Глава 9

      Во время этого опасного пути я стала видеть сны и думать о мирах, не похожих на наш. Я вижу во сне, что всё, что когда-либо нужно было тебе сказать, я сказала. А всё, чего не сказала, ты всё равно понял. Иногда сны такие реальные, такие осязаемые, что, проснувшись, я жду, что ты окажешься рядом всего лишь на расстоянии прикосновения. Но потом я вижу тебя, и всё выходит безобразно и неприятно, и я боюсь, что ты никогда не узнаешь, что я хотела сказать. Поэтому остаётся довольствоваться теми крошками, что ты мне оставляешь, и надеяться, что сквозь мои пугающие слова ты прочтёшь то, что я действительно хочу сказать: что я твоя. Всё моё безобразное и неприятное, всё это — навсегда, бесконечно — твоё.         — Сафия аль-Джабар, 1915               За полчаса до рассвета, когда небо ещё скрыто тенью, мужчина открывает глаза.         Снаружи солнце ещё на несколько минут прячется в укрытии ночи. Мягкие песни птиц и настойчивый гул насекомых проникают сквозь щели палатки и отдаются в ушах, напоминая, что пора вставать.         Внутри мужчина моргает в пустой темноте. На ткани палатки нет ни одного пляшущего силуэта — мир всё ещё спит. Он замечает то, на что другим потребовалось бы время, чтобы привыкнуть, но тьма никогда не была ему чужой, и он движется сквозь её дымку, словно поезд, возвращающийся домой сквозь туман.               Его палатка аккуратна, с минимумом вещей и принадлежностей. Ему не требуется много для удобства — он предпочитает суровую, холодную пустоту вокруг себя. Хотя, если вы спросите его об этом, так было не всегда. На тумбочке возле кровати стоит стакан воды, всё ещё полный, рядом лежат три книги без примечательных названий. У изножья кровати аккуратно стоят сапоги из драконьей кожи. На единственном стуле в палатке бережно сложены чёрная рубашка и брюки — почти такие же по цвету, как и те, что были на нём вчера.               Мужчина с волосами лунного света захочет закрыть ледяные глаза, и, возможно, насладиться привычной темнотой. Он спит мало, и всё же в последние несколько дней ему удавалось поймать короткие мгновения безмолвия, когда он не видит снов и не думает. Он знает почему, конечно же. Этот мужчина всегда знает почему.               Но пока он будет притворяться неведением; те, кого преследуют кошмары, не знают подлинного покоя от рикошетящих ужасов, а каждое мгновение тишины лишь украдено, чтобы вскоре быть отнятым.               Так что мужчина откинет покрывало и сядет на край кровати, уставившись в пол с бледными руками, сжимающими колени.               Он будет ждать и слушать.               А затем, за десять минут до рассвета, его голова резко поднимется — привычка, от которой он никак не может избавиться, — к слабому ореолу света, мерцающему в палатке напротив той, где он сидит. Он увидит, как маленькая тень выбирается из постели: одна тонкая рука пробегает сквозь густую копну кудрей, а другая тянется к кружке.               «Дурак», — подумает он. — «Ты такой дурак».               Но всё равно будет ждать и затаит дыхание.               Он будет смотреть одну минуту. Всегда только одну минуту.               А потом отведёт взгляд и встанет, чтобы начать день.        

***

      — Три книги трёх разных авторов.               Гермиона роется в бездонном пространстве своей сумки, её рука задевает странные предметы, пока не находит пустоту. Она меняет положение ладони и нащупывает угол, где лежат книги. Достаёт одну и вкладывает её в протянутую руку Тони, затем снова лезет в сумку за двумя другими.               Тони скользит взглядом по корешкам и недоверчиво качает головой, заметив разные фамилии авторов.               — Если честно, это было слишком просто, — Гермиона слегка улыбается. Она возвращает книги обратно, аккуратно укладывая их на место в сумке, и ждёт новых указаний.               Тони поджимает губы:       — Что-то зелёное, что-нибудь, чем можно убить кого-то — только не свою палочку, разумеется — и… фотографию без тебя на ней.               Гермиона на миг задумывается, а затем снова тянется к своей сумке. Она достаёт маленький мешочек с зелёными семенами, купленный на Джамaa-эль-Фна: стоит лишь капнуть на них водой, и они вырастают в яблоню размером с предплечье. Потом Гермиона нащупывает ручку, вкладывает её в руку озадаченного Тони и замирает в нерешительности.               У неё есть зацикленная фотография друзей из Red Shot, которую она сделала сама — Рон, Гарри и Джинни сидят на барных стульях, улыбаются и поднимают бокалы с Огневиски после того как Гермиона почти целую вечность уговаривала их на снимок. Фотографии не меньше трёх лет, и она напоминает о времени, когда они все собрались вместе после удачной игры Джинни в квиддич. Но Гермиону тревожит, что, хотя Тони может и не узнать её саму, Гарри он узнает точно, а этого разговора ей совсем не хочется.               Ещё одна фотография — это снимок родителей на дне рождения их друга. Они сидят на потёртом коричневом кожаном диване: рука отца крепко обнимает мать за плечи, а её ноги лежат у него на коленях. На отце надет праздничный колпак, чуть сдвинутый влево. Оба смеются над чьей-то шуткой за кадром, щёки их порозовели, несомненно, от выпивки в руках. Они выглядят такими невероятно молодыми, хотя Гермионе тогда было уже тринадцать.               