда отвечает тем же. Дневник в её руках скрипит под натиском пальцев, побелевших от напряжения.               То, как двигаются его пальцы, — это незаконно.               Длинные, бледные пальцы медленно перекатывают апельсин, надавливая на поверхность, будто выискивают слабое место. Апельсин замирает в его ладони, и указательный палец скользит снизу вверх к углублению на верхушке. Щёки Гермионы мгновенно заливает жар, но она прикусывает изнутри губу, чтобы не отвернуться.               Он вонзает палец в плод и медленно снимает кожуру одним плавным, отточенным движением.               Затем два тонких пальца разламывают дольку, и дыхание Гермионы сбивается, когда она видит, как, залитые соком, они подносят её к его губам.               Не отрывая взгляда от неё, Малфой чуть раздвигает губы, позволяя языку скользнуть за каплей сока, стекающей по руке, вдоль изгибов апельсина. Язык поднимается обратно по оставленной дорожке, а затем он засовывает целую дольку в рот. Челюсть напрягается, движение намеренно замедлено, и сок стекает, увлажняя нижнюю губу. И Малфой, чтоб его, только ухмыляется, когда кончиком языка проводит вдоль этой губы, стирая следы влажным движением.               Боже, да она, должно быть, выглядела полной дурой со своей клубникой, если он вот так ест апельсины.               Гермиона сглатывает в тот же миг, что и Малфой, и жар поднимается от груди вверх, обвивая шею.               В отчаянной попытке обрести хоть какое-то спасение её взгляд отрывается от его губ и начинает изучать его лицо.               И вся эта сцена с апельсином лишь подчеркнула его черты: Гермиона вдруг замечает, как светлая прядь волос мягко, в идеальной небрежности падает на лоб. Как у корней волосы всё ещё взъерошены после того, как он провёл по ним рукой — то ли в раздражении, то ли по привычке. Его светлые ресницы мягко касаются кожи при каждом моргании, и голос в её голове болезненно шипит от зависти — ну почему они такие длинные? Стоит ему открыть глаза, и ресницы касаются бровей.               В уголках его глаз мелькает лёгкое напряжение, и серебро в них становится ярче. Гермиона слишком далеко, чтобы рассмотреть каждую деталь, но знает: солнечный свет падает под углом, и в нём глаза сияют особенно ясно. Чистое серебро, если не считать разброс бледно-серых крапинок, что вспыхивают время от времени. Она знает это потому, что уже видела, как солнечные блики играли в его глазах, пока он был увлечён чем-то другим, и удивлялась множеству оттенков только в них одних.               Её взгляд скользит к его изящному, длинному носу, линию которого так и тянет очертить пальцем, почувствовать, как он переходит в безупречно очерченный кончик. Гермиона замечает, что тьма под его глазами слегка рассеялась с того момента, как она впервые увидела его в отеле, и ей любопытно, значит ли это, что теперь он спит лучше. Но хотя синеватые тени под глазами ослабли, тени под резко очерченными скулами и вдоль челюсти, напротив, только усилились.               Солнечные лучи ложатся на его лицо, и по скулам, по линии носа проступает лёгкий румянец. Она думает, что это придаёт ему здоровое сияние — полная противоположность тому мрачному и измождённому виду, к которому он обычно прибегает.               Взгляд скользит к его губам, когда те приоткрываются. Теперь, после апельсина, они стали насыщенно-алыми, и Гермиона видит, как изгибается идеальная дуга посередине, переходящая в мягкую полноту по краям. Нежность губ резко контрастирует с острыми чертами лица, но Гермиона думает, что именно так и должно быть: ведь если представить себе, что такое идеальная архитектура, то это она и есть.                Гермиона осознает, насколько Малфой красив.               Не то чтобы это было открытием — скорее, понимание того, что она и так знала. Гермиона была вынуждена признать, что Малфой был привлекательным, когда замечала толпы девушек, и не только из Слизерина, крутящихся вокруг него в Хогвартсе.               Своё собственное мнение она впервые сформировала не сразу, а лишь когда услышала, как Лаванда шёпотом делилась с сёстрами Патил за ужином на четвёртом курсе, рассуждая о том, что «быть самодовольным и богатым ублюдком» обязательно означает, что он должен хорошо целоваться. Это было как раз в преддверии Святочного бала, и девчонки тогда наперебой обсуждали, кто из мальчишек красив и так же хорошо целуется. Гермиона хотела было закатить глаза и резко заметить, что есть дела поважнее — например, то, что Гарри едва не погиб на первом задании, — но почему-то задержалась и посмотрела через зал туда, где Малфой сидел рядом с Блейзом и Паркинсон.               