Глава 11

      В сердце моём поселился новый страх. Я боюсь, что изменюсь из-за света, или, быть может, сам свет изменится из-за меня. И всё же я задаюсь вопросом: что может быть более просветляющим, чем сгореть в этом свете?               — Сафия аль-Джабар, 1915                       Ветер усиливается вокруг костра, и пламя взмывает вверх. В ответ ревёт океан, яростно разбивая волны о скалы.               Надвигается шторм и Гермиона чувствует это каждой клеточкой.               Она поднимает глаза к ночному небу, ощущая, как паника поднимается по её ногам. Нужно спрятаться в доме, пока буря не накрыла её. Но остальная команда, увлечённая песнями и выпивкой, не замечает перемены в погоде. Теперь все, кроме неё, пьянствуют до беспамятства: прижимаются друг к другу, чтобы согреться, бормочут шутки и истории со всего света. Гермионе хочется остаться с ними, забыться, не думать о надвигающемся шторме, о грохоте волн, о том, что будет с ней, если вдруг грянет гром.               Вместо того Гермиона медленно поднимается, стараясь не привлечь к себе внимания и не нарушить веселье вокруг. Сдержанно извинившись, она направляется к коттеджу. Вероятно, стоило принять зелье и заснуть пораньше, чтобы проспать начало шторма. Но в эту минуту куда сильнее её тянет к чашке чая или хоть к какому-то теплу.               Серебристый свет луны, льющийся в окна, указывает Гермионе путь на кухню. На ощупь она находит выключатель и щёлкает им.               Гермиона вскрикивает.               Она прижимает ладонь к груди и отшатывается назад.               У раковины, небрежно оперевшись на край стойки, стоит Малфой. Он бросает на неё равнодушный взгляд, совершенно не впечатлённый её реакцией, и подносит стакан к губам.               — Малфой! — сердце Гермионы колотится о грудную клетку, словно птица в клетке. Она прижимает дрожащую руку ко лбу и сверлит его взглядом. — Какого чёрта ты ничего не сказал?               — Я знал, что это ты, — хладнокровно отвечает Малфой, уставившись на столешницу перед собой.               — Ну, а я — нет! У меня чуть инфаркт не случился.               — Я просто стоял здесь, Грейнджер.               — Ага, потому что абсолютно нормально вот так стоять в темноте посреди ночи, — огрызается Гермиона. На самом деле, ничего страшного не случилось. Но руки дрожат, и ей нужно хоть что-то сказать, лишь бы не сбежать. — Ты должен был что-то сказать.               Раздражение мелькает на его лице, и Гермионе непонятно, то ли это из-за её тона, то ли потому, что она фактически отчитала его. Ей кажется, что вряд ли кто-то когда-либо осмеливался делать ему выговор.               Голос Малфоя резок:       — Ладно.               — Ладно.               Гермиона прочищает горло. Неожиданно, что Малфой так быстро сдался, и теперь становится неловко стоять у дверей кухни.               Гермиона смотрит на него.               По жёсткости его плеч и подёргивающейся челюсти ясно, что Малфой чувствует её взгляд. И невольно в памяти всплывает образ Малфоя у вечернего костра всего час назад.               Гермиона не знает, что делать теперь, когда адреналин отходит и сердце возвращается к обычному ритму. Может, стоит повернуться и пойти спать, как она собиралась изначально. День выдался особенно длинным и изнуряющим, и ей хочется, чтобы он уже закончился.               Но всё же Гермиона не позволяет себе быть первой, кто сдастся, каким-то образом ощущая уверенность после событий этого вечера.               Наверное, она всё выдумала, что было между ними. Потому что, когда Малфой медленно поворачивает к ней голову, Гермиона вспоминает всё, что он сказал ей в прошлый раз, когда они остались наедине, и от этого её смелость тускнеет.               Тут же возникает чувство нервного волнения от того, что они остались вдвоём в кухне.               Малфой смотрит на неё устало.       — Что, Грейнджер?               Она выпрямляется от его тона.       — Ты собираешь сбежать теперь, когда я здесь?               — Я не сбегаю.               — Тогда уползёшь?               Малфой усмехается без тени веселья и делает ещё глоток из стакана.               — Ты пьёшь? — срывается у неё, взгляд падает на чашку, наполненную чем-то, похожим на Огневиски.               — А если и так?               — Я не знала, что ты пьёшь.               Гермиона ведь никогда не видела, чтобы Малфой принимал что-либо из предложенного, и решила, что он не любитель выпить. Но это глупое замечание: она ведь вообще не знает его привычек и просто ищет слова, чтобы заполнить тяжёлую тишину между ними.               — А если бы я пил? — нейтральным голосом произносит Малфой, не отрывая взгляда от стакана. — Если бы был алкоголиком? Отлично бы вписалось в тот образ, что обо мне сложился, правда? Неуравновешенный наследник Малфоев, окончательно сорвавшийся с катушек.               Он звучит странно, его голос далёкий, отрешённый. Малфой не пьян, но в словах есть что-то холодное, и это невозможно уловить, словно между ними промёрзшее стекло. Сквозь него видны лишь смазанные очертания: он здесь, рядом, и всё же до него не дотянуться.               — Я так не думаю.               