Глава 10

      Большую часть своей жизни я сталкивалась с сопротивлением, с выборами и решениями, которые принимались за меня. Я охотно принимала их, предпочитая вместо этого складывать свои тайны, желания и мечты в этот маленький ящик, что я называю сердцем. Ведь истина, что я храню во тьме, — кому о ней сказать? К кому обратиться? Как признаться, что то, чего я ищу превыше всего, превыше всего того, что этот мир и его люди могут мне предложить, — это нур?               Нур, нур, нур.               — Сафия аль-Джабар, 1915                       — Как зовут этого мальчика, из-за которого ты снова плачешь?               — Драко Малфой, — всхлипнула Гермиона.               Мать нахмурилась.       — А я думала, его звали Рон.               — Нет, это было в другой раз.               — Понятно, — тихо ответила мать.               Гермиона с досадой покачала головой.       — Я просто не понимаю, зачем он говорит такие обидные вещи. Я ведь ничего ему не сделала, мам.               — Иногда, — мать провела большим пальцем по её щеке, стирая слёзы, — когда человек сам ранен, он ранит других. Если он не знает, что такое любовь, он не может ею делиться.               — Я не понимаю.               Мать помолчала.       — Ты знаешь, как сильно мы с папой тебя любим?               Гермиона кивнула, по щеке скатилась слеза.               — А ты нас любишь?               Гермиона снова кивнула.               — А кто-нибудь любит Драко?               Гермиона нахмурилась.       — У него тоже есть мама и папа.               — Но это ещё не значит, что его любят, Гермиона.               Гермиона задумалась, но если быть честной, она никогда не думала о нём иначе, кроме как через призму его слов и выходок против неё, Гарри и Рона. Она покачала головой.       — Не знаю.               — И разве не разрывает сердце одно лишь то, что он может этого не знать? — мягко сказала мама, заключив лицо Гермионы в ладони. — Что может быть хуже, чем не знать, любят ли тебя?                       Гермиона моргает в темноту.               Её тело будто придавлено к постели, и она не в силах пошевелить конечностями. Каждый участок кожи налит свинцом, а грудь горит так, словно она часами задерживала дыхание под водой.               Глаза уже привыкли к темноте после того, как Гермиона проснулась, и теперь она наблюдает, как тени ветвей кружат по ткани её палатки.               На горизонте где-то зреет рассвет, и ей следовало бы подняться и начать день, раз уж она не спит, но она просто не может. Слишком много мыслей в голове и слишком мало сил, чтобы разобраться в них.               Тебе не обязательно любить его, сказала мать. Но сможешь ли ты быть доброй?               Тогда Гермиона была совсем юной, но всё равно кивнула. Она сделала бы всё, о чём попросила бы мать, даже если тогда не могла понять, зачем нужно проявлять доброту лишь ради того, чтобы в ответ проявили её к тебе. Ей было непонятно, почему именно у Малфоя в жизни не хватало этой самой доброты, тогда как обижена была она. Для Гермионы не имело смысла, что именно ей нужно было стараться.               В Хогвартсе и во время войны ей постоянно казалось, будто она всё время спотыкается и падает, отчаянно подбирая осколки, брошенные в круг, тогда как единственным её желанием было пройти сквозь дверь и выйти на другую сторону вместе с друзьями. Ей даже не нужно было быть счастливой в конце, решила она: если её друзья будут живы, если рядом с ней в конце будет Гарри — этого будет достаточно, чтобы бороться изо всех сил.               Что потерял Малфой за те годы? Почему Малфой заслуживал доброты… любви?               И что же ранило его так сильно, что причинять боль другим стало для него естественнее, чем принять ту доброту, которую она попыталась ему дать?               Для Гермионы это вовсе не было лёгким шагом. Отдать ему часть себя, зная, что он без труда мог обернуть её же против неё.               И она не хотела слышать, что, несмотря на то что они были так далеко от всего, что обычно держало их в рамках — от ожиданий того, какими они должны быть рядом друг с другом, — он всё равно не хотел иметь с ней ничего общего. И что вполне возможно, дело было не в прошлом, а целиком в ней самой, в том, кто она есть.               Гермиона хмурится. Она не хочет думать о нём.               Поэтому думает о Джоне и задаётся вопросом, скучает ли он по ней. За время этой поездки она почти не вспоминала о нём, и вдруг чувство вины впивается ей прямо в рёбра. Но, убеждает Гермиона себя, если она думает о нём сейчас, это же значит, что она скучает. Верно?               Но это всё равно не помогает, и чувство вины лишь усиливается. Тогда она переключает мысли на мелкие пометки и каракули, что встречала в дневнике Сафии, и размышляет, имеют ли они какое-то значение. Неаккуратно выведенные на полях страниц или в конце отдельных записей, они походили на арабский, но не были узнаваемым письмом и не принадлежали ни одному известному языку. Гермиона уже показывала их другим, кто мог бы что-то опознать, но никто не смог прийти к какому-либо выводу. Амина лишь предположила, что это просто часть того, как Сафия набрасывала мысли или рисовала. Но Гермиону не отпускала мысль: почему никто раньше не заинтересовался этими символами? Это пугающе напоминало ей Снейпа и его книгу. И снова она ловила себя на том, что мечтает о библиотеке, книжной лавке или хотя бы о ком-то, с кем можно было бы обсудить свои мысли о дневнике.               Конечно, оставался ещё один человек, которого она так и не спросила, но, подумав о нём снова, Гермиона быстро отгоняет мысль и переключается на Гарри, размышляя, как он там. Надеется, что он не злится на то, что она ушла, не сказав ни слова, и что у него снова проснулся аппетит.               Но правда в том, что Гермиона на самом деле ни о чём не думает — просто использует это как способ отстраниться от той единственной мысли, вокруг которой её разум жаждет крутиться. В итоге ничего по-настоящему не откладывается, и остаётся лишь ощущение пустоты.               Боже, она так устала.               Устала до самого мозга костей. Чувствует ноющую усталость в хрупких синапсах своего тела. Гермиона выдыхает дрожащим дыханием и, собрав все силы, поворачивается на бок, прижимая одеяло к груди.               Можешь ли ты быть безрассудно доброй, моя любовь?               Гермиона крепко зажмуривает глаза, морщась от боли, что рождается от давления за веками.               — Я старалась, мам, — шепчет она, когда усталость снова утягивает её в сон. — Правда старалась.        

