Глава 12

      Я полагаю, что свет будет сродни тому, как вынырнуть ради глотка воздуха после того, как чуть не утонул, или, вернее, похож на руку, медленно погружающую твою голову в чёрную воду. В некотором роде — воскрешение. Или, возможно, перерождение.               — Сафия аль-Джабар, 1915                       Сон не идёт.               Ворочаясь под грохот волн и стук дождя по оконному стеклу, Гермиона встаёт с кровати и начинает ходить по комнате. Сжимает корни волос в кулаке и крепко зажмуривает глаза. Она наложила заклинание, чтобы заглушить звуки шторма, но молнии всё так же ослепительно вспыхивают, отбрасывая зловещие тени на стены. Разговор с Малфоем и воспоминания о войне прокручиваются в её голове бесконечной лентой.               Опасно принимать сонное зелье в таком состоянии — это чревато беспокойным сном. Поэтому вместо этого Гермиона пробует Нумерологию, выполняет обратные вычисления в уме, пытаясь сосредоточиться, снова и снова следуя за рунами и символами в голове.               Но к двум часам ночи, под давлением бури и бесконечной прокруткой событий войны в памяти, Гермиона открывает боковой ящик, откупоривает флакон и осушает остатки зелья. Через несколько секунд, а может, часов — Гермиона точно не знает — её тело утопает в постели, конечности тяжелеют, и она с облегчением проваливается в сон.               Гермиона бросила в Гарри жалящее заклинание, и его лицо тут же распухло. Чьи-то липкие руки схватили её, а Рон застонал от боли. Гермиона попыталась вырваться, рванулась к скорчившемуся телу Рона, выкрикивая:       — Оставьте его в покое!               Звук пощёчины раздался в ушах, прежде чем её голова резко мотнулась вправо.               — Молчи! — прорычал у самого лица мерзко обжигающий голос. Незнакомец сжал её волосы в кулаке и рывком откинул голову назад. Слёзы защипали глаза, по щеке разлилась жгучая боль.               Гермиона так старалась. Неделями жила в палатке, преодолевая бесконечные расстояния, пытаясь разгадать, где находятся крестражи. Она скучала по уюту Норы, по теплу домашней еды у камина, тосковала по объятиям родителей.       Она хотела к родителям. Она хотела домой.               Но тут тёмные фигуры подняли Гарри, и Гермиона услышала знакомый голос  Сивого — он что-то сказал о том, чтобы вызвать Волдеморта, и сердце Гермионы вырвалось из клетки.               Сивый.               Теперь Гермиона не могла остановиться. Она должна была что-то сделать — должна была защитить Гарри.               Гарри был всем. Важнее её самой, важнее любой боли и усталости, что она испытывала.               Тёмные фигуры всё ещё были сосредоточены на Гарри, пытаясь понять, кто скрывается за отёкшим лицом. Кто-то кричал «грязнокровка Поттера», хватая её, но Гермиона смотрела лишь на руки, отбрасывающие волосы Гарри назад, чтобы рассмотреть изуродованный шрам. У неё был один шанс — один выстрел, потому что, если они начнут убегать, это только подтвердит подозрения.               Гермиона не раздумывала.               — Ступефай! — крикнула она, направив заклятие на Сивого. Гарри пошатнулся, отстраняясь от падающего, окаменевшего тела оборотня. Остальные застыли в замешательстве, а Гермиона уже посылала новое заклинание, поднимая Гарри на ноги. Рон подполз к ним, и на его лице отразилось полное потрясение, когда он посмотрел на Гермиону.               Она сказала только одно:       — Бегите.               И они рванули вперёд, не оглядываясь, ломая сучья и листья под ногами. В их сторону летели вспышки красных и белых проклятий, а Гермиона, оборачиваясь, пыталась отразить их, заставляя тело продолжать бежать.               Сердце грохотало в груди барабанным боем. Дыхание было рваным и тяжёлым.               Бежать, бежать, бежать.               БЕЖАТЬ.               У Гермионы не было плана — ничего, кроме единственной мысли: защитить Гарри.               Сивый обернулся в волка и бросился на Гарри, и Гермиона метнула в чудовище ещё одно проклятие. Гарри сумел обогнать её так, чтобы она могла видеть его, но из-за опухших глаз он почти ничего не различал перед собой.               