Гермиона думает, что Малфой снова накричит или назовёт её дурой, но он лишь качает головой в неверии, и это даже хуже, ведь лучше уж услышать от него резкость, чем ощущать, словно она недостойна даже разговора. И это только подталкивает её продолжать.               На миг она осознаёт, что всё ещё топчется у входа. Гермиона быстро проходит к плите. В кухне почти всегда стоит чайник с атаем, и когда она поднимает его, то понимает, что там уже почти ничего не осталось.               — Это не алкоголь — говорит Малфой за её спиной и слегка поднимает чашку, когда она оборачивается. — Это чай.               — О. — Взгляд падает на его руки, потом снова на лицо. — Ты хочешь ещё? Тут немного осталось.               Он качает головой и снова смотрит в окно, на тёмные деревья. Лицо вновь принимает пустое выражение.               Медленно Гермиона поворачивается обратно и начинает рыться в шкафчиках, ища кружку. Можно было бы воспользоваться палочкой, но ей нужно занять руки чем-то, кроме как держать повисшими у бёдер.               Кончики ушей покалывает, и Гермиона замирает. Странное ощущение — стоять в этой тесной кухне к нему спиной. Она не боится, конечно, но чувствует себя открытой, уязвимой. Как будто он способен сделать что угодно, и Гермиона даже не сразу об этом узнает. Шагнуть ближе, так, чтобы её спина коснулась его груди… или, напротив, бесшумно уйти. Одно лишь ожидание любого из этих исходов заставляет её поёжиться.               На верхней полке удается найти стеклянную кружку, и Гермиона встаёт на цыпочки, вытягивая руки, чтобы дотянуться.               Сзади доносится резкий вздох и лёгкий шорох движения, но в этот момент пальцы уже захватывают край кружки.               Гермиона переступает с ноги на ногу и наливает остатки чая. Из чайника лениво тянется дымок, а стекло согревается в её ладонях. Гермиона осторожно ставит пустой чайник обратно и замирает, сжав кулаки по обе стороны кружки.               Малфой не уходит, и это уже что-то. Пусть он и не выглядит готовым к разговору, но Гермиона чувствует необходимость воспользоваться моментом. Она глубоко вдыхает носом и поворачивается, держа чашку в руках.               Гермиона уже раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но Малфой её опережает:       — Ты собираешься пить это здесь?               — А ты снова будешь жестоким, если я сделаю это?               Малфой поднимает глаза на неё, но Гермиона не отводит взгляда. Встречает его холодный взгляд собственным, твёрдым. Его зрачки чуть сужаются — единственный намёк на эмоцию, которую он готов показать. Язык скользит по зубам, и Гермиона никак не может понять, это знак раздражения или замешательства.               — Почему ты ушёл? — осторожно спрашивает она. Откидывается назад, опираясь на край столешницы, и делает глоток чая, лишь бы отвлечься от его губ.               Малфой не отвечает сразу, и Гермиона понимает, что он обдумывает каждое слово или пытается уловить скрытый смысл её вопроса.       — Было поздно.               — Ты так быстро ушёл после моего рассказа, — произносит Гермиона, пальцами нервно постукивая по стеклу. — Я решила, что, должно быть, всех утомила.               — Вряд ли, учитывая, что Тони не отрывал от тебя своего взгляда. Он был в полном восторге.         Слова брошены беспечно, и в другой ситуации они бы ничего не значили. Но Гермиона замирает.               Потому что слышит, как он произносит имя Тони. Скрытый укол в его голосе.               Тот самый тон, которого она ожидала от него сегодня: язвительный, презрительный. Удивительно, ведь Гермиона ни разу не видела, чтобы он напрямую говорил с Тони. Их редкие взаимодействия происходили только в её присутствии.               — Не надо, Малфой, — мягко предупреждает Гермиона. — Ты не можешь его ненавидеть. Он ведь неплохой человек.               — Для тебя, видимо, мораль определяется тем, способен ли он тебя рассмешить.               Гермиона хмурится.               — Это не… — взгляд падает на чашку. Пар поднимается над краем, лаская пальцы. — Я не в праве судить чью-то мораль. Он ничего плохого мне не сделал.               — Значит, достаточно того, что кто-то не сделал тебе лично ничего дурного, чтобы считать его хорошим?               Маска Малфоя начинает трескаться, и Гермиона видит, что он начинает сердиться. И ей невольно хочется сказать что-то, что окончательно разобьёт эту броню.               — Для меня достаточно знать, раскаивается ли человек в своих ошибках, — она поднимает подбородок. — Или же он упорно продолжает жить так, чтобы весь мир видел в нём того злодея, каким он сам себя считает.               Его губы сжимаются.       — В таком случае я понимаю, почему тебе проще быть рядом с кем-то вроде Тони. Когда нет вины, которую нужно искупать, другим проще тебя терпеть. Намного легче стать той, кого выберут, это уж точно.               — Я ведь его не знаю, Малфой, — взгляд Гермионы ищет новую трещину в его каменной маске. — Я не стала бы намеренно выбирать человека, о котором ничего не знаю.               Его кадык резко дёрнулся.       — И что же для тебя значит выбрать кого-то?         Нерешительность в его голосе причиняет боль.       — Я ведь разговариваю с тобой прямо сейчас, не так ли?         — Ты и меня не знаешь, — отвечает Малфой мгновенно.         — Я бы хотела узнать, — чай в руках остыл, и Гермиона ставит стакан на край столешницы. — Я бы хотела узнать тебя, Малфой.         