***

      Они прибывают в Сахрит на закате.        Флуоресцентный серебристый полумесяц выглядывает из-за пыльных тёмных облаков, пока машины медленно двигаются по неровной каменистой дороге, ведущей их между громоздкими горами.        Прохладный горный ветер встречает группу у небольшого дома, укрывшегося среди высоких деревьев, где им предстоит остановиться.               Гермиона выходит из машины вслед за остальными, потягиваясь и оглядываясь вокруг. Она благодарна за то, что хотя бы ненадолго они остановятся в настоящем доме после нескольких дней, проведённых в палатках и машинах. И хотя она не утомилась от постоянного общества одних и тех же людей, всё же с нетерпением ждёт прогулки по городу с магазинами и новыми лицами — людьми, что спокойно заняты своей повседневной жизнью.               Вдали, между деревьями, раздаётся глубокий гул и треск. Гермиона оборачивается.               — Это океан, — говорит Амина, подходя сзади. Она указывает на север, в сторону от коттеджа. — За деревьями обрыв, откуда открывается вид на пляж. Лучше туда не ходить, так как там нет ограждений. Если хочешь спуститься к воде, то отсюда всего минут пять по дощатой дорожке на восток.               — Он всегда такой громкий?               — Обычно нет. Думаю, надвигается шторм, вот океан и шумит сильнее обычного. — Амина вглядывается в её лицо и мягко касается локтя Гермионы. — Эй, всё в порядке?               Гермиона была уверена, что Амина, должно быть, уже поняла, что между ней и Малфоем что-то произошло, особенно теперь, когда они больше не путешествуют вместе. Если остальные тоже заметили, то ни словом об этом не обмолвились. Так или иначе, она решила не распространять своё плохое настроение и не давать Амине ещё одного повода отправить Малфоя домой.               — Да, конечно, — улыбается Гермиона, поворачиваясь к машине, чтобы с помощью заклинания поднять багаж. — Просто устала, вот и всё.               Она бросает взгляд направо и замечает, как свет фар скользнул по белым волосам, прежде чем их обладатель исчез в коттедже.               Гермиона с трудом сглатывает.       — Мы все будем ночевать внутри?               — Наверху три комнаты, в каждой есть маленькая ванная, плюс гостиная с двумя диванами-кроватями. Остальные могут устроиться в палатках на улице.               — Я могу остаться снаружи, — предлагает Гермиона, отводя взгляд от двери, где скрылся Малфой, и переводя его на Амину.               — Тони и ещё несколько мужчин уже попросили палатки. Они всё равно любят засиживаться допоздна у костра, так что им это удобно, — объясняет Амина. — У Лины разболелись ноги от долгой дороги, и она хочет остаться на первом этаже, чтобы не подниматься наверх. Я предложила спать рядом с ней в гостиной — она немного боится оставаться одна. Так что наверху одна комната твоя, если не против.               Похоже, наверху вместе с Малфоем.               Гермиона медленно кивает и следует за Аминой в коттедж, багаж послушно парит за её спиной.               — Этот дом принадлежал моей двоюродной тёте, — говорит Амина, ведя её внутрь. — Она была магглорождённой из Ванкувера, Канада. Жила недалеко от побережья, поэтому, выйдя замуж за моего родственника, обустроила коттедж возле океана.               Они проходят мимо маленькой белой кухни, отделённой от гостиной стеной с голубой плиткой.               Гермиона заглядывает внутрь и сразу замечает, что в коттедже что-то не так.               — Похоже, она так и не смогла отказаться от некоторых маггловских привычек, — Амина щёлкает выключателем, и кухня ярко освещается, открывая плиту. — Она любила готовить вручную, и каждое лето, когда моя семья приезжала в гости, заставляла меня и двоюродных братьев помогать ей с овощами, используя ножи без всякой магии. Можешь представить, сколько хлопот это нам доставляло.               Гермиона улыбается и следует за Аминой обратно. У неё самой тоже есть привычка иногда возвращаться к маггловским привычкам — машинально мыть посуду или готовить ужин вручную. Её дом полон маленьких маггловских безделушек и инструментов, от которых она не смогла отказаться, к огорчению Джона. Он не понимал, зачем ей хранить эту часть своей жизни, когда она так глубоко укоренилась в магическом обществе, часто говоря, что это шаг назад. Она не знала, как объяснить, что чистка зубов с пастой или написание рукописи ручкой — это её способ хранить воспоминания.               Амина ведёт Гермиону мимо гостиной, которая сразу выходит к деревянной лестнице. Каждая ступенька громко скрипит под их весом.               — Ты уверена, что сможешь уснуть при таком скрипе? — спрашивает Гермиона, осторожно поднимаясь по ступеням, будто боясь, что этот звук призовёт кого-то, кого она особенно не хочет видеть сегодня.               — Это не проблема. Я привыкла. Раньше мы спали на полу — я, сестра, мои кузены. Шумели так, что на комнату приходилось накладывать чары, иначе весь дом бы не спал.               На втором этаже тёмный коридор освещает лишь один тусклый светильник посередине потолка.               — Ужин принесут в твою комнату, как только все устроятся, — говорит Амина, указывая Гермионе на вторую дверь возле лестницы. — Эта твоя. Если что-то понадобится, дай знать, ладно? Я ещё не ложусь, побуду около часа.               Её багаж тихо опускается на пол, а сама Гермиона смотрит, как Амина уходит вниз. Гермиона уже открывает дверь в спальню, когда в конце коридора поворачивается другая ручка.               Она задерживает дыхание, когда в проёме появляется знакомая светлая фигура, пригибая голову, чтобы не зацепиться за косяк.               