С ужасом Гермиона увидела, как он споткнулся, и закричала, бросаясь к нему, молясь, чтобы успеть вовремя…       Гермиона резко подскакивает в постели, хватая ртом воздух. Тьма слепит её, и паника разливается по венам.               Гарри.               Где Гарри?               В следующее мгновение она уже выскакивает из постели, дверь спальни с грохотом распахивается, палочка уже в руке. Гермиона несётся вниз по скрипучим ступеням, спотыкаясь на последней. Она падает на пол, теряя равновесие, и ее колени пронзает болью, но Гермиона поднимается, даже не успев осознать, что происходит.               Ей нужно найти Гарри.               Если Гарри упадёт, Сивый схватит его, и тогда их отведут к Волдеморту.               Гермиона не может этого допустить. Слишком многое произошло, чтобы всё закончилось вот так. Она даже не осознаёт, как оказывается снаружи — не думает о том, что делает, когда холодный ветер бьёт в лицо.               В ту же секунду её насквозь пропитывает дождь, обрушивающийся на неё, как непрекращающийся град. Гермиона даже не ощущает ледяной сырости одежды.               Босая, она несётся вниз по ступеням, бросаясь в темноту деревьев.               — Гарри! — зовёт Гермиона. Её голос тонет в грохоте дождя и реве волн.               Ноги несут её сквозь деревья. Руки каким-то образом умудряются отталкивать ветки, которые отскакивают от ее рук.               Деревья размываются в черноте ночи, мелькает вспышка белого, и затем раздаётся голос… кто-то кричит.               Сивый или Струпьяр.               Они нашли её. Найдут и Гарри, если она не доберётся до него первой. Она может позвать Рона, чтобы он помог.               Где, чёрт возьми, Рон? Почему она здесь одна?               Грейнджер.               Она спотыкается от этого знакомого голоса, от того, как он вибрирует в её крови.               Колени хрустят, когда Гермиона снова падает на землю. Ногти вонзаются в мокрую почву, пока она со стоном от боли подтягивается на локтях и поднимается на ноги.               Грейнджер.               — Гарри, — бормочет она в бреду. Его имя — мантра. Её цель.               Она едва замечает движение позади, но не оборачивается — смотрит только вперёд. Гермиона слегка пошатывается, пытаясь удержаться на ногах, прежде чем снова броситься в бег.               ГРЕЙНДЖЕР.               — Гарри! — кричит Гермиона в ответ на своё имя. Это Гарри её зовёт, это, должно быть, он. Гарри ищет её, поэтому она бежит туда, где слышит самые громкие звуки — рык и грохот.               Гермиона едва успевает пробежать ещё немного, как за спиной раздаётся чей-то крик.               Иммобулус.               Гермиона замирает.               Останавливается кровь, сердце, даже кости будто перестают существовать.               Нет, нет, нет, нет.               И затем она падает назад, как сбитая шахматная фигура, в холодную мокрую грязь. Удара не чувствуется, возможно, это густая грязь смягчает его.               Но потом Гермиону начинают поднимать в воздух, ноги отрываются от земли, и она понимает, что так и не коснулась земли. Она и вовсе не упала, потому что каким-то образом её сразу подняли в воздух.               Голова повернута влево с того момента, как она пыталась рассмотреть в темноте Гарри. Но там нет ничего — только деревья и тьма. Дождь стекает по лицу, попадает в глаза, но она не может моргнуть, чтобы согнать капли. Гермиона даже не знает, это слёзы бессилия или собственная уязвимость смешивается с дождём на её щеках.               Она пытается направить свою магию, чтобы снять заклинание, но тело буквально застыло в воздухе, и хочется закричать в пустоту от того, насколько беспомощной Гермиона себя чувствует.               И все же несмотря на то, что все её тело скованно, а глаза затуманены тьмой, Гермиона не может не думать о Гарри. Всё это её вина, потому что она приняла неверное решение. Ей следовало придумать другой план, что-то лучше, чем бег вслепую.               