Он изучает её чашку, и ей хочется снова взять её в руки, поднести к губам, лишь бы он снова посмотрел на неё.         — Зачем? — выдыхает он.         — Потому что я вижу тебя каждый день. Это естественно — хотеть знать того, с кем работаешь и проводишь всё своё время.         Малфой кивает рассеянно.       — Значит, дело в обстоятельствах.         — Нет, я не это имела в виду, — Гермиона раздражённо вздыхает и резко убирает прядь волос за ухо. Движение оказывается достаточно сильным, чтобы оторвать его взгляд от чашки и его глаза задерживаются на этом жесте. Гермиона решается на честность. — Я хотела сказать, что хочу узнать тебя, потому что всё, что я знаю сейчас, — это, скорее всего, неправда. Я хочу узнать тебя, Малфой. Не потому, что должна.               Малфой ничего не отвечает, и Гермиона опускает взгляд в пол, размышляя, почему же ей так невыносимо это пространство между ними. Она физически ощущает, как оно искрит электричеством и в то же время высасывает из неё все силы.               Это всего лишь пространство. Лишь расстояние от одной точки до другой. Раньше его было так много, а теперь так мало. Но она не выносит этого — их дистанции, несмотря на то что он рядом.               Гермиона роется в своих мыслях, пытаясь понять, что же изменилось в нём сейчас. Словно Малфой нарочно сделал себя недосягаемым, и она не понимает, слушает ли он её или думает о чём-то из того, что она сказала. Но лишь когда его глаза на миг встречаются с её, а затем снова ускользают, она понимает, чего ей не хватало. Это всего лишь догадка, но Гермиона находит название этой пустоте в нём.               — Ты используешь окклюменцию.               Малфой мгновенно выпрямляется и резко отводит глаза в сторону. Его молчание становится для Гермионы подтверждением того, что она права, и у неё не получается скрыть удивление.               Она читала об искусстве окклюменции лишь в книгах: сначала, когда узнала о занятиях Снейпа с Гарри, а потом, во время войны, когда искала способы защитить членов Ордена.               Её всегда поражала та сила воли и магическое мастерство, которые требовались для этого древнего искусства, но она так и не смогла овладеть этим навыком, несмотря на многочисленные попытки. Окклюменция требовала умения отделять и контролировать эмоции, а Гермиона, несмотря на всю свою требовательность и дисциплину, которыми гордилась, никогда не умела справляться с чувствами. Её раздражало, что нельзя просто прочитать учебник и овладеть этим умением, как это получалось с другими видами магии.               Пришлось оставить свои попытки, когда стало понятно, что без настоящего окклюмента дальше ей не продвинуться. А тех двоих, кого она знала — Снейпа и Дамблдора, — больше не было в живых. Гермиона не думала, что когда-нибудь снова станет свидетелем этого.               Она уверена, что не замечала у Малфоя проявлений окклюменции раньше во время их поездки. Значит, что-то случилось сегодня, что вынудило его поднять эти стены. Позже Гермиона признает, — с изумлением и завистью — что Малфой оказался мастером в том, где её собственные старания потерпели крах. Но сейчас Гермиону потрясает лишь одно: он закрылся от неё.               — Не верится, что ты это делаешь. Как ты… — в её голосе слышна обида. — Почему ты используешь окклюменцию, Малфой?               — Почему это для тебя так важно?               — Я первая спросила, — резко отвечает Гермиона.               Конечно, Малфой не отвечает. Ей хочется встряхнуть его, перевернуть вверх дном и вытрясти все слова.               — Я предпочла бы, чтобы ты был без маски, Малфой. И понимаю, что прошу слишком многого, ведь ты не раз говорил, что я тебя не знаю. Но тебе не обязательно оскорблять меня, закрываясь в момент разговора. Как будто я не догадалась бы. — Не в силах смотреть на него, она отворачивается, чтобы вылить остывший чай в раковину, и начинает яростно тереть стакан. — Но, видимо, это слишком просить, чтобы ты терпел моё присутствие, не замыкаясь в себе.               Малфой нетерпеливо выдохнул носом.       — Грейнджер.               Гермиона ставит чашку обратно в шкаф, закрывает его чуть сильнее, чем следовало, и поворачивается к нему лицом.               На неё словно обрушивается волна.               Исчезла привычная броня на его лице, и Гермиона настолько поражена открытостью его лица, что готовая вспыхнуть реплика застывает в горле.               Брови его приподнимаются вопросительно, когда она ничего не говорит, и сквозь Гермиону будто проходит разряд, когда она замечает ясность в его серых глазах на фоне темноты. Она вздрагивает, увидев, как они пронзительно смотрят на нее.               Её качает, и Гермиона хватается за свою внутреннюю магическую опору, чтобы удержаться. Она дёргает рукав рубашки, натягивая ткань на ладони.       — Знаешь, тебе не нужно это делать со мной.               Она облизывает сухие губы, и его глаза скользят к ним. Тепло расцветает в её груди, пуская корни и лианы.               — Делать что?               — Прятать свои эмоции. Притворяться, что тебе всё равно.               Малфой снова смотрит в окно, и вместо тепла на его лице поселяется пустота. Он смотрит куда угодно, только не на неё.       — Я не притворяюсь.               — То есть, я должна поверить, что ты действительно ничего не чувствуешь? — Гермиона недоверчиво усмехается. — Зачем тогда вообще понадобилось использовать окклюменцию, если ты ничего не чувствуешь?               Он сжимает челюсть.       — Это делает тебя слабым.               — Что? Чувствовать, как нормальный человек? Говорить со мной, как нормальный человек?               — Эмоции делают тебя слабым, — повторяет Малфой.               — Как то, что естественным образом встроено в наши тела и разум, может быть слабостью?               — Слишком просто и наивно думать, что в том виде, в каком мы есть сейчас, мы уже максимально эволюционировали и все наши встроенные черты — это сила. Часть эволюции — распознать слабость и приспособиться.               — Ну, я не согласна…               — Конечно, ты не согласна.               Гермиона сверкнула глазами.       — Потому что эмоции, начиная с самых ранних цивилизаций, были единственной вещью, которая позволяла людям...               — Я не обычный человек.               — Но ведь магия — это всё равно часть эволюции, разве ты не согласен? То, что определяло, получишь ли ты магию, было всего лишь одним единственным признаком, который развился, потому что он был полезен для тебя. Инструмент выживания. В любом случае, эмоции позволяют нам реагировать должным образом на нашу среду и друг на друга. Трудно не согласиться с тем, что выдержало проверку временем. Я считаю, что требуется определённая сила, чтобы открыться и позволить себе чувствовать неудобное и уродливое.         — Магия — это то, что я могу использовать. То, что я могу ощутить и увидеть его пользу. Разве это сила, когда тобой манипулируют с помощью чего-то, что даже не осязаемо, — ослаблять себя тем, что даже не имеет достаточно существенной отдачи?               — Манипулируют? — поражённо спрашивает Гермиона.               — Я подвержен влиянию чего-то, в чём сам не уверен, чего-то, во что вынужден верить, будто оно происходит во мне и имеет ценность. Это мешает мне мыслить практично. И в то же время любое проявление моих… чувств к кому-либо заставляет их строить своё собственное восприятие того, что может происходить. Их заставляют поверить, что я выражаю нечто, чего сам не могу определить как настоящее.               — Думаю, так жить ужасно изматывающе, Малфой.               Он приподнимает одно плечо.       — Вот почему они — это слабость. Всему, что недолговечно, нельзя доверять.               — Ничто не длится вечно.               Мышцы на его щеках дёргаются.       — Они временные.               — Они инстинктивны. А инстинкты — это тоже эволюция, потому что доверие своим ощущениям позволяет избегать конфликтов и опасных ситуаций, которые иначе ты бы не смог разрешить. — Гермиона делает паузу, обдумывая. — Например, я чувствую, что должна быть сейчас здесь и разговаривать с тобой.               — И это только доказывает мою правоту, потому что тебе не стоит быть здесь и разговаривать со мной.               — Я не в опасности, Малфой. Я могу это распознать.               — Или, может быть, ты просто никогда ещё не сталкивалась с таким видом опасности.         Гермиона обдумывает это, блуждая глазами по его лицу. Малфой выглядит изнурённым, но это не новость. Теперь, когда стены исчезли, Гермиона смотрит в окно. В зеркало, если бы чары гламура уже рассеялись.               Расстояние между ними такое маленькое, что она могла бы преодолеть его за два шага.               Похоже, Малфой думает о том же: его плечи напряжены, когда он оценивает разделяющую их дистанцию. Он опирается на столешницу, его голова достаёт до верхушки шкафов, а тело вытянуто, словно стройное дерево. Они в достаточно маленькой кухне, где одновременно могут разместиться трое. Но даже вдвоём воздух и пространство действуют как сила гравитации, умоляя Гермиону совершить неуверенные шаги и поддаться этому притяжению.               Опасно ли ей быть здесь с ним?               Причинил бы он ей боль сейчас, когда они одни?               Он уже причинил. Уже сделал это однажды. Не физически, но шрамы остались с тех пор, когда ей пришлось доказывать, что она достаточно сильна. На руке есть один, напоминающий об этом каждый день.               Это было тогда, и Гермиона знает, что были внешние факторы, которые вплетались в этот порочный круг, но ей интересно, смог бы он и сейчас унизить её ещё сильнее, до такой степени, что Гермиона перестала бы понимать, кто она и где её место. Она может понять, что для такого человека, как Драко Малфой, жизнь должна строиться с той же жёсткостью, с какой он столкнулся сам. Каждый шаг, каждое решение должно было быть просчитано, тщательно измерено, чтобы обеспечить наилучший результат в его пользу. Оказаться в одиночестве под гнётом последствий поступков ещё до того, как они совершены, — это изматывает.               Но неужели это страх сделал его таким, думает Гермиона.               Чувствует ли он это тоже? Этот бешеный стук сердца, который словно хватает тебя за лодыжку и тащит глубже в воду, и ты поймёшь, что конца нет, что нет суши, где можно передохнуть после бесконечного заплыва?               Мучают ли его эти эмоции, как мучают её, заставляя уходить внутрь себя?               