Она стащила фотографию с каминной полки, когда в последний раз видела родителей. Это её любимый снимок — просто потому, что её самой на нём нет, и значит, в кадре нет того призрачного пустого места, где когда-то была она.               Сейчас Гермиона смотрит на фото и проводит большим пальцем по гладкой плёнке поверх улыбающегося лица матери. Горло сжимается, а в глазах пощипывает. Непонятно, зачем она носит фото с собой, если почти никогда на него не смотрит.               Гермиона тут же протягивает фотографию Тони. К счастью, он всё ещё занят мыслью о ручке, так что не замечает перемены в её лице и не задаёт лишних вопросов.               Тони поднимает ручку и смотрит на неё с недоверием:       — Ты серьёзно можешь кого-то этим убить?               Гермиона прочищает горло, голос звучит неровно:       — Это ручка. Маггловский инструмент для письма, аналог пера.               Тони не сводит глаз с предмета:       — Но как этим можно убить?               Гермиона пожимает плечами:       — Ну, например, удар в глаз, а потом можно выковырять глазное яблоко из глазницы, или воткнуть глубоко в мозг с достаточной силой. Или быстрый выпад в горло, вот сюда, — она показывает на бок шеи. — Порез яремной вены нанесёт серьёзный ущерб, а если зацепить артерию, то будет обильная потеря крови. В общем, любое из этих действий вполне достаточно.               Гермиона берёт ручку обратно.       — Но во всём этом нет необходимости, потому что… — она нажимает на боковую кнопку, и с другого конца выскакивает тонкое лезвие размером с её ноготь. — Это ещё и нож.               — Я… я даже не знаю, что сказать, — выдыхает Тони, переводя взгляд с ручки на её лицо и обратно. Он осторожно дотрагивается до острия. — Ты довольно необычная, Гермиона.               Она смеётся, лёгкость сменяет напряжение в животе.       — Я уже слышала это раньше. Надеюсь, на этот раз — в хорошем смысле.               Тони улыбается во весь рот, и улыбка оказывается настолько заразительной, что Гермиона отвечает тем же.       — Когда это бывало иначе? Боюсь, теперь мне придётся держать тебя при себе. Ты раскрыла свои карты, и эта сумка ещё может спасти мне жизнь в будущем. — Он смотрит поверх её плеча. — Как думаешь, мистер Малфой знает, что умеет эта ручка? Мне бы, пожалуй, тоже обзавестись такой, вдруг ему взбредёт в голову превратить свои недовольные взгляды во что-то куда более кровожадное.               Гермиона перестаёт улыбаться.       — Он что… он смотрит на нас?               — Наверное, так это и называют, — говорит Тони, возвращая к ней взгляд. — Хотя я бы назвал это зловещим взглядом. Подозреваю, что он обдумывает все способы, как заставить моё тело исчезнуть и сделать так, чтобы его никто и никогда больше не нашёл.               Гермиона хорошо знает этот взгляд, так как не раз видела, как он предназначался для Гарри, а теперь и для неё самой. Она называет это «Слизеринским взглядом». Это прозвище Гермиона придумала ещё в Хогвартсе, когда замечала, как Малфой перешёптывался с Крэббом или Гойлом. Гермиона считает, что плетение интриг и изобретение хитроумных планов — это тайный предмет, который проходят исключительно слизеринцы. К тому же, возможно, часть паранойи Гарри передалась ей, и теперь слишком много времени тратится на то, чтобы разгадывать каждый взгляд Малфоя.               — Ах да, я знаю этот взгляд, — говорит Гермиона. Она пытается расслабиться, но, зная теперь, что Малфой наблюдает, не может избавиться от напряжения, пробегающего по нервам. Хочется тереть затылок, чтобы избавиться от этого колючего чувства. — Я бы не принимала это на свой счёт. Скорее всего, он просто не смог поспать свои двенадцать часов или выпил чай с одной ложкой сахара вместо привычных четырёх, и теперь его день окончательно испорчен. Но он безобиден, правда. Думай о нём как о маленьком пушистом зверьке, который пытается сразиться… со львом или драконом.               — Пушистом зверьке?               — Например, хорёк.               Тони хмурится:       — Прости, что?               — Или как на сварливого старика, который грозится бегать за детьми по улице с тростью, если они слишком громко смеются или мешают ему спать во второй раз за день… но потом бросает это дело на полпути из-за слабых костей и возвращается домой есть фруктовый пирог.               Тони возмущённо ахает:       — Только не фруктовый пирог!               Гермиона торжественно кивает:       — Причём тот, в котором нет ни капли алкоголя. И очень, очень много изюма.               Какое-то понимание мелькает на его лице, но затем Тони снова бросает взгляд ей за плечо, и Гермионе приходится приложить все силы, чтобы не оглянуться тоже.       — Я не знаю. Это немного нервирует, правда? То, как он смотрит на всех? Будто хочет либо проглотить тебя целиком, либо полностью уничтожить.               Гермиона лишь мычит в знак согласия, сама не зная, есть ли разница между этими двумя выражениями, когда он смотрит на неё. Она подтягивает колени ближе к груди и обхватывает их руками.       — Он вообще когда-нибудь улыбается? — размышляет Тони, закидывая в рот одно из зелёных семян.               — Предположительно, — отзывается Гермиона. Она не говорит ему о том, что видела, как Малфой смеялся. Странно, но, хотя, вероятно, другие тоже это слышали, Гермионе кажется, будто это секрет, который хочется хранить только для себя. Она протягивает Тони ручку и забирает взамен мешочек с семенами, быстро прикидывая, сколько их осталось. — Но, возможно, тебе стоит всё же оставить ручку при себе, на всякий случай.               — Как думаешь, зачем он здесь? — спрашивает Тони, убирая ручку в карман и вытягивая перед собой ногу. — Я спрашивал Амину, и, кажется, она тоже не знает. Странно видеть, как он просто сидит в углу, почти ничего не делает… и при этом все девушки крутятся вокруг него.               Последнюю часть предложения Тони ворчит себе под нос, и Гермиона хмурит брови, пытаясь понять, не о ней ли идёт речь. Она-то уж точно не «крутится» вокруг — это факт. Малфой вряд ли вообще подпустил бы её настолько близко.       — Думаю, он здесь по той же причине, что и все остальные.               — И по какой же?               — Он что-то ищет.               Тони выглядит неубеждённым, бросая напоследок взгляд на Малфоя. Гермиона хочет спросить, продолжает ли Малфой на них смотреть, но понимает, что это не имеет значения и, скорее всего, лишь вызовет у Тони новые вопросы.               Тони вдруг оживляется, позабыв о Малфое и его мрачности.       — Кстати о фруктовом пироге! Я тебе рассказывал, как однажды наткнулся на безумную химеру в Миконосе?               Гермиона качает головой и позволяет Тони погрузиться в рассказ. Иногда она смеётся, и на третий раз слышит громкий хлопок закрытой книги. Резкий толчок отодвигаемого стула.               Тони замолкает, а Гермиона оборачивается и видит, как Малфой уже уходит прочь.        

*** 

      Гермиона сложила руки на подоконнике опущенного окна и уронила на них подбородок. Закрыв глаза, она позволяет тёплому дневному ветру отбрасывать локоны с её лица. Снаружи слышны далёкие голоса, щебет птицы где-то в дереве, и трескучее стрекотание сверчка возле машины.               Группа сделала короткую остановку, и теперь в машине остались только Малфой и Гермиона. С утра они не обменялись ни словом. Если бы Гермиона не чувствовала себя так спокойно в этой тишине, можно было бы подумать, что он намеренно её игнорирует. Или, по крайней мере, пытается игнорировать настолько, насколько это возможно в замкнутом пространстве.               Капля пота скатывается от уха по шее. Жара стоит невыносимая, несмотря на близость океана. От неё слегка кружится голова, и тянет в сон.               — Сегодня жарко, — тихо пробормотала Гермиона, повернув голову набок и опершись щекой о предплечье. В таком положении солнце било прямо в лицо, и за закрытыми глазами виднелись красные пятна.               Малфой не ответил.               Гермиона могла бы воспользоваться простыми охлаждающими чарами, и почти уверена, что Малфой наложил на себя неспадающее заклинание. Это единственное объяснение тому, почему она ни разу не видела, чтобы он вспотел. Единственный раз, когда он хоть как-то выдавал неудобство под палящим солнцем, — это когда рассеянно начал закатывать рукава рубашки, но тут же остановился и снова опустил их. Малфой всегда носит длинные рукава, и Гермиона подозревает, что причина у них одна и та же.               Длинные рукава в сочетании с её густыми, тяжёлыми волосами, которые никогда не держатся собранными или убранными с лица, делают всё невыносимо душным. Но Гермиона предпочитает жару — даже ждёт её, несмотря на постоянный жар внутри тела. Жжение солнца на коже, обжигающий зной, бегущий по крови, — единственные ощутимые чувства, которые убеждают её: вокруг что-то происходит, и она сама всё ещё часть этого.               Гермиона открывает глаза и лениво протягивает руку, позволяя лучам солнца лечь на ладонь. Белая стрекоза зависает у её носа, затем останавливается у окна Малфоя и улетает прочь.               Взгляд скользит к окну Малфоя, и Гермиона замечает, что он читает книгу. Его рука лежит в оконном проёме машины, а сама книга балансирует в правой руке и на предплечье. Гермиона щурится и наклоняет голову, чтобы разглядеть название в боковом зеркале.               «Приключения Тринити Тауэрс и Маленькой Нищенки» Джоанны Джолстикс.               Удивившись, увидев в руках не привычный блокнот, Гермиона меняет позу, подперев голову рукой.       — Ты читаешь книгу.               Малфой переворачивает страницу, даже не подняв глаз.       — Ждёшь от меня аплодисментов за столь поразительную наблюдательность, Грейнджер? Если ты ищешь одобрения, чтобы снять напряжение…               — Нет, Малфой, — резко перебивает она. — Лучше не просить от тебя ничего подобного, иначе у тебя случится аневризма мозга от того, что придётся сказать хоть что-то отдалённо доброе.               — Я думал, что тебе понравилось бы видеть, как я страдаю. — Голос звучит отстранённо, словно он всё ещё погружён в книгу и поддерживает разговор лишь из вежливости.               — Увы, будет крайне некрасиво с моей стороны позволить нашему благотворителю умереть в поездке, которую он же и оплатил, — отвечает Гермиона. — Так что, пожалуйста, отложи страдания до окончания путешествия. И если сможешь, постарайся умереть так, чтобы я непременно стала свидетелем.               