Будто почувствовав её присутствие, Малфой замирает у двери. Голова склонилась, одна рука крепко сжимает дверную ручку.               На миг кажется, что Малфой сейчас вернётся внутрь, но вместо этого он медленно поворачивает голову к Гермионе, и серебристая вспышка во тьме заставляет её замереть.               Первой, почти рефлекторной реакцией было подойти к Малфою после ссоры. Попробовать понять, как всё исправить. Извиниться первой, потому что так Гермиона всегда и поступала: латала дыры, зашивала разрывы, склеивала трещины так, будто сама никогда и не была ранена.               Но он не был Джоном, не был Гарри или кем-то из её друзей. Малфой ясно дал понять: она не обязана тратить силы на переживания о том, что сделала не так и как это исправить.               И хотя сперва она упрямо держалась за свою злость, не желая уступать, теперь приходилось признать, что в ней поселилась пустота.               Но что именно потеряно? Его молчаливая компания?               Его разговоры, где он то холоден, то горяч?               Или его поддразнивания, от которых складывалось ощущение, будто у Малфоя есть величайшая тайна на свете, и знать её может только Гермиона?               Что бы это ни было, теперь, когда оно исчезло, Гермиона не знает, как вернуть его обратно.               Но, стоя в этом коридоре, она понимает: безразличие — это то, с чем ей уже приходилось сталкиваться. Отпускать проще, когда никогда не было ничего осязаемого, за что можно было бы держаться.               И потому, когда Малфой встречает её взгляд, а по его лицу пробегает странное выражение — что-то похожее на колебание в складке бровей, на напряжение его застывших плеч, — первой отводит глаза именно Гермиона.               Она ныряет в комнату, прижимаясь спиной к двери, с тяжестью в груди.               Ждёт, вслушивается в тишину в поисках шагов, но так их и не слышит.        

***

      Все встают рано, чтобы отправиться в город.               Гермиона же просыпается поздно и разбитая, так как прошлой ночью она спала всего три часа. Каждый скрип лестницы за дверью сводил её с ума, пока она, наконец, не выпила ещё одно снотворное зелье и не отключилась. Разбудил её только стук в дверь и голос Амины, спрашивавшей, поедет ли она в город вместе со всеми. Тогда Гермиона сбросила с себя одеяло и поспешно начала собираться.               Уже на улице, у коттеджа, она убирает в зачарованную сумку письмо, написанное прошлой ночью каждому из её друзей дома, с рассказом о своих успехах и событиях этой поездки.               День выдался прохладным: горы и деревья давали необходимую тень от палящего солнца, и это было приятной переменой после недавней жары. При дневном свете Гермиона могла лучше оценить пейзаж и воздух с привкусом океана. Деревья отбрасывали длинные извилистые тени на пыльную землю, пропуская солнечные лучи сквозь щели между ветвями и листьями.               Утром шум волн, бьющихся о скалы, стих, и вместо него пение птиц и стрекот насекомых наполнили ленивую дрему воды.               Завёлся автомобиль для всех, кто хотел отправиться в город, и Гермиона остановилась у двери, заглянув внутрь: за рулём сидел водитель, рядом — Амина, сзади — Дана и Лина.       — Это все?               — Драко уехал сегодня утром с Идрисом и Тони, — ответила Амина, поправляя солнцезащитные очки в волосах. — А так, да, только мы.               Что-то тяжёлое опускается в животе, когда Гермиона садится рядом с Линой. Лина достаёт из сумки яблоко, которое она благодарно принимает, поблагодарив её.               До города путь занимает около двадцати минут, дорога проходит среди гор и деревьев. У Гермионы внезапно возникает желание запомнить каждое дерево, ведь в пустыне ей вряд ли доведётся увидеть подобное. Она прислоняет голову к окну, позволяя резкому воздуху хлестать по лицу и уносить пряди волос прочь.               Главная площадь города окружена высокими белыми стенами, и машина въезжает через большую белую арку. Они паркуются рядом с входом, и Гермиона идёт за всеми остальными через ворота, минуя сук. Дорожка выложена булыжниками разных серых и коричневых оттенков, каждый камень сияет так, будто его вычистили этим же утром.               Эта часть города напоминает Гермионе Хогсмид в праздничные дни, и в груди вспыхивает жгучая боль. Она проходит мимо группы из двух девочек и мальчика, столпившихся у прилавка с пирожными.               Её мгновенно захлёстывают воспоминания — самые тёплые, самые чистые. То неподдельное счастье, которое она испытывала, шагая по деревушке Хогсмид вместе с друзьями. Стоит лишь закрыть глаза, и она чувствует сладкий аромат сливочного пива, слышит, как Симус шутит, заставляя всех смеяться, ощущает, как первые снежинки касаются её носа.               Мальчик что-то говорит, и девочки заливаются смехом. Гермиона отворачивается.               По обе стороны дороги тянутся лавки и рестораны, и она с изумлением наблюдает, как толпы людей входят и выходят из невысоких белокаменных зданий. Они проходят мимо ресторана, и оттуда, через распахнутые двери и окна, льётся живая музыка, какой она ещё никогда не слышала. Звон тарелок и барабаны, переплетённые со струнными мелодиями, разносятся по воздуху, и Гермионе хочется зайти внутрь, хотя бы взглянуть на музыкантов.               У каждого здания — деревянная дверь, выкрашенная в одинаковый тёмно-зелёный цвет. У порогов толпятся волшебники и ведьмы: кто-то болтает, кто-то пробирается сквозь толпу с сумками, набитыми до краёв фруктами и овощами. У каждой двери стоят маленькие глиняные кувшинчики с водой, и только когда к ним неслышно пробираются пушистые кошки, Гермиона понимает, что они предназначены для животных.               