И хотя Гермиона понимает, что в этом проявляется слизеринская сущность Малфоя, она также подозревает, что война лишь сильнее провернула нож, превратив его в нерешительного, но бдительного мужчину, стоящего перед ней. Она знает, что с ней случилось то же самое — что клетка, в которой она оказалась, лишь сузилась во время войны.               Мысль о том, что между ними есть нечто более личное, невидимое для других, но ощущаемое ими обоими, только сильнее тянет Гермиону к Малфою.               — Что ж, — начинает она, понижая голос и делая шаг вперёд. Её ботинки оказываются меньше чем в дюйме от его сапог из драконьей кожи со шнуровкой. Достаточно близко, чтобы она, протянув руки, кончиками пальцев смогла бы коснуться его груди. Рука Гермионы дёргается. На лице Малфоя мелькает тревога, взгляд пристально следит за этим  движением. — Сейчас я не чувствую, будто что-то держит меня за горло или будто я прижата и мне некуда идти.               Малфой сильнее откидывается назад на столешницу, замыкаясь в себе.               Гермиона делает ещё шаг, и он замирает, переставая дышать.       — Или будто стены сжимаются, и я не могу вдохнуть. Я чувствую это сейчас и буду чувствовать потом. Это не временно.               — Ты не понимаешь, — хрипит Малфой. Из его горла вырывается сдавленный звук, и он снова смотрит на Гермиону. — Она сказала мне, что это мимолётно, понимаешь? Что всё — всего лишь минутное дыхание.               Сейчас Малфой не в себе. Но стены окклюменции тоже не возведены. Он ушёл куда-то в свой разум, в плен воспоминаний, которых Гермиона не понимает и на которые даже не имеет права.               — Она говорила мне это о боли, которую он причинял, или… или после одного из уроков Беллы, когда она видела меня… Она говорила, чтобы я держался за себя, когда оставался один. Всё это было лишь минутное дыхание. Потому что она знала, что настанет время, когда я останусь один, а её рядом не будет. Она знала…               — Малфой.               — Ты не понимаешь.               Малфой смотрит на неё, лицо искажено чем-то похожим на отчаяние, и он резко трясёт головой, словно пытаясь убедить скорее себя, чем её.               Гермиона старается представить его на собраниях с Волдемортом и Пожирателями смерти, на тренировках с Беллатрисой, или идущим по коридорам Хогвартса. Она думает о нём на башне той ночью — с поднятой палочкой, направленной на Дамблдора.               — Малфой был напуган, — сказал тогда Гарри о той ночи. — Ты бы видела его, Гермиона. Он был в ужасе.               — Это, блять, слабость, Грейнджер. То, что ты называешь любовью, — всего лишь мгновение, которое ускользнёт, как вода сквозь пальцы. Потому что ничто не остаётся достаточно долго, чтобы быть настоящим. Ничто не длится достаточно, чтобы изменить хоть что-то. Вот что делает любовь. Вот что она, блять, делает. Она обманывает тебя, заставляет поверить, что нечто по своей природе мимолётное может быть вечным.               Гермиона смягчает голос:       — Я ничего не говорила о любви, Малфой.               Он замирает.               Его лицо рассыпается на миг, и Гермионе хочется протянуть руку…               Снаружи внезапно раздаётся треск. Гром разрывает ночное небо, и Гермиона вздрагивает, а глаза резко обращаются к окну.               Это одновременно сковывает её и лишает движения. Горло сжимается, и она не может дышать. Кровь шумит в ушах, сердце яростно отдаётся гулом в висках. Гермиона сжимает ладони в кулаки, оставляя крошечные полумесяцы на коже.               Её взгляд не может оторваться от окна, где ветви с силой бьют по стеклу, и это звучит, как ломающиеся палочки…               — Грейнджер.               Шёпот. Верёвка, чтобы вытащить её наружу.               Гермиона глубоко вдыхает и поворачивается на голос.               Малфой всматривается в её лицо, его глаза мечутся, брови сведены. Его рука дёргается, и ей кажется, что он вот-вот поднимет руку и…               Свет гаснет.               Гермиона вздрагивает, её спина больно ударяется о столешницу позади. Сквозь окно пробивается достаточно света, чтобы она могла различить силуэт Малфоя перед собой. Половина его тела окутана мягким лунным сиянием, придающим ему призрачный, бледный вид, а другая половина скрыта в тенях тёмной кухни.               Малфой стоит так близко, что Гермионе даже не нужно было бы шагнуть вперёд, чтобы коснуться его, и она не понимает, кто из них приблизился первым, пока её руки не нащупывают позади край столешницы, и она осознаёт, что всё это время неподвижной оставалась именно она.               — Люмос — тихо произносит Малфой.               Флуоресцентное сияние заливает кухню.               Он проводит палочкой между ними и ненадолго задерживает у её лица. Гермиона вздрагивает от ослепительного света, вскидывая руку, чтобы прикрыть глаза, и Малфой тут же опускает её.               Гермионе приходится запрокинуть голову, чтобы взглянуть на него, ловя каждый неровный вдох. Его лицо, всё из острых линий, чуть склоняется к ней, и его взгляд скользит к её губам.               Она видит, как сквозь его напряжённое выражение пробивается замешательство, — он пытается понять, что делать дальше, что всё это значит. Гермионе хочется знать, чего он хочет, тогда она сделала бы это за него. Но её собственное сердце теперь колотится совсем по иной причине, и Гермиона не решается двинуться, потому что, будучи так близко к нему, она наконец может дышать.               