Малфой лишь негромко хмыкнул в ответ, всё так же не поднимая глаз.               Гермиона прикусывает уголок нижней губы и наблюдает за ним. Между его бровями проступает тонкая линия, пока глаза стремительно бегут по строкам. Интересно, до какого момента в книге он дошёл.               В тишине проходит минута, затем вторая. Рука немеет под тяжестью головы, и Гермиона меняет позу, слегка наклоняясь вперёд, пытаясь прочитать строку или увидеть номер страницы, чтобы определить, значит ли мимика на его лице, что он дошёл до самых интересных мест.               Когда она начинает постукивать пальцами по крыше машины, Малфой шумно выдыхает. С грохотом захлопывает книгу и смотрит на неё через боковое зеркало с выражением, которое ясно говорит: ну давай, начинай.               Гермиона фыркает, соблазнённая мыслью оставить его назло в неведении, но ощущает отчаянную потребность поговорить хоть с кем-то о том, что ей нравится. Ей всегда было трудно находить людей, разделяющих её интересы хотя бы отчасти. Но это Малфой, и любая уязвимость в его сторону — это риск услышать насмешку или оскорбление.               Немного поёрзав на месте, Гермиона пыталась взвесить все последствия, и лицо Малфоя постепенно приняло скучающее выражение.               — Это одна из моих любимых книг, — начинает она, когда Малфой снова возвращается к чтению. И тут словно прорвало плотину — слова начинают литься потоком. — У автора есть ещё одна книга в той же приключенческой серии, она называется «Кайла Кингстон и Гигантский Кентавр». Я не уверена, дошёл ли ты уже до этого места в книге, — это не спойлер, не переживай, — так вот, тётя двоюродного брата отца Тринити — это Кайла. И Джоанна сделала потрясающий ход: Кайлу вскользь упоминают ближе к концу этой книги, а затем эта сюжетная нить переходит в следующую. Ну а развязка в конце просто безумная.               Малфой ждёт, пока она закончит, словно ожидая, что у этого ещё есть продолжение. Когда же этого не происходит, он просто пожимает плечами.       — Я уже читал эту книгу. Мне она показалась предсказуемой.               Гермиона раскрывает рот от удивления.       — Предсказуемой? Ты серьёзно? Неужели ты хочешь сказать, что с самого начала знал, что констебль, с которым она знакомится в начале книги, и есть организатор убийства медсестры?       Глаза Малфоя сверкнули.       — Они застряли на грёбаном острове, Грейнджер. Это автоматически сокращает список подозреваемых. В каждой главе констебль упоминался хотя бы раз. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что это он.               — Я не догадалась.               — Всё бывает в первый раз.               — Не думаю, что ты сам веришь в то, что говоришь, — сердито сказала Гермиона, проигнорировав его последнее замечание. — Думаю, ты нарочно сам себе противоречишь, потому что тебе доставляет удовольствие считать себя единственным, кто мыслит иначе.               — Мы уже выяснили, что это именно твой недостаток, Грейнджер. Так что неудивительно, что тебя раздражает любая точка зрения, отличная от твоей, — сухо сказал Малфой и откинул голову на спинку сиденья. Пряди волос упали на глаза, как будто ветер тронул стопку карт, и он резко дёрнул головой, чтобы их убрать. — Очень уж похоже на твою неспособность быть гибкой…               Она фыркает.       — Я могу быть гибкой, Малфой. У меня огромный опыт гибкости. На самом деле ты удивишься, насколько я умею подстраиваться и открываться самым разным возможностям.               — Иными словами, ты готова прогнуться при первой же возможности проявить гибкость?               Гермиона сверлит его взглядом.       — Если у тебя настолько низкое мнение об этой книге, зачем вообще читать её снова?               Малфой поёрзал на сиденье и снова пожал плечами.       — Может, я мазохист. В конце концов, я же подвергаю себя пытке находиться в твоём обществе во время этих поездок…               — Даже не начинай притворяться, будто тебя силой усадили сюда, — она сузила глаза. — Тебя вполне можно заменить Тони, между прочим. У нас с ним замечательные и познавательные беседы. Так что ты можешь уступить ему место, если захочешь сменить компанию.               Его лицо тут же скривилось в недовольную гримасу.               — Она действительно одна из моих любимых писательниц, — вздыхает Гермиона. — К Рождеству у неё выходит третья книга.               Малфой бросает на неё пустой взгляд и вновь возвращается к книге.       — Прекрасно, Грейнджер. Запишу это в свой рождественский список для тебя. Есть ещё пожелания? До девятнадцатого сентября недалеко, может, сразу и подарок на день рождения подготовить?               — Что?               Малфой нарочито тянет речь:       — Я сказал, что, может, мне…               — Я знаю… знаю, что ты сказал, — перебивает Гермиона, выпрямляясь и откидываясь назад. Взгляд скользит по спинке его сиденья, будто там можно найти ответы. — Просто удивлена, что ты вообще знаешь, когда у меня день рождения.               Гермиона почти физически ощущает, как мысли в голове Малфоя начинают шевелиться.               — Трудно не знать, — наконец произносит он. Гермиона замечает раздражение, которое он пытается придать своему голосу. — Уверен, весь мир знает дату твоего рождения, особенно после того фейерверка два года назад в твою честь.               Гермиона поморщилась при воспоминании.       — Определённо, не самый лучший мой день рождения.               — Только не говори, что Золотая Гриффиндорская Девочка не любит фейерверки.               — Не люблю, — нехотя признаётся Гермиона. Она снова отворачивается к окну, глаза её скользят по людям снаружи, но ни за что не цепляются. — И уж особенно я не люблю весь этот театр вокруг. Трудно поверить, что я предпочла бы не иметь внимания всей страны к каждому своему шагу?               Повисла пауза.               Его голос звучит тихо:       — Нет, не трудно.               — Знаешь, мы ведь этого не хотим, — продолжает Гермиона, дёргая за торчащую нитку на рубашке. Та расползается, стягивая ткань складками. Гермиона сама не понимает, зачем пытается оправдаться — за себя и друзей. Может быть, потому что сейчас перед ней всего один человек, и у неё появилась возможность наконец объяснить, насколько нелепа вся эта ситуация. Даже если это Малфой, и его мнение вряд ли изменится. — Эти фейерверки, постоянные статьи в «Пророке», идиотские празднования нашего каждого шага. Я знаю… знаю, что для тебя это звучит неблагодарно, но правда в том, что мы никогда этого не просили и никогда не делали ничего специально ради этого. Я практически сбежала через океан, только чтобы скрыться от всего этого.               Малфой не отвечает. И хотя Гермиона и не ждала от него сочувствия, она всё равно ждёт хоть слова, хоть знака, что он услышал её признание. Снаружи смеются Амина и Лина. Тони подаётся вперёд, шутит, и они снова заливаются смехом.               — Зачем ты поехал? — вдруг спрашивает Гермиона, вспомнив вопрос Тони. Она переводит взгляд на боковое зеркало, но глаза Малфоя по-прежнему прикованы к лобовому стеклу. — Я про поездку.               — А ты зачем поехала? — отзывается он.               Гермиона делает паузу, обдумывая.       — Я хотела чего-то большего.               — Большего, чем вся слава Золотого Трио? Чего же тебе не хватало в твоей жизни там, дома?               В его словах чувствуется нечто скрытое, жёсткое и напряжённое. Но что именно — злость? зависть? — Гермиона понять не может.               — Волшебства, — тут же отвечает она и краснеет от того, как по-детски это прозвучало. Гермиона опускает взгляд на руки, лежащие у неё на коленях. Кожа вокруг большого пальца почти полностью содрана от её беспокойных движений. Она уже перестала исцелять эти ранки и теперь сжимает уголок кожи, пока не проступает крошечная капля крови. — Но не в том смысле волшебства, что присутствует в нашей жизни… а в том чувстве, которое я испытала, когда впервые его увидела. Ты, наверное, не поймёшь: для тебя магия была всегда, с самого рождения. Но когда я впервые увидела, как Макгонагалл взмахнула палочкой перед моими родителями… — голос Гермионы дрогнул, и она молилась, чтобы Малфой не слушал слишком внимательно, потому что сейчас уже невозможно было бы остановить этот поток слов, даже если бы он наложил Силенцио. — Я была поражена. Но в то же время всё встало на свои места. Будто я всю жизнь жила без конечности, и мне дали не просто руку или ногу, а совершенно новую жизнь. Ответ на миллионы вопросов о том, что делать дальше.               — Когда Макгонагалл показала мне это, всего лишь взмахнув палочкой, я физически увидела все возможности быть чем-то большим, и при этом оставаться самой собой. Вот такое волшебство я и ищу. И, может быть, я снова могла бы обратиться к книгам за этим ощущением, как всегда делала, но мне казалось, что именно таким образом я смогу увидеть это вновь и понять, что мне следует делать дальше в жизни.               Мучительная тишина окутывает машину, и Гермиона желает только одного — рассыпаться на тысячу песчинок, чтобы ураган унёс её в небытие и стёр всякое воспоминание об этом моменте из головы Малфоя.               Она не может поверить, что только что призналась во всём этом Малфою. Наверняка он в глубине души смеётся над её очевидным кризисом. Кто вообще уходит с работы и от спокойной нормальной жизни ради поиска какого-то чувства?               Это странно, и Гермиона не может понять, почему поступила именно так. Гермиона ненавидела говорить о себе с кем-либо дома и ожидала, что с Малфоем будет то же самое. И всё же она раскрылась перед ним с такой силой, что это наводило на мысль: возможно, она ждала не нужного человека, а нужного момента, чтобы заговорить.               Гермиона крепко зажмуривается и всеми силами пытается перестать существовать, потому что уж слишком тяжело будет выдержать ехидное замечание Малфоя о чём-то таком личном. Нужно уходить — спрыгнуть со скалы, спрятаться в багажнике другой машины…               — Я не думал, что ты приедешь, — внезапно говорит Малфой. Слова вырываются поспешно, будто он хотел сказать их, пока не передумал.               Глаза Гермионы распахиваются.       — Что?               — Ты спрашивала меня про список, — Малфой запинается, будто не уверен, стоит ли продолжать. Но потом выдыхает, плечи едва заметно опускаются в знак смирения. — Когда я впервые увидел твоё имя в списке, я не думал, что ты приедешь.               — Почему?               Он слегка пожимает плечами, почти незаметно, но Гермиона успевает уловить движение.       — Подумал, что ты останешься… я полагал, ты не захочешь пропускать… празднование того дня и всё привычное, что идёт вместе с этим.               — Честно говоря, я и сама не думала, что приеду. Было кое-что… вернее, кое-кто… — она качает головой, решив не продолжать эту тему. — Я просто думала, что лучше остаться. У меня было достаточно причин для этого.               — Что изменилось?               — Многое. Я не знала, правильно ли вообще сюда ехать. Но у меня всегда было одно воспоминание, одна мысль, которую когда-то сказала мне одна женщина. Она звучит громче всего, когда мне страшно или я не знаю, что делать дальше. — Гермиона замолкает, потому что то, что она собирается сказать, важнее всего, чем она делилась до этого. Она глубоко вдыхает. — Она однажды сказала мне: «когда страшно — сделай второй шаг. Сделав второй шаг, ты узнаешь, что способна вынести всё, что угодно». Так я и поступила. Сделала шаг и приехала сюда.               — Кто это сказал?               Гермиона пытается звучать равнодушно, но голос всё равно предательски срывается.       — Моя мама.               Малфой бросает на неё быстрый взгляд и тут же отворачивается.               Повисает пауза. На этот раз она уже не кажется такой мучительной — он явно обдумывает её ответ. В груди Гермионы постепенно проступает облегчение, просачиваясь в трещины её напряжения.               Она подвигается ближе к окну и снова кладёт голову на руку, стараясь поймать его взгляд.               Гермиона повторяет — мягче, тише, будто обращается к пугливому оленёнку:       — Зачем ты поехал?               Маска на месте, но в отрешённом взгляде чувствуется, что Малфой о чём-то думает. Секунды тянутся, и Гермиона уже почти уверена, что их сегодняшний лимит разговоров исчерпан.               Но потом Малфой встречает её взгляд в зеркале, и глаза его оказываются пустыми, выжженными, как и он сам.       — Я больше не хотел никого из них видеть. Не хотел оставаться там ради этого.               Гермиона балансирует на грани и понимает, что ещё чуть-чуть и она окажется слишком близко к границе. Они не говорят о личном и уязвимом, и Гермиона знает, что стоит ей надавить слишком сильно или приблизиться слишком близко, Малфой тут же закроется, как уже делал раньше.               Но она не может удержаться от лёгкой попытки. Ведь на самом деле ей ничего не известно о Малфое, а их перепалки и мелкие игры ничего не значат в общей картине. Лишь видимость временного перемирия. Гермионе нужно хоть что-то ощутимое, что-то, что докажет: они всё же движутся вперёд — к шаткой дружелюбности или хотя бы к терпимости друг к другу.               — Тогда к чему вечеринки? — Гермиона старается не отвести взгляд от его пронзительных глаз. — Вся эта волна внимания и сплетен, что поднимается вокруг твоего имени каждую неделю… ты не можешь скрыться от публики, если всё, что ты делаешь, — это развлекаешь её.               Что-то мелькнуло в его глазах, и Гермиона задержала дыхание, ожидая, что он сейчас разобьёт её жёсткими и беспощадными словами. Но это длилось меньше мгновения, и ей показалось, что всё это только привиделось.               — Это отвлечение, — осторожно отвечает Малфой. — Меня там никогда нет, всем занимается Пэнси или Блейз. Сначала всё задумывалось как способ отвлечься, место, где другие… такие, как мы, могли прийти и забыться. Но со временем всё это разрослось, вышло из-под контроля. Прекратить это уже слишком поздно.           — В этом есть смысл, — слова Гермионы звучат так же обдуманно и медленно. — Если они говорят о вечеринках, значит, они не говорят с тобой и не обсуждают лично тебя.         Гермиона понимает те крайности, на которые идёт Малфой, лишь бы избежать постоянных выпадов и расспросов о его личной жизни. Ей бы хотелось иметь такой же выход — целую отдельную, вымышленную жизнь, через которую можно отвлечь всех от настоящей. Освещение в прессе его вечеринок, каким бы пышным и преувеличенным оно ни было, позволяет ему жить в стороне от прожекторов так, как он хочет.         Малфой смотрит на неё, и по его лицу пробегает странное выражение, которое она не может понять. Она ощущает весь путь его взгляда: от глаз к её губам и снова к глазам. Медленный, мучительно долгий переход. Когда Гермиона пытается убрать локон за ухо, взгляд цепляется и за это движение тоже.               Гермиона не уверена, что именно Малфой ищет в её лице или что пытается там рассмотреть, но кажется, будто он пытается найти ответ на какой-то вопрос.               — Ты в совершенстве освоил образ мрачного, чересчур богатого мужчины, которому деньги девать некуда, — легко говорит она, пытаясь разрядить напряжение. — Тебе не хватает только зелёного света, и всё будет готово.               Малфой бросает на неё пустой взгляд.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь.               — Ну… как в книге. Символ для всех твоих самых сокровенных желаний. Для той вечной мечты, к которой ты тянешься, но так и не достигаешь. — Её губы приоткрываются, когда лицо Малфоя остаётся неподвижным. Гермиона качает головой. — Забудь, неважно.               