Когда она замедляет шаг, Лина мягко тянет её за руку, и Гермиона ускоряется, чтобы не отставать. Они проходят под очередной белокаменной аркой и оказываются в узком переулке. Каменная мостовая сменяется плиткой бледно-красного, белого и жёлтого цветов с узорами, напоминающими цветы. Двери здесь все выкрашены в более тёмный, синий оттенок. Они поднимаются по бетонным ступеням, и Амина наконец останавливается у здания, похожего на почту.               Гермиона снова роется в сумке и протягивает Амине свои письма, а сама остаётся снаружи, садясь на ступеньки в стороне от шумного входа. На каменной стене напротив висит большой, богато украшенный ковёр глубоких красных и коричневых тонов. Над входом в дверь висит деревянная вывеска с надписью, которую она узнаёт как арабскую.               Позади вдруг раздаётся звон посуды, и Гермиона вздрагивает. С вазы прыгает рыжий кот и мягко приземляется у её ботинок.               Он меньше и не такой пушистый, как Живоглот, но глаза всё равно защипало — слишком хорошо она помнит своего любимца, умершего четыре года назад.               Она проводит пальцами по шерсти кота, и тот выгибает спину и поднимает хвост. Сердце сжимается в кулак, и Гермионе приходится прижать ладонь к груди, чтобы найти хоть какое-то облегчение, пока кот обходит её ноги и устраивается у левой стопы.               Нос предательски чешется, и она прикусывает губу изнутри, чтобы не расплакаться. Кот напоминал ей не о доме, а скорее о том чувстве, что она испытывала рядом с Живоглотом. Она гладит его за ушком и думает о том, что никогда не чувствовала себя по-настоящему одинокой, возвращаясь к Живоглоту. Но именно боль, которую Гермиона испытывает сейчас, рядом с этим котом, напоминает, почему она так и не завела другого, несмотря на постоянное одиночество. Иногда воспоминания оказывались слишком тяжёлыми, слишком разрушительными, чтобы их можно было заменить новыми.               Она поспешно шмыгает носом и вытирает глаза, когда слышит голос Амины из почтового отделения. Погладив кота напоследок ладонью, она направляется к ним.               — Все письма должны быть здесь, — Амина протянула Гермионе лёгкий свёрток. Она заглянула внутрь и увидела лишь несколько конвертов.               Во второй раз за день что-то тяжёлое осело у неё в животе. Она вытащила письма и начала просматривать имена. Два конверта она передала Лине и Амине, а сердце с каждым непрочитанным её именем стучало всё громче. Она также заметила, что ни одного письма с адресом «Малфой» не оказалось.               На мгновение ей показалось, что дома все о ней забыли. Но, наконец, с огромным облегчением, последний конверт оказался подписан её именем — неровным, узнаваемым почерком Джинни. В сердце хлынула волна любви к подруге. Остальные письма Гермиона передала Амине.               Они отправились обратно к дому, а Гермиона сжимала письмо обеими руками, нетерпеливо ожидая момента, когда сможет сесть спокойно и удобно, чтобы раскрыть его.               Несмотря на редкие встречи с друзьями и на то, как сильно все изменились, она скучала по ним до боли — скучала всем телом: костями, грудью, самой кровью в жилах.               Гермиона добирается до дома и, не выдержав, тут же разрывает конверт. Садится одна на стул возле палаток снаружи с колотящимся от возбуждения сердцем. Всего лишь одно письмо, и, хотя написала только Джинни, Гермиона всё же заглядывает в конверт в надежде найти что-то от Гарри или Рона.               Но внутри оказывается лишь аккуратно сложенный квадратный лист пергамента.               Сначала Гермиона читает письмо. Разобрать небрежные буквы удаётся не сразу, но глаза, натренированные ещё в те времена, когда Гермиона исправляла эссе Джинни в Хогвартсе, постепенно справляются.               Письмо короткое, занимает всего одну сторону пергамента, но Джинни успевает и спросить о делах Гермионы, и рассказать о своём последнем матче по квиддичу, и упомянуть, как обстоят дела у остальных. Заканчивает она подписью и странной припиской: «P.S. Просто подумала, что тебе стоит знать».               Озадаченная, Гермиона аккуратно откладывает письмо Джинни и разворачивает сложенный пергамент.               Она замирает на месте, уставившись на вырезку из Ежедневного пророка.               На зацикленном чёрно-белом фото Джон входит во «Francesca and Canton» — частный итальянский ресторан, куда он иногда водил Гермиону после ссоры или когда ему от неё что-то требовалось. Взгляд скользит по его фигуре и задерживается на женщине со светлыми волосами, чью талию он обнимает рукой. Над фото жирными чёрными буквами бросается в глаза заголовок:       «От Золотой Девочки к Золотой Женщине: Джон Арчибальд живёт в Золотом мире».               Гермиона вглядывается в спину женщины, надеясь разглядеть хоть какую-то подсказку, кто она такая. Но она не узнаёт её и толком не понимает, что вообще значит «Золотая женщина», разве что у той золотые волосы. Джинни прислала только фотографию, без статьи, и Гермиона знает почему. Она и так может представить, какие гадости выльет Скитер по поводу всей ситуации, о том, что это якобы значит для Гермионы, даже если она и не в стране. Следовало догадаться, что от таблоидов ей не скрыться. Сплетен хватит ещё на неделю.               Гермиона ждёт. В голове пусто, а бумага чуть дрожит в её пальцах. Она пытается собрать мысли во что-то связное, найти хоть какое-то объяснение происходящему.               