Как это случилось? Каким образом всё обернулось так быстро?               Почему им всегда так трудно что-то сделать?               Гермиона думает: здесь я могу умереть. Ничего уже не будет теперь, и это облегчение. Гораздо легче поддаться опасностям тьмы, если ночь уже наступила.               Но в уголке глаза мелькает белая вспышка. А затем…               Тёплые, крепкие руки обхватывают её за талию. Они скользят вверх от пояса до места чуть ниже грудной клетки, словно пытаясь найти опору. Тепло от прикосновения проникает сквозь одежду в её холодную кожу.               Гермиона чувствует, как опускается вниз, и её ноги снова касаются земли.               Руки сжимают её тело один раз, будто удостоверяясь, что она не упадёт назад, и отпускают её.               Фините Инкантатем.               Воздух с силой врывается в лёгкие, и Гермиона отскакивает назад, разворачиваясь лицом к своему противнику.               — Малфой, — выдыхает она.               Палочка дрожит на одно мгновение, пока Гермиона смотрит на Малфоя в замешательстве. Но затем, осознав, что он сделал, она ощущает прилив ярости и вновь твёрдо наводит палочку.               — Как ты смеешь, — шипит она и делает шаг к нему.               Её пугает то, как сильно она открылась перед кем-то, и тело наполняется адреналином, готовя её к бою. Ужас сменяется электричеством, пробегающим по венам и воспламеняющим каждую нервную клетку. Лёд расстаял, и теперь она вся горит.               Малфой даже не двигается, лишь внимательно изучает её. Его палочка безвольно опущена у бедра. Это его фирменное холодное безразличие ещё больше разжигает в ней ярость, и Гермиона делает ещё один шаг ближе.               — Что, чёрт возьми, ты делаешь? — требует она.               — Видимо, спасаю твою жизнь, — отзывается Малфой сухо. — Кстати, не за что.               Гермиона моргает и оглядывается по сторонам. Ее охватывает ощущение отстраненности от окружающей обстановки в попытке сориентироваться. Она не понимает, почему оказалась на улице в такое время, но шум волн заставляет её обернуться.               Дыхание перехватывает, а сердце сжимается.               Они стоят на краю обрыва, глядя на океан, и волны с грохотом бьются о зубчатые скалы.               Близко. Она была так близка к тому, чтобы броситься прямо с края обрыва и упасть в темноту.               Эта внезапная мысль отрезвляет Гермиону и возвращает ей воспоминание о том, что произошло. Мгновение, и за этим следует другая мысль, заставляя тело содрогнуться от ужаса.               Гермиона проглатывает вязкое беспокойство в животе и подносит ладонь к лбу. Она могла бы умереть из-за сна.               — Что ты делала? — спрашивает Малфой за её спиной. — Я звал тебя, но ты всё бежала.               Холодный ветер пробирает Гермиону до дрожи, пока мокрая ткань рубашки прилипает к телу.               — Ты звала Поттера. — голос Малфоя звучит близко, каким-то образом пробиваясь сквозь шум океана и дождя. Он мягкий и пронизан чем-то, что — Гермиона точно знает — никак не может быть заботой. И это достаточно странно, чтобы вернуть её в настоящее.               Она разворачивается и поднимает палочку.       — Ты не имел права.               Брови Малфоя взлетают вверх.       — Ты, блять, несерьёзно.               Гермионе страшно. Она чуть не погибла из-за того, что не смогла отличить реальность от кошмара.               Но страх для неё — не вариант. Особенно перед Малфоем. Не тогда, когда она уже показала свою уязвимость, позволив ему вмешаться. Она не хочет признавать свою глупость или говорить о том, что Гермиона больше не понимает, где реальность, а где нет.               Она думает, что заслуживает этого. За все ужасные вещи, что сделала в жизни. За своих родителей, за смерть на войне, за ложь, за эгоизм. Это должно случиться с ней.               Она лицемерка, проповедующая исцеление других, когда сама не получает необходимой ей помощи.               