В тот год мальчики переживали переходный возраст, и казалось, что все её одноклассники решили отрастить волосы, будто это могло отвлечь девочек от странных изменений в их голосах. И хотя она умоляла Гарри и Рона позволить ей подстричь их, глядя на Малфоя, она подумала, что к нему с ножницами лучше не подходить. Его волосы были достаточно длинными, завивались у ушей, и он порой резко дёргал головой, чтобы убрать пряди с лица. Ей захотелось провести рукой по этим волосам — мысль была настолько ошеломляющая, что она вздрогнула.               Малфой наклонился и сказал что-то Паркинсон с лукавой улыбкой и — теперь уже знакомой — приподнятой бровью, от чего та залилась румянцем, а Гермионе пришлось отвернуться, чувствуя, как щёки пылают, словно это ей он что-то шепнул на ушко. До конца ужина она не могла перестать думать, каково это быть в центре внимания такого человека, услышать от него слова, касающиеся чего-то иного, кроме её крови. Малфой был красив, объективно красив, но Гарри тогда нуждался в её помощи с Турниром, Рон вёл себя как последний осёл на Балу, да и это был Драко, чёртов Малфой, так что со временем Гермиона отбросила те мысли и с головой ушла в то, чего требовали от неё друзья.               Теперь ей любопытно, от кого Малфой унаследовал свои черты. Люциуса и Нарциссу Гермиона видела всего несколько раз, и каждая встреча оставила тяжёлый след. И всё же, её воспоминания о тех моментах, омрачённых войной, теперь дают возможность признать: они были двумя людьми, которые уравновешивали друг друга — и характером, и красотой.               Светлые брови хмурятся, и Малфой откладывает апельсин, заметив, что Гермиона больше не просто наблюдает за ним, а действительно смотрит.               На миг он теряется, застигнутый в тени чужого взгляда.               Но вскоре его пальцы снова возвращаются к апельсину, разламывают дольку, и Гермионе не остаётся ничего иного, как отвернуться, пылая. Краешек его губ поднимается выше, и она понимает, что Малфой знает: на этот раз он выиграл нечто большее, чем их нелепое состязание.               И когда сзади раздаётся её имя, Гермиона благодарит судьбу за спасение и вскакивает, бросаясь на зов прежде, чем Малфой успевает даже моргнуть.               Амина машет ей рукой, подзывая к карте, над которой склонились Тони и Лина. К ужасу Гермионы, за её спиной слышатся медленные шаги.               — Мы пытаемся наметить оставшуюся часть маршрута, — объясняет Амина. Гермиона встаёт между ней и Линой и наклоняется над картой. — Мы начали здесь, в Марракеше, проехали мимо этого района и войдём в конечный порт недалеко от Сахрита. Он расположен возле Атласских гор и выходит к океану. Оттуда направимся дальше, к Уарзазату, что откроет нам путь в пустыню — примерно неделя пути строго на юг.       — Что это за город? — спрашивает Гермиона, указывая на Сахрит. Она ощущает присутствие Малфоя ещё до того, как видит его тень, скользнувшую по карте и заставляет себя не поднимать глаз.               — Это волшебный город. Мы выбрали его как точку возвращения на случай чрезвычайных ситуаций, когда окажемся в пустыне, — отвечает Амина. — Там есть госпиталь, и мне нужно настроить портключи и забрать кое-какие вещи для путешествия. К тому же, из Сахрита можно выехать в Агадир, ближайший крупный маггловский центр. И ещё: именно туда будут приходить письма.  Как только мы окажемся в пустыне, из-за сложного маршрута будет трудно поддерживать связь. Так что я предупреждаю всех: отправьте, кому необходимо, письма, пока мы будем в Сахрите.               — В дневнике Сафии был момент, где она описывает несчастный случай с её командой. Половину людей пришлось эвакуировать портключами. Сафия осталась среди немногих. — Гермиона касается карты, пальцем ведя по очертаниям пустыни. — Похоже, это была какая-то песчаная буря, которая накрыла их лагерь. Мы знаем, где это случилось?               Амина вздыхает и проводит рукой по волосам.       — К сожалению, нет. Песчаные бури в пустыне нередки, так что невозможно точно определить, где они начинаются или заканчиваются. Надеюсь, нам не придётся с ними столкнуться, но предсказать погоду сложно.               — Слишком много хлопот ради пещеры, которой, возможно, вообще не существует, — замечает Тони, закуривая сигару и махнув рукой на карту. — Мы вообще уверены, что она есть?               — Немного поздновато пересматривать наши планы, тебе не кажется? — протягивает откровенно снисходительным тоном Малфой.               — Разве не ради этого мы все здесь? — быстро вставляет Гермиона, бросив на Малфоя сердитый взгляд. — Чтобы искать пещеру?               Тони пожимает плечами, вынимает сигару и выпускает дым. Малфой морщится с отвращением.               — Нет, не для всех. Для некоторых путь может оказаться ценнее, чем сама цель. Кроме того, вероятность найти пещеру крайне мала, и я боюсь, дамы, что вы можете не дойти до конца, учитывая грозящие нам опасности.               — И что это значит? — прищуривается Лина, складывая руки на груди. Гермиона и Амина синхронно делают то же самое. Малфой поворачивается тоже, ухмыляясь, будто ждёт, как Тони будет выкручиваться.               — Ну… — Тони мнётся и снова машет рукой, словно речь идёт об общеизвестном факте. Он ищет поддержки у Малфоя, но получает лишь каменный взгляд. — Есть мнение, что человеку не дано найти пещеру, потому что человеческая природа не ведёт к просветлению.       — Конечно, мужчины не могут найти пещеру из-за своего отвратительного характера. Но, к счастью для тебя, Тони, — Гермиона уверенно встречает его взгляд, — мы не мужчины.               Лина и Амина смеются, а Тони пытается отшутиться нервным смешком. Амина обнимает его за плечи, и они уходят с картой, когда Дана зовёт собираться.               Гермиона всё ещё прокручивает в голове их разговор, пока не замечает, что Малфой всё так же стоит рядом, внимательно разглядывая её.               Она вздыхает и поворачивается к нему. Малфой стоит близко, что приходится вскинуть подбородок, чтобы встретить его глаза.       — Что, Малфой? Хочешь добавить свою порцию мизогинии?               — Ты думаешь, в песчаной буре что-то есть.               Это прозвучало как утверждение, а не вопрос. Гермиона удивилась, что он вообще сумел уловить её колебания.               Она медленно кивает.       — Я читала отчёты экспедиций, похожих на нашу, или той, что вела Сафия. И почти во всех отчётах есть момент: сначала они пишут, что будто бы вот-вот найдут пещеру, а затем о том, что что-то мешает им продолжать путь.               — Например?               Гермиона всматривается в его лицо, пытаясь понять, где подвох. Но выражение Малфоя остаётся непроницаемым, и она решает продолжить, делая вид, что ничуть не сбита столку воспоминанием о том, как он ел апельсин.               — Иногда это проблемы с навигацией: гид следовал по карте, но всё равно сбивался с пути, снова и снова возвращаясь в исходную точку. Бывает, как у Сафии, песчаная буря, и обычно настолько сильная, что вся экспедиция накрывается. И, конечно, если застрянешь в пустыне дольше, чем хватит запасов, рискуешь погибнуть от усталости или обезвоживания. Кто-то всегда заболевает странной болезнью. Чаще всего походы просто заканчиваются, даже не пройдя вглубь пустыни.               — Может, это совпадение.               — Ты так думаешь? — Гермиона машинально тянет кожу у большого пальца. — Сколько ещё мы можем списывать всё происходящее на случайность? Если верить, что всё это лишь стечение обстоятельств, то нет смысла верить и в то, что Сафия нашла пещеру, или что её дневник достаточно достоверен, чтобы вести нас туда. Как мы можем идти за чем-то, если это «что-то» случилось лишь случайно?               — Значит, мы не верим в совпадения, — спокойно заключает Малфой. Он опирается на стол и прикусывает нижнюю губу. Глаза Гермионы мгновенно следят за движением, и щеки её снова вспыхивают от воспоминаний об апельсине. К счастью, на этот раз он погружён в собственные мысли и не замечает этого. — Если уж допустить, что существует мифическая пещера, обещающая просветление, то можно пойти дальше и считать, что всё, что случается на пути к ней, — не случайность. Какова вероятность, что все те, кто уверял, что идёт верной дорогой, сталкивались с препятствием, не позволявшим им продолжить? Всё должно значить что-то.               