Гермиона всегда относилась ко своим чувствам и эмоциям как к сложным формулам по Нумерологии — единственный способ осмыслить неосязаемое и абстрактное. Она разбирала их на простейшие составляющие элементы, переставляла, сводила к простейшему виду и лишь затем отходила в сторону, чтобы увидеть общую картину.               Гермиона решает, что не удивлена.               Она знала, что у них с Джоном перерыв, когда уезжала — он сам ей это сказал. К моменту возвращения их отношений уже не должно было остаться. Гермиона уезжала именно с этой мыслью, и по какой-то причине была с этим согласна.               Ей нужен был перерыв от Джона и его бесконечных пресс-конференций. Нужно было хоть раз сделать что-то для себя, — и  это означало уйти, — а потом уже разбираться с последствиями разрыва с Джоном, когда придёт время. Так у Гермионы было всегда: всё продумать, сосредоточиться на одной задаче, а с последствиями разбираться позже.               И раз уж Гермиона уехала ради себя, то вполне ожидаемо, что и Джон будет эгоистичен в их время порознь. Перерыв означал, что дверь остаётся приоткрытой до её возвращения. Конечно, Гермиона не предполагала, что он заведёт кого-то нового — он ведь говорил, что слишком занят графиком и интервью, — но если он выбрал именно этот путь, то Гермиона сможет с этим смириться.               Она также понимает, что её сердце не разбито, и нужно немного времени, чтобы осознать, почему так.               Гермиона никогда не испытывала сердечной боли от любви и подозревает, что, возможно, просто не знает, каково это, учитывая, насколько мало в её жизни было возможностей для этого. Даже когда всё закончилось с Роном, она не ощутила того сокрушительного чувства, о котором все всегда говорили после разрыва.               И всё же ей знакомо, что значит разбитое сердце, но не из-за романтической привязанности. Её сердце разрывалось, когда она наложила Обливиэйт на родителей и ушла прочь. Разрывалось, когда Гарри в последний раз встретился с ней и Роном, прежде чем ночью отправиться в Запретный лес к Волдеморту. В оба раза она ощущала сокрушающую боль в груди. Но сейчас — ничего подобного. А значит, заключает Гермиона, возможно, она никогда не любила Джона. Это не откровение, конечно: она была с ним скорее в надежде, что однажды сумеет полюбить.               Так почему же теперь так пусто?               Такое чувство пустоты, что сердце кажется совершенно полым, и приходится опустить взгляд на грудь, чтобы убедиться, не вырезано ли оно. Пустота, что не была отсутствием эмоций, а скорее тяжёлым, вязким ничем.               Гермиона подозревает, что всё это потому, что она снова что-то потеряла, а ей до боли надоело всё время терять. Надоело не удивляться тому, от чего другие сочли бы себя преданными, потому что это означало, что то, что она месяцами взращивала, никогда не было таким ценным или важным, как ей казалось. Возможно, Гермиона и не любила Джона, но её разочаровывает то, что ей так и не удалось испытать это чувство.               Что же делает тебя такой?               Она не знает. Если бы могла, то предпочла бы остыть, окаменеть. Сняла бы с себя бремя чувств, лишь бы не чувствовать всё сразу. Особенно когда её рвёт по швам. Особенно когда достаточно одной статьи о ней, чтобы всё рассыпалось.               Гермиона сделала бы всё, чтобы от всего этого избавиться. Стала бы кем угодно другим, если бы могла.               И именно эта новая грусть, смешанная со скукой по друзьям и по Живоглоту, вызывает наконец беззвучные, горячие слёзы, которые стремительно катятся по её щекам. Руки дрожат, и Гермиона прижимает ладони к лицу, чтобы удержать их.               Она делает попытку вдохнуть, но воздух выходит рваными, судорожными толчками, и вскоре она уже задыхается, хватая ртом воздух.               Только когда открывается входная дверь и раздаётся раскатистый смех Тони, Гермиона вздрагивает, выпрямляется и торопливо вытирает щёки. Голос Тони эхом отражается вокруг, и Гермиона спешит пробормотать какое-то оправдание, протискиваясь мимо него. Опустив голову, она надеется, что никто не заметит её заплаканного, покрасневшего лица.               Она вскакивает по скрипучим ступеням и наверху натыкается на что-то твёрдое. Сначала думает, что это стена, оступается на ступень ниже и едва удерживается за перила. Но затем слышит знакомый хрипловатый голос и думает, что день уже не может стать хуже.               — Какого чёрта, Грейнджер? — рычит Малфой, прижимаясь к стене, будто старается отстраниться от неё как можно дальше.               Гермиона склоняет голову ещё ниже, позволяя волосам скрыть лицо, и бормочет извинение. Голос звучит гнусаво и приглушённо, точно так, как говорит человек, недавно плакавший, и Гермиона не может придумать ещё более унизительного способа показаться перед Малфоем.               Когда она заходит в свою комнату, то слышит, как он разворачивается за её спиной.               — Грейнджер… — доносится его голос.               Гермиона захлопывает дверь.               Она трёт лицо, царапая ногтями чувствительную кожу вокруг глаз. Тянется к ящику у кровати и достаёт зелье для сна.               Один глоток. Потом второй. Потом третий.               Гермиона откидывается на кровать, ноги свисают вниз так, что туфли касаются деревянного пола. Ждёт, когда зелье подействует.               Пальцами она ковыряет ранку возле большого пальца, взгляд прикован к потолку. Края зрения начинают размываться. Лёгкая боль в пальце заставляет её тихо зашипеть, но веки уже слишком тяжелы, чтобы что-то предпринять.               Гермиона засыпает под скрип ступеней за дверью.       