Но это не всегда было так. Гермиона хотела поправиться, и её психическое здоровье было одной из тех многих вещей, которые она хотела исцелить. Однако, очень скоро стало понятно, её разум вовсе не похож на тело — его нельзя вылечить повторяющимися диагностическими тестами или зельями. Это требовало терпения, помощи и руководства опытного целителя. Для этого Гермионе нужно было понять, где у нее болит, а в этом и была проблема.               Она не могла просто указать на грудь, голову, кости или кровь и сказать: вот здесь болит, везде. У неё не было открытой раны, не было хлещущей крови, чтобы показать это. Нужно было говорить, объяснять всё в деталях, и именно здесь она упиралась в стену. Потому что как Гермиона могла рассказать о своём расколотом разуме? Что ей можно было сказать о том, как она ненавидит все эти улыбающиеся лица и обожание, которое она получает от окружающих? Как она могла говорить о том, что ей грустно, больно и тяжело, когда её прославляют именно за источник этих чувств?               Каким-то образом, несмотря на все требования работы аврором, Гарри сумел найти себе целителя, с которым он стал работать. Он предложил ей несколько имён, даже рекомендовал своего собственного целителя, но мысль о том, что кто-то, знающий его историю, потом выслушает и её, была унизительной. Что значили её жалобы рядом с тем, через что прошёл он? Что она пережила по сравнению с ним?               Гермиона просто не могла выразить словами, что ей хотелось быть кем угодно, только не собой. Она не хотела жалости, и ещё больше не хотела презрения. Она была неблагодарной за то, о чём другие могли только мечтать, но ей не хотелось, чтобы её ненавидели за это.               В какой-то момент Гермиона подумала, что, возможно, стоит обратиться к маггловскому врачу. К терапевту или психологу, но она не знала, что им сказать. Она не представляла, как объяснить маггловскому врачу, который даже не подозревал о существовании войны, те части своей жизни, которые были этой войной разрушены.               Можно было бы изменить слова, соврать или придумать истории о том, что Гермиона чувствовала. Печаль и горе — это универсальные чувства, независящие от контекста. Но она не могла жить ещё одной двойной жизнью, осторожно обходя свою правду и постоянно следя за тем, чтобы подбирать правильные слова и не проговориться.               И всё же Гермиона не сдалась. Обратилась к книгам, как и всегда. Она пошла в маггловский книжный магазин и купила все книги по самопомощи, какие смогла найти. Она читала книги о женщинах, которые пережили свои собственные войны и вышли из них победительницами, улыбаясь своему светлому будущему, полному возможностей. Она прочла всё о «самопознании» и исцелении через «заботу о себе» и «любовь к себе». Но всё это казалось поверхностным и отстранённым. Словно кто-то говорил о ней, отмечая все изъяны в её жизни и выдавая пошаговые инструкции, будто Гермиону можно собрать по схеме.               Она пыталась. Но Гермиона обнаружила, что желание стать лучше ограничено самим лишь желанием. И в конце концов ей стало всё равно. В конце концов это перестало иметь значение, потому что можно было притвориться неведением, если постоянно отвлекаться на что-то другое. У Гермионы были дела поважнее. Её тело вело свою собственную войну, поэтому Гермиона сосредоточилась на ранах, которые можно было залечить тут же с помощью одного-двух зелий. Те её раны, что было видно и что мог определить целитель, она залечивала.               Гермиона заполнила свою жизнь работой и мелкими проектами, которые напоминали ей, что другие всё ещё нуждаются в ней, и, если она будет делать для них всё, что сможет, ей не придётся беспокоиться о том, что следует делать для себя.               Всё это, казалось, было напрасно. Факел в ночи, который игнорировался, вернулся, чтобы снова обжечь.               Она заслуживает этого. Но она не хочет этого — этой безумной реальности, которая на самом деле с реальностью не имеет ничего общего.               Но это казалось реальным, не так ли?               