Малфой резко поднимает на неё глаза, и Гермиона поспешно отводит взгляд.               Повисла пауза.               — Малфой, считаю своим долгом предупредить тебя, потому что я не собираюсь повторять это снова, и, возможно, ты можешь умереть от шока после того, что услышишь, — говорит Гермиона, вновь поднимая на него глаза и делая театральную паузу. Он только прищуривается, ожидая развязки. — Думаю, ты можешь оказаться прав.               Брови его приподнимаются.       — Похоже, это было больно.               — Я умею признавать чужую правоту.               — Конечно. Но ты хоть раз думала, что сделаешь это по отношению ко мне? — говорит он с намёком на упрёк, но в голосе нет ни капли яда. Один уголок его губ приподнимается, и Гермиона понимает, что никогда не видела, чтобы он улыбался искренне и от души. По крайней мере не ей. Ей вдруг нестерпимо захотелось сказать или сделать что-то, что вызвало бы у него улыбку.               Она смущённо отводит глаза, когда Малфой ловит её пристальный взгляд.       — Это и правда вписывается в мифическую природу пещеры — предположить, что существует некая магическая сила, которая физически мешает людям приблизиться к ней.               Малфой серьёзно кивает.       — Значит, нужно готовиться ко всему, что может сбить нас с пути.               — Ты правда думаешь, что мы сможем её найти?               Гермиона сама не знает, зачем ей нужно услышать его мнение, но вдруг это становится важно. Может быть потому, что они наконец обсуждают что-то значимое. И она знает: хоть Малфой и не принимает активного участия в экспедиции, как она с дневником Сафии или остальные со своими задачами, он наблюдает и слушает. И ей хочется узнать, как он всё это воспринимает.               Малфой делает паузу, обдумывая, и искренность его слов сбивает её с толку.       — Если дневник Сафии действительно может привести к пещере, то если кто и сможет найти эту пещеру, так это ты.               Гермиона удивлена, что он вообще сказал это вслух.       — Не понимаю, почему все так думают. Я же всех разочарую.               — Ты нашла крестражи, Грейнджер. Сможешь найти и это.               Гермиона морщится, вспомнив то время, и отворачивается к машинам, где остальные собирают вещи. Они остались вдвоём, но скоро им придётся уходить из-под этого шатра.       — Это была командная работа.               Малфой фыркает.       — Эти идиоты не отличили бы мандрагору от розы без тебя.               Гермиона снова краснеет, и сам факт, что это с ней происходит из-за него, кажется странным и нереальным. Как и то, что Малфой сказал ей хоть что-то похожее на комплимент, пусть и ценой её друзей. Это их самый продуктивный разговор за долгое время, и даже без ссоры.               Она смотрит ему в глаза и слегка улыбается.       — Похоже, это было больно.               Губы Малфоя слегка изогнулись выше, и ей с трудом удаётся удержать себя от того, чтобы рукой не дорисовать на его лице улыбку.               — Больно, если честно, — кладёт он ладонь себе на грудь и делает шаг ближе. — Больше повторять точно не буду.               Гермиона смотрит вниз, на пространство между ними. Ей даже не пришлось бы двигаться, стоило лишь протянуть руку, и можно его коснуться.               Пальцы дёргаются, но Гермиона отдёргивает руку и чешет ногу. Прочищает горло:       — Я просто хотела бы иметь больше времени, чтобы сделать больше исследований и поизучать больше книг. Надо было воспользоваться твоей библиотекой. Я слышала, она впечатляет.               — Да, наверное.               Она вздыхает от его равнодушия. Богатый хорёк.               Гермиона мечтательно думает о знаменитой библиотеке поместья Малфоев. Мысль, конечно, фантастическая, но он бы её туда всё равно не пустил, да и чары против нечистокровных, по слухам, не дали бы ей прикоснуться к книгам. Однако соблазн увидеть такую коллекцию слишком велик.       — Говорят, там собраны все первые издания: от заклинаний до древних рун. Размер и правда такой большой, как все говорят?               Малфой пожимает плечами. Но потом в его взгляде что-то мелькает, и он прикусывает губу, будто сдерживая улыбку.       — Да, теперь, когда я думаю о размере, я бы сказал, что он довольно большой.               — Да, я так и сказала…               — Огромный, на самом деле.               — Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?               — Да, я очень ценю это, — протянул Малфой, его глаза скользнули по её лицу. — Думаю, у меня самая большая библиотека в магической Британии.               О.               Губы Гермионы приоткрываются, когда до неё наконец доходит. Эта шутка вместе со сценой с апельсином — Гермиона с трудом верит, что они уже на таком уровне в своем профессиональном... знакомстве. Её не удивляет, что Малфой поддразнивает именно таким образом, а только то, что он выбрал именно её для этого.               — Да, спасибо. Я думаю, я поняла…               — Вообще-то, никто никогда не жаловался. Пэнси может подтвердить…               — Хорошо, Малфой…               — Можно даже сказать, что полки там прямо ломятся от книг.               О, Господи.               Он ухмыляется, когда у Гермионы отвисает челюсть и она зажимает уши руками. Щёки горят.       — Малфой…               — Честно, я думаю,  что тебе стоит самой увидеть это…               Это.               Это ещё хуже.               — Господи, Малфой!               И вдруг случается кое-что странное и одновременно прекрасное.               Малфой смеётся.               И Гермиона ловит себя на том, что это лучше любой улыбки, которую она когда-либо получала от него. Смех — низкий, хрипловатый, рождённый где-то в глубине живота и царапающий горло своей непривычной новизной. От его искренности по телу пробегают мурашки, дыхание сбивается.               Когда Малфой смеялся в последний раз? Потому что кажется, что даже его собственное тело, дрожа, не знает, как удержать это внутри.               Её рот раскрывается ещё шире, когда Гермиона, поражённая, видит, как он действительно сгибается пополам, смеясь. Она так ошеломлена этим звуком, что вынуждена буквально отступить назад, чтобы осознать происходящее.       Она сделала это, думает Гермиона с торжеством. Она заставила его рассмеяться.               Малфой выпрямляется и делает вид, что вытирает слезу с щеки, и тут Гермиона вспоминает, что он смеётся над ней.               Ей хочется стукнуть его по голове.               — Кто-нибудь должен проверить, откуда встаёт солнце, потому что Малфой, оказывается, умеет смеяться — пробормотала она саркастически. Но в голосе не было злости — только дрожащие руки. — Это знаменательный момент, правда. Даже не верится, что никто не может это запечатлеть.               Гермиона нахмурилась, когда Малфой сделал театральный вдох, успокаиваясь.               — Закончил? — спросила она, скрестив руки на груди, когда он, наконец, замолчал.               Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но передумал и лишь откинулся назад к столу, снова холодный и собранный. Если его и удивил собственный смех, Малфой этого никак не показал. И оттого в груди неприятно заныло — момент уже прошёл, растворился.               — Думаю, мы только что открыли твой новый фетиш, Грейнджер. Честно говоря, не удивлён, что тебя возбуждают библиотеки. Это так гармонично сочетается с твоим образом безумной старой библиотекарши, нюхающей страницы пыльных книг ради удовольствия.               Гермиона метнула в него злой взгляд, уже готовая парировать, но он пересёк расстояние между ними, и она застыла. Дыхание застряло в горле, когда он склонил голову, и серебро его глаз скрестилось с её тёплой карей глубиной. Взгляд невольно скользнул к его губам, и желудок болезненно сжался.               Почему они всегда заканчивают вот так?               — Дай знать, когда захочешь воспользоваться моей библиотекой, Грейнджер, — произнёс Малфой, и голос его отозвался у неё в костях, — Я покажу тебе все уровни.               Сердце ударилось о рёбра с такой силой, что Гермиона наконец очнулась и осознала, насколько близко он стоит. Она всё же сумела закатить глаза и толкнуть его в грудь, пытаясь вернуть пространство, чтобы вдохнуть. Но этот жест никак не повлиял на его стойку, и ей пришлось заставить себя развернуться и уйти.               — Придётся подождать, пока ад не замёрзнет, Малфой, — бросила она через плечо максимально небрежно. Волна яростного жара захлестнула её лицо, и, отойдя, она прижала ладони к щекам, надеясь остудить их.               Да, Гермиона совершенно ошибалась насчёт Малфоя. И хотя на этот раз она даже не была уверена, в чём именно была ошибка, её почему-то это устраивало.