*** 

      Кто-то стучит в дверь, и первая, нелепая мысль, пришедшая в сонную голову Гермионы, что это Малфой.               Безо всякой причины она всегда думает, что это Малфой.               Гермиона уже собирается крикнуть ему, чтобы уходил, когда сквозь дверь доносится голос Лины.               — Гермиона? — спрашивает Лина, её голос звучит приглушённо. — Дорогая, ты в порядке?               Гермиона неуклюже соскальзывает с кровати, запутавшись в собственном теле, и садится, проводя тяжёлой рукой по лицу. Новый стук в дверь заставляет её поспешить и открыть.               На пороге стоит Лина с подносом, на котором стоят накрытые блюда. Пряный аромат ударяет в нос раньше, чем Гермиона успевает что-то сказать, и её желудок громко урчит.               Лина улыбается на этот звук и пододвигает поднос ближе:       — Ты пропустила обед.               Гермиона благодарно улыбается и распахивает дверь шире, приглашая её войти:       — Спасибо. Я умираю с голоду.               Она взмахивает палочкой, придвигая единственный плетёный стул в комнате ближе к кровати для Лины. Сбросив обувь, сама устраивается на постели.               В комнате воцаряется уютная тишина, пока Гермиона снимает крышки с блюд и пробует рис. Вкус взрывается у неё во рту, и она не удерживается от довольного стона.               Лина смеётся:       — Моя дочь делала то же самое, когда я готовила это блюдо. Я всегда ждала именно этой реакции — понимала, что получилось хорошо.               — Очень вкусно, спасибо, — бормочет Гермиона и тянется за второй порцией ещё не дожевав первую. — У Вас есть дочь?               Лина кивает, и в её глазах появляется мечтательный блеск:       — Её зовут Мона. Раньше она жила со мной в Каире, а последние десять лет — в Швеции с отцом. Через четыре месяца выходит замуж за очень красивого, очень высокого мужчину. Её жених — целитель в одной из крупнейших больниц, как и сама моя Мона.               Гордость, звучащая в голосе Лины, обжигает Гермионе горло.       — Должно быть, Вы взволнованы перед свадьбой.               — Я не поеду, — Лина опускает взгляд на руки и вздыхает. — Я... Я не думаю, она хочет, чтобы я там была.               — Она пригласила Вас? — мягко спрашивает Гермиона.               Взгляд Лины скользит к окну Гермионы.       — Да. Она прислала мне открытку год назад, когда он только сделал предложение. Сказала, что хочет рассказать мне первой, чтобы я могла подготовиться, ведь меня всегда нет дома.               — Но Вы не поедете?               Лина качает головой, лицо искажается мучительной гримасой.       — Мне... Мне стыдно. По-другому не скажешь. Слишком много всего произошло, и я так и не извинилась перед ней. Боюсь, если увижу её, это напомнит мне, как я её подвела. Это эгоистично, я знаю. Но не поехать легче, чем жить с мыслью, что она меня никогда не простит.               Гермиона накрывает её руку своей ладонью.       — Я уверена, что это не так, Лина.               — Женщинам всегда труднее, — продолжает Лина. — Нам всегда приходится делать сложные выборы. Сначала — быть женой, потом — матерью. Я всегда знала, что придёт время, когда придётся пожертвовать собой ради других. Но когда этот момент настал, и я столкнулась с возможностью больше никогда не заниматься тем, что люблю, мне показалось, что я задыхаюсь. Поэтому я выбрала карьеру и свободно путешествовать по миру. Я выбрала возможность видеть новые места и встречать новых людей вместо того, чтобы быть рядом с дочерью.               — Вы выбрали быть счастливой.               Лина кивает.       — Да, я выбрала счастье. И это бремя, которое мне нести вечно, но зато я знаю, что винить в этом некого, кроме себя. Иначе я прожила бы жизнь несчастной, обвиняя в этом других, и не думаю, что Мона была бы счастлива в таком случае тоже. — Лина энергично качает головой, будто стряхивая мысли. — Но довольно моих печальных историй. Как продвигается твоё исследование?               Гермиона стонет:       — Я на кое-чём застряла… собственно, раз уж Вы здесь... Вы читали дневник Сафии?               — Нет, — отвечает Лина. — Обычно я в такие вещи не лезу, я в основном занимаюсь картографией и фиксацией данных во время похода.               Гермиона тянется к ящику у кровати, где хранит дневник.       — Там есть одна деталь, которую я заметила, и я хотела бы, чтобы вы взглянули и сказали, что думаете.               Она раскрывает дневник на последней прочитанной записи, и Лина садится рядом, наклоняясь к строчке, на которую указывает Гермиона.       — После несчастного случая, когда Сафия потеряла половину своей команды, она стала чередовать слова аль-нур и нур. Я знаю, что аль-нур означает «свет», поэтому всегда думала, что речь идёт о Пещере Света, Кахиф аль-Нур. Или о свете в значении просветления. Но вот в записях после аварии иногда встречается просто слово нур.               Гермиона протягивает дневник Лине и перелистывает страницы ближе к концу.       — Начиная отсюда, Сафия уже вернулась домой в Россию после поездки, но использует исключительно слово нур. Ни разу не упоминает ни Кахиф аль-Нур, ни просто аль-нур.               Лина задумчиво читает запись.       — Иногда кого-то могут звать Нур.               — Думаете, речь может идти о человеке?               — Или же это просто её способ называть пещеру, — предполагает Лина, возвращая дневник. — Мы ведь знаем, что она искала Кахиф аль-Нур, так что в конце концов это всё может значить одно и то же.               — Мне просто кажется, что мы всё время упускаем что-то совершенно очевидное, если бы я только могла прочитать между строк.               — Пока мы держим верный курс и идём по плану. Так что если что-то и не так, уверена, ответ сам найдёт тебя.               Вот опять. Ещё один человек добавился к списку тех, кто считает, что Гермиона на всё может найти ответ. Тело начинает зудеть, и она откладывает дневник в сторону.               — В чём дело, дорогая? — В тёплых карих глазах Лины столько ласки, что Гермионе хочется утонуть в них и спать вечно.               