Гермиона снова ощутила ту же сжимающую горло панику, которая убедила её, что Гарри в опасности. Она чувствовала кислый запах дыхания Струпьяра на своей шее. Всё было таким знакомым, таким похожим на то, что произошло тогда, и её тело отреагировало так, будто она снова переживала эти воспоминания. И всё же это был всего лишь сон.               Гермиона поднимает взгляд на Малфоя, который склоняет голову набок. Она не выносит этого вопросительного выражения на его лице, словно она — задача, которую нужно решить.               И в этом тоже её лицемерие.               И потому она ищет внутри себя другое знакомое чувство — её защитный плащ вокруг себя. Гнев — это привычная реакция на Малфоя, с ней Гермиона умела справляться, и гнев накрывает все её чувства, пока она отодвигает свою опустошённость на задний план. Она иррационально взбешена его дерзостью оглушить её.               Малфой делает шаг к ней, холодный ветер треплет его мокрые светлые волосы. Чёрная рубашка с длинными рукавами, промокшая до нитки, облегает гладкие контуры его тела.               Гермиона снова поднимает палочку, игнорируя лёгкую дрожь в руке.       — Не подходи ближе, Малфой.               Он смотрит на неё секунду, а затем безрадостно смеётся, качая головой. На лице отражается полное недоверие.       — Ты действительно серьёзно. Я, блять, спас тебе жизнь, Грейнджер.               Гермиона приподнимает подбородок.       — Я тебя об этом не просила.               — Да, ну, было довольно сложно не сделать этого, учитывая все обстоятельства. Кроме того, Пожиратель Смерти, сама понимаешь, — это бы плохо на мне отразилось, — парирует Малфой, скрестив руки на груди.               Взгляд Гермионы скользит к его мышцам, различимым даже сквозь тьму и мокрую рубашку. В нём появилась лёгкость, которую она не в силах понять. Будто он сбросил ношу, чтобы она подняла её вместо него. Неужели их последний разговор был так давно, что он успел измениться полностью?               — Значит, это было стечением обстоятельств, — говорит она.               Его глаза вспыхивают.       — Ты не была… собой. Бежала по лесу так поздно, в эту бурю, без обуви — ты собиралась прыгнуть, если бы я не остановил тебя.               Гермиона не отвечает, отводит взгляд от его рук и смотрит на дрожащие деревья позади него.               Она проводит ладонью по лицу.       — Я схожу с ума.               — Нет, — твёрдо говорит Малфой, заставляя её взглянуть на него. — Ты не сходишь с ума.               — Мне сейчас не нужна твоя жалость, Малфой.               Он качает головой.       — Я не жалею тебя…               — Ты сказал…               Малфой снова качает головой.       — Я не должен был этого говорить. Я не жалею тебя. С жалостью я бы справился проще, чем с этим…  — он машет рукой между ними, — что бы это ни было.               Гермиона не понимает. И не стремится понять.               — Ты… — Малфой запинается. Его голос звучит неуверенно, когда он пытается снова. — Ты хотела спрыгнуть?               — Не будь дураком, — резко отвечает Гермиона, опуская палочку, и проходит мимо него.               — Дураком? — возмущается Малфой. — Это я дурак? Ты чуть не умерла, Грейнджер.         Гермионе приходится отвернуть голову, чтобы скрыть болезненную гримасу.               — Это же до нелепого смешно, знаешь ли, не ценить, когда кто-то спасает тебе жизнь. По крайней мере, ты могла бы сказать «спасибо, Малфой».         — Пошёл ты, Малфой.               Слова вырываются прежде, чем Гермиона успевает их обдумать. Она оборачивается к нему, потрясённая и уже готовая извиниться. Но Малфой коротко, резко смеётся, и это мгновенно лишает её дара речи.               Она хмурится.       — Рада, что кто-то считает это забавным.               — Как думаешь, есть награда за спасение Золотой девочки? — усмехается Малфой.               — Я должна столкнуть тебя с обрыва.               Он пожимает плечами.       — Ты можешь попробовать.               Сердце замирает от этой мысли, и Гермиона оценивает расстояние между ним и краем скалы. Она постукивает палочкой по бедру и думает.               