Малфой поднимает другую руку — ту, что без палочки, — и в нерешительности задерживается возле её обнажённой шеи. Бледные пальцы сияют в лунном свете, и Гермиона ждёт, пока грудь вздымается в такт бешеному сердцу.               Он колеблется, прежде чем посмотреть на неё — в глазах немой вопрос. И Гермиона ловит себя на том, что склоняет голову в таком же беззвучном «да».               Если Малфоя и удивила её готовность, то Гермиона этого не видит. Вместо этого он опускает руку к её ключице, и его пальцы лёгкие, как пёрышко, — она бы и не поверила, что он прикасается к ней, если бы не наблюдала за его действиями.               Малфой прикасается к ней.               Он всего лишь прикасается к ней, но она всё равно запаниковала, если бы её не удерживала на месте каждая мысль в её голове, шептавшая да.               Его пальцы исчезают, когда он скользит ими по деревянному кулону. Между его бровями пролегает складка, пока он обводит солнце и луну, словно стараясь запомнить каждую выемку. Кулон ещё никогда не казался таким тяжёлым.               Гермиона почти задыхается, когда его палец снова опускается к её коже.               Она убеждена, что Малфой видит мурашки, пробегающие по коже от его прикосновения, несмотря на темноту, пока его пальцы осторожно скользят по открытой линии её ключицы. Гермиона ощущает всё сразу. Шершавость его мозолей на фоне её гладкой кожи. Его дыхание, задевающее её нос и губы. Тепло, исходящее от него, окутывающее её целиком, потому что он так близко.               Каждое прикосновение оставляет за собой тень мурашек, и глаза Гермионы на миг закрываются, позволяя теплу от близости его тела проникнуть в её холодную кожу и в самое нутро.               В ушах словно грохочут барабаны, и Малфой, должно быть слышит, как громко бьётся её сердце, думает Гермиона, потому что от этого звука она сходит с ума. А может быть, это его сердце слышит Гермиона, потому что, когда она поднимает глаза к его лицу, понимает, что Малфой тоже изо всех сил старается держаться. Его плечи слегка дрожат, словно тело пытается сдержать себя от того, чтобы поддаться, и ей хочется коснуться их ладонями, чтобы успокоить.               Склонив голову к Гермионе, взгляд Малфоя неотрывно следует за пальцами, скользящими по её коже. Гермиона наблюдает за ним так же пристально, пытаясь понять, о чём он думает. Ей нужно знать, как он может быть таким жестоким и грубым в один момент, а в другой — таким нежным. Как он способен касаться её так, словно она сделана из стекла и может рассыпаться, если он слишком сильно вдохнёт, и при этом говорить, что не хочет иметь с ней ничего общего.               Может, он и вовсе не думает. Гермиона видит по его лицу, по напряжению в челюсти, по чуть приоткрытым губам, что Малфой потерян в происходящем, и только его пальцы знают, что делать, продолжая свой путь по её коже.               Смутно вспоминается, что за окном бушует буря. Ветер воет, а деревья ударяются в стекло, но Гермионе всё равно, потому что пальцы Малфоя осторожно скользят к ямочке у основания её шеи, замирая там на секунду, а затем обхватывают горло.               Гермиона сглатывает, и движение её горла упирается в лёгкое давление ладони Малфоя. Он не держит её крепко, Гермионе не больно, и она ловит себя на том, что тянется к его рукам, чтобы убедиться, что он действительно рядом.               Теперь может случиться что угодно, думает Гермиона, и она позволит этому случиться. Малфой может сказать что угодно, и она поверит ему.               — А сейчас? — спрашивает он низким и напряжённым голосом, вибрирующим где-то глубоко в его горле, и Гермиона ощущает этот отклик от кончиков его пальцев до собственных.               Она моргает, пытаясь сквозь туман осознать его слова.       — Что?               — Что ты сейчас ко мне чувствуешь, Грейнджер?               Его взгляд, до этого прикованный к её горлу в своей руке, вдруг поднимается и сталкивается с её глазами.               Серое растворяется в чёрном, и Гермиону застаёт врасплох то, что там есть что-то, что она никак не может определить. То, что делает его взгляд таким, когда он смотрит на неё.               Вопрос — это вызов для Гермионы признать, кто он есть. Попытка вернуть себе власть, ведь, как ни странно, сейчас она в руках Гермионы.               С рукой на её горле Малфой хочет чувствовать, что это он контролирует ситуацию.               Гермиона могла бы дать ему то, что ему нужно, или сказать правду и смотреть, как Малфой распадается ещё сильнее.               А может, именно она окажется той, кто сломается, потому что правда в том, что наконец-то Гермиона может дышать. Ей хочется сказать ему, что он позволяет ей дышать легко даже тогда, когда кажется, будто в воздухе нет кислорода. Когда именно он вырывает весь воздух из её лёгких.               — Твои глаза меняются, — вместо этого отвечает Гермиона. — Ты знал об этом?               Рука Малфоя опускается вниз, и Гермиона сразу ощущает её отсутствие. Холод исчезает, и тело снова накрывает удушающая жара кухни. Она смотрит на его пальцы, сжимающие кулак у бедра, и краснеет, потому что ей хочется снова почувствовать их на своей коже.               — Когда ты ничего не делаешь, или пишешь в своём дурацком блокноте, или разговариваешь с кем-то другим, они серые. Далёкие. Просто твой обычный серый. — Гермиона прижимает ладонь к животу, чтобы унять там боль, и поднимает глаза на его безучастное лицо. — Но, когда ты смотришь на меня, они меняются. Иногда в твоих глазах зима, весь лёд и холод, словно первая снежная буря в сезоне. А когда ты злишься на меня, они как осколки разбитого стекла. Достаточно острые, чтобы порезаться, но каким-то образом я всё равно вижу в них своё отражение. А иногда… это как смотреть на рябь луны на воде, и ты смотришь на меня так, как… как…               — Как что? — Малфой выглядит так, словно стоит на краю обрыва, ожидая, что Гермиона скажет это вслух, чтобы он мог сорваться и упасть.               Как на нечто большее. Но что именно это большее? И как может быть что-то большее, чем то, что есть между ними сейчас?               Гермиона хмурится и качает головой, потому что исчерпала всю смелость, какую могла собрать, когда дело касается Малфоя. Щёки заливает жар, когда до неё доходит, что она только что сказала. Красивые слова, которые для него ничего не значат.               — Я не знаю.               Малфой несколько секунд смотрит на неё, потом шумно выдыхает. Проводит рукой по волосам, разворачивается, чтобы ухватиться за край столешницы, а потом резко оборачивается к ней снова. Издаёт раздражённый звук, будто пытается вытолкнуть её из своей груди.       — Ты… ты не можешь так говорить, Грейнджер.               Гермиона с трудом, но закатывает глаза.       — Это всего лишь глаза.               — Ты не можешь знать такие вещи обо мне, — выдыхает Малфой, стиснув зубы.               Гермиона лишь молча смотрит на него мгновение. Как она могла бы не знать?               — Ты всегда рядом, Малфой.               Он отбрасывает светлую прядь со лба одной рукой, а другой взмахивает в её сторону.       — Я не понимаю, почему ты такая… почему ты говоришь мне такие вещи. Никто так со мной не ведёт себя, а ты думаешь, что можешь. Не можешь, ясно? Это не имеет смысла. Ты должна быть в ужасе.               — Знаешь, я немного устала от того, что ты указываешь мне, что делать, — отвечает Гермиона. Малфой злится, но ей всё равно. — Или что я должна чувствовать.               — Кто-то должен тебе говорить, потому что очевидно, что ты сама не понимаешь, что творишь.               Гермиона прикусывает внутреннюю сторону губы, сдерживая порыв стукнуть его палочкой по голове.       — Это оскорбительно — считать, что я не знаю, что делаю. Я прекрасно осознаю свои поступки, Малфой. Ты не вправе решать за меня.               — Это правда.               Она коротко, безрадостно усмехается.       — Я переживу эту правду. Я уже видела тебя в худшем состоянии…               — Ты ещё ничего не видела, — рычит Малфой, ткнув в неё пальцем.               Гермиона вдруг ловит себя на мысли: тот ли это человек, что прикасался к ней секунду назад.       — Почему? Что ещё осталось, Малфой? Что именно ты сделаешь со мной?               — Ничего такого, чего бы от меня не ожидали.               Ей нечего ответить. И Гермиона ему не верит. Да и сам он, похоже, не верит в то, что говорит.               Малфой выглядит побеждённым. Или, может быть, злится из-за чего-то, чем ему пришлось сегодня пожертвовать. И, возможно, дело в том, что Гермиона никогда не видела его таким — едва держащим себя в руках. Или в том, что ей снова хочется, чтобы он был рядом. И именно поэтому даёт ему честный ответ.               Дрожащие пальцы тянутся туда, где ещё хранится призрак его прикосновения. Гермиона сжимает кулон на шее, чтобы напомнить себе, что это действительно произошло.               — Я в ужасе, — медленно признаётся она. Малфой дергается, словно его ударили, а руки безвольно опускаются по бокам. Гермиона отталкивается от столешницы. — Я в ужасе, что могу сказать что-то не так, и ты снова закроешься. Я в ужасе, что могу поделиться с тобой чем-то, а ты используешь это против меня.  Я в ужасе, что после всего этого — если нам вообще удастся преодолеть что-то из того, что здесь есть — мы вернёмся домой, и не останется ничего, чем можно было бы это оправдать.               Теперь наступает очередь Малфоя смотреть на неё. Его плечи опущены, он открывает рот, чтобы ответить, но с улицы доносятся голоса, уже приближающиеся к входной двери. Малфой поворачивает голову, и его взгляд на мгновение падает на пол. Он закусывает щёку изнутри и поднимает взгляд обратно на Гермиону. В его глазах окончательное решение, и Гермиона понимает, что они закончили.               Она не понимает, как он может так легко закрыться, как способен притворяться, будто ничего не произошло. Страшно даже подумать, какой ценой он научился этому. Чтобы стать вот таким — отстранённым даже от самого себя. Сегодня Малфой показал больше, чем когда-либо прежде, и всё же умудрился оставить Гермиону с ощущением, будто из неё вырезали что-то. Это вызвало бы в ней ярость и отчаяние, если бы не тревога, что он сейчас уйдёт, так и не сказав ни слова.               — Кто тебе это сказал? —спрашивает Гермиона, когда Малфой уже направляется к выходу.               Он замирает на полпути.               — Ты сказал, что она сказала тебе, что это ненадолго. Кто это сказал?               