Гермиона качает головой.       — Ничего.               Лина тянется к ней и отодвигает прядь с такой болезненной мягкостью, что у Гермионы сжимается сердце.       — Ты чем-то расстроена. Я вижу это по твоему лицу.               Гермиона подозревает, что лицо у неё опухшее и красное, глаза всё ещё припухли от слёз и сна. Она сильно прикусывает губу изнутри и снова качает головой.       — Думаю, я просто скучаю по дому.               Пальцы Лины скользнули от виска Гермионы вниз по лицу и легли на её подбородок.       — Ты скучаешь по родителям?               — Я скучаю по ним каждый день, — выдохнула Гермиона. — Скучаю так сильно, что иногда кажется: я проведу больше лет, тоскуя по ним, чем тех лет, что мы провели вместе.               Её плечи дрогнули, и она вытерла щёки, удивившись влаге на них.               Гермиона знала о последствиях, когда наложила Обливиэйт на родителей: о том, что вероятность возвращения памяти уменьшается с каждым годом. Но она и не подозревала, что её будут преследовать украденные ею самой воспоминания.               Она трёт костяшками пальцев бедро и поднимает взгляд на смягчившееся лицо Лины.       — Но ещё я скучаю по дому… И я не знаю, что это значит.               — Я провела в дороге больше времени, чем дома, и всё же чувство тоски по дому никогда не исчезает, — Лина проводит большими пальцами под глазами Гермионы. — Но я поняла, что дом, по которому мы скучаем, — это не место, где мы живём. Это воспоминания и ощущение принадлежности к людям и местам, которое мы с ними связываем. Именно этого нам не хватает больше всего, когда мы думаем о доме.               — Когда-нибудь становится легче? — шёпотом спрашивает Гермиона.               Лина бережно берёт её лицо в ладони.       — Иногда мы встречаем новых людей и создаём новые воспоминания, и хотя бы на миг забываем о тоске, которую носим в сердце каждый день.               Когда Лина с любовью проводит рукой по её кудрям и собирается подняться, Гермиона останавливает её, схватив за запястье.               — А если бы всё было наоборот, — осторожно произносит Гермиона, — если бы Ваша дочь ушла от Вас… простили бы Вы её?               Сердце громко бьётся в груди, пока Гермиона вглядывается в лицо Лины, чувствуя, будто стоит на краю пропасти, и лишь её ответ решит, упадёт она или удержится.               Лина не колеблется ни секунды. Её голос твёрд и окончателен:       — Конечно. Она никогда не сможет сделать ничего такого, за что я не смогла бы её простить.               Гермиона кивает. Ей хочется разрыдаться.               Вместо этого она встречает её взгляд.       — Тогда тебе стоит поехать на свадьбу, Лина. Потому что она уже простила тебя и всё, чего хочет, — это увидеть свою мать.       

***

      Оставшуюся часть вечера Гермиона проводит в своей комнате, разбирая личные дела и Министерскую работу. К ночи тяжесть в груди немного спадает, и Гермиона решает присоединиться к остальным у костра.               В ванной она умывает лицо. Из зеркала на неё смотрит осунувшееся отражение. Лицо чужой девушки.               Нет, не девушки. Женщины. Понять, кому принадлежит это лицо, она не может, но уж точно не ей.               Гермиона всматривается в зеркало, сердце колотится от мысли, что она больше не знает, кем стала. Щёки красные, глаза припухшие и воспалённые с тёмными тенями под ними.               Кто эта женщина?         Её палец дрожит, когда она касается стекла. В груди перехватывает дыхание, словно что-то тугое стянуло рёбра.               Это глаза её отца. Гермиона знает эти глаза, потому что они принадлежали ему. Те самые, в которые она смотрела, когда отец говорил с ней.               Ещё один резкий вдох.               Гермиона узнаёт и волосы — густые, волнами падающие кудри каштанового цвета, унаследованные от матери.               Едва заметные веснушки, проступившие вновь после времени на солнце, усыпали переносицу. Эти принадлежат только ей.               Гермиона отступает. Сердце начинает биться ровнее, дыхание больше не сдавливает лёгкие.               Она наносит чары гламура на своё лицо, берёт свою сумку из бисера и выходит из комнаты.               Снаружи холодный ветер гуляет по кругу, костёр бушует, выплёвывая в небо огненные искры. Деревья качаются на ветру, а серебряная луна и россыпь звёзд сияют, словно путеводный свет во мраке.               Гермиона устраивается на стуле рядом с Аминой, которая набрасывает на её плечи ещё одну шаль. Порывшись в сумке, её рука натыкается на кулон, купленный на рынке в Марракеше.               Она проводит большим пальцем по замысловатому деревянному узору. Указательный скользит по бокам и по поверхности, выискивая ту самую выемку, что открывает кулон. Повернув его набок, она наконец находит маленький замочек и сдвигает вправо — кулон щёлкает и раскрывается.               Гермиону мгновенно окутывает запах роз. Она моргает от неожиданности и опускает взгляд: внутри резного кулона лежат высушенные лепестки роз.               Она бережно касается лепестков... и будто снова оказывается во внутреннем дворе отеля, где Малфой стоит напротив, весь в чёрном…               Голоса у входа в дом заставляют её поднять голову, и её взгляд резко сталкивается со взглядом Малфоя.               Он замедляет шаг, подходя ближе к костру, его глаза устремлены на лицо Гермионы, словно он ищет там какой-то знак.               Гермиона отводит взгляд обратно к кулону и осторожно защёлкивает замок. Она колеблется всего мгновение, затем надевает его, освобождая волосы из-под шнурка. Тёплый кулон ложится на её прохладную кожу.               Запах роз остаётся, словно она облила всё тело духами. Гермиона чешет шею, лишь бы не повернуться к Малфою.               Её мысли ускользают, но она улавливает отдельные обрывки разговора Тони. Он предлагает сделать всё «по-маггловски» и раскрутить бутылочку: на кого она укажет, тот выбирает задание для развлечения. Похоже, у всех заканчиваются идеи, чем себя занять.               