Он коротко выдыхает, и в этом слышится оттенок насмешки.       — Ладно.               Ладно.               Гермиона отворачивается, прикусывая внутреннюю сторону губы, чтобы не улыбнуться.               Потом снова поворачивается к нему.       — Малфой, я тут подумала…               — Мерлин, спаси меня.               — Как ты себя чувствуешь? — Он поднимает бровь в недоумении. Гермиона поспешно добавляет, боясь, что если не скажет сейчас, пока они ещё разговаривают, то потом шанса не будет. — Я имею в виду, тебе, человеку, привыкшему к определённому… образу жизни. Должно быть трудно привыкать к тому, как тут всё… неудобно без магии.               Внутри она морщится от собственной бестактности.               Малфой не отвечает сразу, но, когда говорит — голос его низкий, пропитанный льдом, и воздух вокруг густеет. Гермиона сразу понимает, что сказала что-то не то.               — То есть, по-твоему, раз я Малфой, то способен существовать лишь в окружении роскоши?               — Ну… нет, — поспешно уточняет Гермиона. — Я имела в виду, что всё здесь очень маггловское…               Малфой прищуривается.       — А поскольку я когда-то был Пожирателем смерти, значит, меня естественным образом коробит от всего маггловского.               Гермиона вздрагивает от слова, которое он так небрежно бросает в её сторону. Взгляд Малфоя пронзителен до такой степени, что ей приходится сглотнуть, прежде чем продолжить:       — Я не это имела в виду. Ты переворачиваешь мои слова.       — Ты забыла? — выплёвывает он, и каждое слово пропитано ядом. — Ты забыла, что я был в Азкабане?               Гермиона не забыла. Никогда бы не смогла.               Два года в Азкабане и пять лет условного срока.               — Хотя, довольно трудно забыть, учитывая, что ты присутствовала на моём грёбаном суде, — его глаза полны отвращения, знакомого и одновременно ошеломляющего. — Но, полагаю, это легко выкинуть из головы, когда весь мир только и норовит целовать землю, по которой ты ходишь. Легко забыть обо всех, кто остался позади, верно?               Гермиона чувствует, как всё рушится, разговор уходит совсем не туда, куда она хотела. Она пытается исправить ситуацию:       — Малфой…               — Знай, Грейнджер, что два года в Азкабане без магии сильно меняют взгляд на некоторые вещи. И раз уж ты интересовалась, мне насрать на то, что я нахожусь среди магглов или на то, что веду маггловский образ жизни. Я это прекрасно понимал, когда соглашался сюда поехать.               — Я знаю, что ты не так думаешь, Малфой. Всё вышло не так, я не хочу, чтобы ты решил, будто я разделяю те предвзятости тех, что остались дома. Я не сужу тебя…               Он взрывается коротким, безрадостным смехом:       — О, отвали, Грейнджер. Хочешь, чтобы я поверил, будто ты больше меня не осуждаешь? Что ты и вся твоя компания всё забыли и вдруг решили начать с чистого листа?               Гермиона хмурится от его тона и тщательно подбирает слова:       — Я никогда не судила тебя без причины, Малфой. И думаю, можно сказать, что у нас с обеих сторон было взаимное осуждение.               Малфой замирает полностью. Из машины словно вытянули весь воздух.               Сейчас Гермионе стоило бы замолчать, прекратить разговор, если она хочет сохранить то хрупкое, что между ними возникло. Но её чёртов рот никак не может закрыться. Она пытается повернуть разговор в другую сторону.               — Всё, что я хочу сказать — несправедливо то, что говорят о тебе, Малфой. Ты не заслуживаешь всего этого…               — Что ты делаешь?               Голос Малфоя прорезает шум снаружи, и в жилах стынет кровь. По коже пробегает рой мурашек.               — Я просто хотела сказать, что понимаю, как ты, должно быть, себя чувствуешь, и это неправильно.               — Остановись. Просто остановись.               — Ты не можешь просить меня остановиться, даже не выслушав то, что я хотела сказать.               — Какого хрена, Грейнджер? — рычит Малфой, и раздражение срывает его голос. — Что, думаешь, мы чуть-чуть поговорили, и это сразу дало тебе право строить догадки обо мне?               — Прости…               — Не извиняйся передо мной. Не смей… мне не нужны твои грёбаные извинения…               — Я знаю! Знаю. Я не это имела в виду.               Малфой выскакивает из машины одним резким движением, и она вздрагивает, когда дверь захлопывается за его спиной. Гермиона видит, как он отворачивается, плечи ходят ходуном, кулаки сжаты. Он грубо проводит рукой по волосам.               — Я не понимаю, что происходит, — Гермиона выходит следом, мягко закрывая дверь. Её взгляд скользит по равнине, но никто не обращает на них внимания. — Я не понимаю, как всё дошло до этого. Просто дай мне объяснить…               Малфой резко разворачивается к ней. Она ясно видит бурю на его лице. Его кулаки сжимаются и разжимаются. Взгляд падает на землю, а потом снова вскидывается к ней.               — Что бы ты там себе ни думала, прекрати, — говорит Малфой тихо, смертельно тихо. Гермиона не может оторваться от его лица, искажённого яростью. — Ты не имеешь права решать, что в моей жизни справедливо, а что нет, Грейнджер. Не тебе судить, что я заслуживаю. Ты… из всех людей именно ты не имеешь на это права. Ты понимаешь?               