Тишина тянется так долго, что Гермиона думает, он просто уйдёт, не обернувшись, оставив её вот так. Но Малфой поворачивается, и из окна падает достаточно бледного света, чтобы подчеркнуть опустошённость на его лице.               Он выглядит таким же обречённым, как и звучит его голос.       — Моя мать.               Сердце Гермионы сжимается, потому что сколько бы она ни пыталась представить его таким, как Малфой был тогда, она никогда не сможет понять до конца.               Рон взорвался бы от ярости, если бы услышал сейчас мысли Гермионы. Он закричал бы, что они все были детьми и все боялись. Что Малфой не был тем, кого нужно было спасать, и не тем, кто заслуживает понимания сейчас. И Малфой бы с ним согласился.               Но Малфой тоже был напуганным ребёнком, которому нужна была мама, а это Гермиона может понять. Потому что теперь она взрослая, и всё изменилось, но одно осталось прежним: она всё ещё боится. Она парализована страхом, который может развеять только голос её матери и её объятия.               Гермионе хочется прикоснуться к Малфою и дать понять, что он не один, потому что она понимает его. Вместо этого она прячет руки за спину.               — Я не… я не думаю, что она хотела, чтобы ты относился к мимолётным эмоциям, как к слабости.               Его тон жесток.       — Ты ничего не знаешь…               — Я знаю, что именно любовь к тебе защитила Гарри той ночью, — выдыхает Гермиона, слова срываются сбивчиво и отчаянно, лишь бы Малфой услышал и понял. Она заходит слишком далеко, поднимая эту тему. Это слишком личное и это не её дело, но вся ночь выбила её из колеи, и она цепляется за обрывки мыслей, чтобы хоть как-то разобраться в том, что произошло. Гермионе кажется необходимым дать ему знать, что она думает, даже если это последнее, что они скажут друг другу. Особенно если завтра Малфой снова сделает вид, что её не существует.               — Как можно свести такую сильную любовь к слабости? Такая любовь — это не минутное дыхание.               — Она умерла, — говорит Малфой. В его голосе нет эмоций, на лице бесстрастная маска. — Она умерла, и всё исчезло.               Входная дверь открывается, и в тишину врывается смех. На кухне зажигается свет.               Гермиона смотрит, как Малфой исчезает в темноте лестницы, а её тело немеет.               Нарцисса Малфой умерла той ночью, когда решила объявить Гарри мёртвым и солгала, чтобы спасти своего сына. Хотя почти всё из того момента спрятано глубоко в памяти, словно и не существовало вовсе, Гермиона теперь вспоминает. Вспышку ярости на лице Волдеморта, когда Гарри выбрался из рук Хагрида — живой и с палочкой в руках.               То была любовь к сыну, что стоила жизни матери, потому что первое смертельное проклятие Волдеморта тогда было направлено не в Гарри, а в Нарциссу. Волдеморт даже не взглянул на неё, когда поднял палочку. Быстрый, безжалостный конец, прежде чем бросить своё следующее заклятие в Гарри.               Большая часть битвы для Гермионы — это размытое воспоминание, смесь криков и стонов, которые она пыталась забыть. Она не выживет, если не забудет.               Но тогда был один крик — мучительный, раздирающий, который расколол мёртвый воздух своим сломанным отчаянием и заставил по коже Гермионы пробежать дрожь.               Она забыла его, как и забыла многое из той ночи, полной смертей.               После этого всё произошло слишком быстро — поднятые палочки, Гарри, бросающийся к Волдеморту с решимостью и ясной целью, и сама Гермиона, сражающаяся со всеми вокруг, чтобы у Гарри был последний шанс. Из-за этой стремительной суеты она забыла, кому принадлежал тот крик.               Но теперь она вспомнила и знает, что уже никогда этого не забудет.       Это был Малфой, который криком прорезал землю, когда Волдеморт произнёс смертельное заклятие. Малфой, который кинулся к своей матери, всхлипывая и падая на колени. Его измученное, слишком худое тело склонилось над трупом матери.               Гермиона тогда даже не взглянула на него, когда побежала за Гарри. Он был для неё ничем — последним, о чём она тогда думала. Ей было всё равно.               Люциус Малфой был ранен, исчез, и не знал о смерти своей жены. Лишь позже Гермиона узнала, что произошло, — от Луны, единственной, кто подошёл к нему из студентов и преподавателей. Луна позвала его по имени, не решаясь прикоснуться, и просто присела рядом.               Но Малфой так и не сдвинулся с того места, где лежал на земле, сжимая мёртвой хваткой бледную голову своей матери.               Малфой был там, когда пал Волдеморт, и он был там, когда прибыли авроры, чтобы разобраться с последними Пожирателями Смерти.               Неподвижный, безмолвный.               Её мать была права: у Гермионы действительно была любовь. В свете была любовь. И, теперь она узнала, что в темноте у Малфоя тоже была любовь.               Но Гермиона снова и снова пытается, но не может понять, почему для Малфоя мимолётность такой вещи, как любовь, заключалась в единственном и окончательном факте, что всё изменилось и закончилось со смертью его матери.               Как могла такая сильная любовь между матерью и ребёнком оборваться в тот день?               Куда могла деться вся эта любовь?