Первый поворот останавливается на Лине, и та, после долгих уговоров, соглашается прочесть стихотворение на арабском. Её мягкий голос выводит каждую незнакомую Гермионе строку так, что в них, даже без перевода, слышится острая, щемящая тоска.               Все аплодируют, когда Лина смущённо садится обратно, и бутылка снова пускается в ход.               Она останавливается, указывая на Гермиону, и та внутренне съёживается.               Она тянется к сумке:       — Может, мне прочитать ещё одну историю из книги?               — А как насчёт чего-то своего? — ухмыляется Тони.               — О, я не…               — Да ладно тебе, Гермиона, мы не кусаемся. Ну, если только сама не попросишь! — восклицает Тони, игриво приподняв чёрные брови.               Она встречает вызывающий взгляд Тони и поднимается, плотнее закутываясь в шаль:       — Хорошо. Посмотрим, что я смогу сделать.               Гермиона меняет стойку, переступая с ноги на ногу. Краем глаза она осмеливается взглянуть на Малфоя. Тот неподвижно сидит, вглядываясь в огонь, и не делает ни малейшего движения, чтобы повернуться к ней.               И хорошо, думает она. Чем меньше он проявляет интереса, тем лучше.               Но предательское дыхание сбивается, когда Гермиона замечает, как отблески огня скользят по его лицу, отражаясь в белых волосах. Несмотря на ночную прохладу, Малфой сидит в чёрном безо всяких накидок для тепла. Дым поднимается в воздух, переплетаясь с пляшущими тенями костра.               Во второй раз за эту поездку её поражает, насколько Малфой красив. И это крайне неудобно, ведь думать о том, как хорошо он выглядит, Гермионе совсем не хочется.               Она отрывает взгляд от него и тоже обращается к огню. На миг задумывается, прочищает горло и начинает.               — Давным-давно… — начала Гермиона.               — Ну начинается, — поддразнил Тони, рассмеявшись, и сделал глоток из бутылки. Лина шикнула на него, отобрала бутылку и передала Идрису.               — …Жил-был богатый человек, называвший себя ценителем всего утончённого и прекрасного. Немногословный критик, холодный и отстранённый, он обрёл у односельчан славу судьи: они приходили к нему, чтобы услышать, что достойно называться искусством, а что грубо и ничтожно. Однажды до него дошли слухи о чуде света, внезапно явившемся за тысячи миль отсюда. Говорили, что путники, случайно наткнувшиеся на святыню, падали ниц в благоговении и скорби, ибо знали: никогда в жизни им не встретить ничего более прекрасного и вдохновляющего.               Холодный ветер скользнул по вискам Гермионы, и она поёжилась, плотнее запахнув шаль. Отвела взгляд от огня на собравшихся.               С удивлением она заметила искренний интерес на их лицах. Лина кивнула ей: продолжай.               — Циничный человек не верил, что другим дано право судить о красоте. И он отправился в путь, чтобы самому решить, достойна ли святыня легенд. Он странствовал сто дней, поклявшись не возвращаться, пока не увидит её. Миновал десятки деревень, пересёк высокие горы, переплыл широкие воды, пока, наконец, в одну ночь не достиг горы, за которой скрывалась святыня.               Взгляд Гермионы останавливается на Малфое, всё так же неподвижном и устремлённом в пламя.               И словно уловив её внимание, он медленно поднял голову и встретился с ней глазами.               Глубина его взгляда заставляет Гермиону сбиться с ритма — она моргает, поражённая упрямым вызовом, который читает в его глазах. Его брови сдвигаются, губы чуть приоткрываются, словно и он сам удивлён тем, что увидел в ней.               Гермиона хочет отвести взгляд, но чувствует себя так, будто укоренилась в землю, а невидимые корни тянулись к Малфою изнутри.         — К этому времени человек был измучен до предела и переполнен яростью. Он по-прежнему не верил, что силы и время, потраченные на поиски святыни, стоят её хвалёной красоты, —  голос звучит тихо и странно даже для самой Гермионы. Сердце колотится, и она нервно заправляет локон за ухо.               Гермиона сглатывает ком в горле и его глаза опускаются к её шее, а серебро глаз затягивается мраком.               — И вот, желая покончить с поисками и вынести свой вердикт, человек взобрался на последнюю вершину и взглянул вперёд. Там, под светом луны, стояло то самое чудо света, о котором говорили другие.       Гермиона понимает, что просто не в силах отвести взгляд от Малфоя. Да и не хочет. И ей любопытно, чувствует ли он то же самое. Тонкую, натянутую струну между ними, готовую лопнуть в любой миг. Чувствовал ли он ту же пустоту, что и она последние дни, и возвращается ли теперь всё с новой силой, когда они смотрят друг на друга.       — И когда человек увидел святыню во всей её ясности, — продолжает Гермиона, думая ещё и о том, понимает ли он, что его взгляд сейчас перечёркивает всё сказанное им прежде. Что она видит его насквозь так же, как он утверждал, что видит её. Она поднимает подбородок и выдерживает его затуманенный взгляд. — Он пал на колени и задрожал.       Тишина. Только гул ветра да треск костра.       Гермиона не может двинуться с места, не уверена даже, а дышит ли она. Всё продолжается, пока вокруг не раздаются радостные возгласы, и Малфой, вздрогнув, отводит взгляд. Тогда и она, наконец, падает обратно в кресло.       Сидя в кресле, Гермиона ощущает себя пьяной, смутно осознавая, как бутылка снова крутится и останавливается на Тони. Она прячет дрожащие руки в коленях и не решается поднять глаза, боясь увидеть то, что не поддаётся словам.       Пока её вдруг не тянут за запястье, и Гермиона оказывается в руках у Тони.       Она удивлённо смеётся, когда он кружит её, распевая своим громким, пьяным голосом:       — Amore!       Он кружит её по кругу, и смех сам рвётся наружу. Одну её руку он отпускает, чтобы поднять Амину, и та берёт Гермиону за другую.       Гермиона всё же поворачивает голову, ища взглядом Малфоя. Но останавливается, спотыкаясь о пустоту. Она крутится и видит лишь его тень, исчезающую в доме.       Но подумать о случившемся она не успевает — Амина вновь подхватывает её, и они продолжают танцевать под невыносимое пение Тони.