Гермиона не понимает.               Потому что ещё минуту назад всё было в порядке, и они просто разговаривали.               Ладно, она знала, что именно так он и ведёт себя, когда чувствует себя уязвимым. Он срывается, и Гермиона уже не раз видела это прежде. Но от этого происходящее не становится понятнее: всё ведь было в порядке, и вдруг — нет, и Гермиона никак не может уложить это в голове.               То, что Гермиона может понять, так это причину его поведения: Малфой, который, без сомнения, пережил ужасающие вещи в Азкабане и до сих пор вынужден терпеть постоянное пристальное внимание к своему прошлому и настоящему, имеет полное право быть настороженным и защищать себя, когда речь заходит об этом.               Но всё же это перерастает в нечто чрезмерное, и это раздражает Гермиону, потому что они взрослые люди и должны уметь решать разногласия профессионально.               Ещё вчера Малфой поддразнивал её, а сегодня изменился до неузнаваемости, и страшно осознавать, что для него это всё, возможно, не имело никакого значения, тогда как Гермиона делилась чем-то глубоко личным.               И, может быть, в ней говорит упрямство, потому что она не позволит ему отнять это у неё, диктовать, что она может думать о нём. У него нет права решать за неё. Она не собирается позволять ему выбирать, какими будут их разговоры.               Гермиона качает головой и делает шаг вперёд. Малфой тут же напрягается, настороженно следя за расстоянием между ними.       — Не отталкивай меня, Малфой. Только потому, что ты боишься…               — Да пошла ты.               Гермиона сверкает глазами, щеки заливает краска гнева.       — Это всё, на что ты способен? Отвали и пошла ты? Это всего лишь слова. И если вспомнишь, ты знаешь, что я слышала и похуже. Ты так просто меня не оттолкнёшь. Слишком легко тебе бы это далось.               Гермиона ждёт ответа. Готовится.               Но Малфой лишь смотрит на неё несколько секунд, а потом сокращает расстояние между ними. Смотрит сверху вниз, и она приподнимает подбородок, встречая его взгляд.               Гермиона старается не дрожать. Не выдать, как сильно холодеет внутри от его близости.               Малфой рассеянно кивает раз, потом второй. Будто приходит к окончательному выводу. Его язык скользит по зубам, и он ухмыляется так, словно видит её насквозь.       — Мне жаль тебя.               Сердце у неё падает вниз.               — Ты, должно быть, так отчаянно хочешь, чтобы тебя приняли, — бормочет Малфой, взгляд его мечется между её глазами. — Так отчаянно жаждешь, чтобы тебя любили, что позволяешь любому говорить с тобой как угодно. У тебя совсем нет чувства собственного достоинства? Неужели ты настолько жалкая, что готова оправдывать и защищать любую извращённую, грязную вещь, которую тебе скажут?               Гермиона сглатывает твёрдый ком в горле, но не отводит взгляда.               — Да мне, блять, плевать, что ты думаешь, — продолжает он, наклоняя голову ниже. Его дыхание касается её губ. — Мне плевать, что ты там начиталась каких-то книг и решила, будто разгадала меня. Ты думала, что, если поделишься со мной своими чувствами, всё изменится? Что расскажешь, как тебе тоскливо жить, и мне станет не всё равно? Или что поделишься историей о своей матери…               — Не надо.               Должно быть, он уловил что-то в её голосе, потому что остановился.               У неё перед глазами пелена, кровь грохочет в ушах так, что всё вокруг превращается в один сплошной барабанный бой. Может, она и правда жалкая, потому что он мог бы сказать ещё что угодно, и она бы не дрогнула. Но её мама…               — Ты зашёл слишком далеко, — шепчет она, яростно моргая, чтобы сдержать слёзы. Она уже обнажена до конца, и не собирается ему больше ничего давать.               Глаза Малфоя мечутся по её лицу, и на секунду он замирает, его выражение меняется, когда она совсем отводит взгляд.               — Просто держись от меня подальше, — хрипит он и делает шаг назад. Его губы приоткрываются, будто он хочет что-то добавить, но в последний момент передумывает, и разворачивается. На секунду он мешкается, а потом проходит мимо Тони прямо к Амине.               Гермиона наблюдает, как они разговаривают, и её руки так сильно дрожат, что приходится сжимать их в кулаки.               Она стоит на улице, но в лёгкие не поступает воздух. Рёбра сжимаются, Гермиона пытается вдохнуть, но рот отказывается открываться, и всё, что она может — это смотреть в спину Малфоя.               Вдох. Выдох.               Вдох, выдох, Гермиона.               Деревья вокруг начинают расплываться, горло сжимается, и воздуха больше нет. Она могла бы рухнуть прямо здесь, и порыв ветра унёс бы её прочь, и всё равно это не имело бы значения, потому что тело не слушается, и она задохнется.               Амина медленно кивает чему-то, что говорит Малфой, и бросает на Гермиону растерянный взгляд.               Затем Малфой, не оглядываясь, резко разворачивается, идёт прочь и садится в другую машину.               Хлопок дверцы заставляет Гермиону вздрогнуть.               Она разворачивается и резко вдыхает.