Усмешка на лице Малфоя меркнет, а глаза чуть расширяются, когда он понимает, что она действительно размышляет об этом.               Гермиона поднимает палочку, и Малфой выпрямляется, уже снова улыбаясь.               За спиной раздаётся глухой гул, и Гермиона резко поворачивает голову в его сторону. Пульс учащается, но всё вокруг замедляется, прижимая её тело к земле. Она смотрит на серое тучное небо вдали и не может избавить себя от ощущения, что вышла из собственного тела. Одна-единственная туча, и Гермиона не в силах оторвать от неё глаз, погружаясь в землю до тех пор, пока не исчезнет навсегда.               — Грейнджер.               Малфой появляется в поле её зрения, заставляя оторвать взгляд от туманного облака и посмотреть на него.               Гермиона замечает, что дождь прекратился. Вслед за бурей остался лишь плотный слой влаги.               Малфой хмурит брови, всматриваясь в её лицо.       — Почему ты бежала?               Она колеблется.       — Это был просто кошмар.               — Такое уже бывало раньше?               — Я не знаю.               — Почему ты просто не примешь зелье сна без сновидений?               Гермиона качает головой.       — Я не могу.               Малфой закатывает глаза в недовольстве.       — За страдания очков не дают, Грейнджер. Никто не будет ставить тебе оценки по тому, насколько ты вынослива.               — Я не это имела в виду. — Гермиона старается посмотреть на него сердито, но выходит слабо, и она вздыхает, смирившись. — Это единственный способ их увидеть.               — Кого?               Она медлит, но Малфой терпеливо ждёт. Гермиона не уверена, сколько стоит ему рассказать, насколько уязвимой готова быть, учитывая его поведение раньше. Она могла бы использовать его же слова против него и сказать ему держаться подальше, и он, возможно, послушал бы, потому что ему всё равно. Но Гермиона также слишком устала, и после их последнего разговора чувствует себя немного растерянной. Она также знает, что что-то притягивает его к ней, заставляет притворяться, будто ему не безразлично то, что она скажет.               Гермиона отвечает как можно спокойнее:       — Моих родителей.               Малфой напрягается.       — Они тебе снятся?               — Да.               — Тебе снится война?               — Иногда.               — И кошмары связаны с Поттером?               Он практически выплёвывает имя Гарри.               — Не всегда, — шепчет Гермиона.               Малфой кивает и начинает ходить вокруг неё. Гермиона не двигается, не поворачивает голову, чтобы следить за его движениями.               — У Поттера бывают кошмары, в которых он зовёт тебя?               Гермиона теряется, не понимая, куда он клонит.       — Я... я не знаю. Это неважно. У него есть свои проблемы, с которыми он справляется.               — Значит, он всё ещё держит тебя на поводке. Очень в его духе — по-прежнему делать так, чтобы всё сводилось к нему.               Взгляд Гермионы мгновенно впивается в его лицо.       — Что?               — Или дело в том, что ты сама привязала себя к Поттеру? Твоя типичная потребность подчиняться каждой его прихоти…               — Ты ничего не знаешь о нас. Ничего о Гарри…               — Разве? — коротко усмехается он, а ярость искажает его лицо. — Этот человек был в моей грёбаной жизни с самого начала, Грейнджер. Ещё до того, как я смог сформировать собственное мнение или понять, кто я есть, я уже знал о Гарри Поттере. Мой собственный отец упоминал его имя чаще, чем когда-либо произносил моё. Он был рядом с первого дня в Хогвартсе до самого последнего, ухитряясь снова и снова влезать в мою жизнь, как пиявка. Учитывая, чем всё закончилось, думаю, я имею полное право утверждать, что у меня есть хорошее представление о том, как Поттеру удаётся склонять к своим ногам весь мир.               — То, чем он пожертвовал, ничто по сравнению с тем, чем пожертвовали все остальные! — с недоверием восклицает Гермиона. —Он заслуживает всего. Всё и даже больше.               Это нелепо. Ей не следовало вообще вступать в этот разговор.               — Каждый что-то потерял, Грейнджер. Ты ведь об этом знаешь, не так ли? И всё же ты думаешь, что не заслуживаешь того же признания, что и он.               — Мне всё это безразлично, — отвечает она, сжимая палочку так, что костяшки белеют. — Мне не нужно постоянно напоминать, что я сделала то, что любой мог бы сделать.         — Только не все сделали. — Малфой останавливается перед ней. — Не все отказались от всего, как ты.               — У него не было выбора.               — Хорошо, у Поттера не было выбора. Его роль в войне, его назначение — это было всё, что он знал с самого начала. Но у тебя был выбор. Ты могла уехать из страны, исчезнуть, но вместо этого ты решила остаться. Отдать больше, чем кто-либо имел право требовать от тебя.               Если бы Гермиона не знала его лучше, она бы подумала, что Малфой поддерживает её, пытается заставить её увидеть его искажённую правду о том, чего она заслуживает. Но Гермиона знает лучше и знает этого Малфоя достаточно. И даже если у неё есть понимание того, в чём может быть причина всего этого, она отказывается становиться частью его стремления принижать Гарри. Гермиона никогда не сделает этого с ним.               — Я не позволю тебе стоять здесь и принижать значение того, что сделали остальные, Малфой. Люди отдали за нас свои жизни, своё будущее, чтобы мы могли иметь своё. Люпин, Тонкс, Фред. — Гермиона хочет добавить — «твоя мать», но голос ломается. Ком подступает к горлу, и она энергично качает головой, пытаясь избавиться от этого. — Я не могу принять ничего из этого — ни напоминаний, ни наград — ничего. Всё это не имеет значения, особенно если другие не пережили войну.               Малфой смотрит на неё, опустошённый.       — Никто не пережил войну, Грейнджер.               Воздух тяжелеет, и он делает ещё один шаг к ней, сокращая пространство между ними. Его взгляд жёсткий, пронзающий Гермиону насквозь.               — Как ты можешь стоять здесь, — тихо произносит он, — и говорить, что ты не заслуживаешь того же, что и он, и при этом свидетельствовать в пользу грёбаных Пожирателей Смерти, которые должны были получить Поцелуй?               Плечи содрогаются от тяжёлого дыхания.       — Не надо.               Но Малфой её игнорирует, наклоняя голову ниже так, что их лица оказываются напротив.       — Что подумают семьи Лаванды Браун, Колина Криви или Джонатана Кресвелла, если узнают, что Гермиона Грейнджер считает, будто Драко Малфой не заслуживает всей ненависти, что на него обрушилась?               — Остановись, Малфой, — умоляет Гермиона. Она не вынесет этого сейчас. Не так.               — Как ты думаешь, семьи Алисы Толипан или Найджела Уолперта обрадовались бы, если бы узнали, что ты думаешь? Они бы по-прежнему восхваляли тебя?               Гермиона смотрит на него, потрясённая.       — Малфой…               — А что сказал бы Уизли, узнай он, что его лучшая подруга думает, будто Пожиратель Смерти заслуживает прощения?               Гермиона толкает его.               Малфой ни на дюйм не сдвинулся, и она смотрит на него, ошеломлённая тем, что сделала. Её взгляд опускается на руки, затем на землю, пока она пытается прийти в себя.               Он прав. Они бы её возненавидели, если бы узнали о том, что она скрывает. Рон, Гарри — никто бы ничего не понял и даже не попытался бы понять, зачем ей это важно. Гермиона уже знает это, так как уже достаточно измучила себя чувством вины за свои поступки и убеждения.               Но сейчас чувствуется только ярость на Малфоя за то, что напомнил ей, насколько она подвела тех, кого любит — что она не заслуживает той доброты, которую ей дарят. Гермиона тяжело сглатывает и обнимает себя руками, дрожа от гнева.               — Давай, — шепчет Малфой, подталкивая её встретиться с ним взглядом. — Покажи, на что ты способна.               Гермионе не нужно повторять дважды.               Она резко вдыхает и толкает Малфоя. И снова это не приносит никакого результата, когда её ладони бьются о его жёсткое тело. Он как сплошной каменный столб. Гермиона подозревает, что её рукам больнее, чем ему.               — Почему ты не двигаешься? — восклицает она и толкает его снова. Его мышцы напрягаются под её руками с каждым толчком, но Малфой не делает ни единого шага назад. Она толкает его…               Малфой хватает её за запястья и прижимает её кулаки к своей груди. Гермиона тяжело дышит и смотрит на него снизу вверх. Пытается вырваться, но его крепкая хватка не позволяет ей этого сделать. Капля воды падает с его мокрых волос и стекает по носу.               — Есть способы сделать это быстрее и проще, Грейнджер, — произносит Малфой насмешливо. Он кивает на её палочку, бесполезно лежащую на земле, и отпускает её.               Гермиона отшатывается назад, прежде чем вскинуть палочку на него. Она выпускает Ступефай, но он мгновенно уклоняется, возводя вокруг себя защитные чары.               — Экспеллиармус!               Малфой парирует удар, и Гермиона бросается вперёд, накладывая новое проклятие.               — Левикорпус!               Она знает, что Малфой — талантливый волшебник, искусный в бою, но всё равно стонет от досады, когда он блокирует каждое заклинание и проклятие, что она посылает. Раздражение только растёт, когда Гермиона понимает, что Малфой сам не посылает в неё ни одним заклинанием, а лишь защищается.               — Сражайся! — кричит она, отбрасывая мокрые волосы с лица. — Чёрт возьми, Малфой! Сражайся!               Она бросает в него жалящее проклятие. Оно лишь слегка задевает его ногу, но удивлённый взгляд, который Малфой бросает на неё, ясно показывает, что он не ожидал этого с её стороны.               На его губах расползается одобрительная ухмылка. Малфой постукивает палочкой по другой ладони.       — Хорошо, Грейнджер. Теперь мы…               Она посылает в Малфоя Спотыкающийся сглаз, и он отшатывается назад. С огромным удовлетворением Гермиона наблюдает, как он падает на спину в грязь.               — Локомотор Мортис, — его ноги связываются вместе.               Малфой поднимает голову, и его глаза сверкают весельем, когда Гермиона подходит к нему.       — Должен сказать, что это далеко не идеально.               Гермиона перешагивает через его тело так, что её ноги оказываются по обе стороны от него. Она опускается на одно колено, упираясь рукой в грязь рядом с ним, чтобы удержать равновесие.       — Я предупреждала тебя, Малфой. Не испытывай меня. Но ты ведь никогда не слушаешь, да?               Малфой закатывает глаза, отмахиваясь от её слов.       — При всех обстоятельствах, я тебя не боюсь, Грейнджер.               Она упирает кончик палочки в его горло. Его глаза ни разу не отрываются от её лица, и Гермиона чувствует, как он напрягается, когда она наклоняется ближе.       — Это так заманчиво, хорёк. Одно движение, и ты будешь бродить по этой земле с поджатым хвостом между ног.               — Знаешь, что я думаю? — спрашивает Малфой, понижая голос до её тона.               Гермиона ещё сильнее вжимает палочку в его кожу.       — Что?               Улыбка не сходит с лица Малфоя. Напротив, он склоняет голову ещё больше, позволяя палочке глубже впиться в горло. Взгляд Гермионы метнулся к его шее, заворожённо следя, как  она двигается, когда он говорит.               — Я думаю, ты слишком много времени тратишь на размышления о том, что находится между моих ног.               Гермиона фыркает и сжимает его подбородок.       — Ребёнок.               Малфой только смеётся, и это выбивает Гермиону из равновесия — то, как его челюсть напрягается под её рукой, как вздрагивает его грудь, позволяя части напряжения раствориться. Это уже второй раз, думает Гермиона. Настоящий, чистый смех. И это так же удивительно, как и в первый раз. Взгляд опускается к его рту, и Малфой замирает.               Внимание Гермионы цепляется за грязь, облепившую её руку, что сжимает его лицо. Она пристально смотрит на эту грязь, сердце гулко отдаётся в ушах. Её испачканный большой палец скользит по краю его нижней губы, и Гермиона замирает. Грудь Малфоя тяжело поднимается и опускается, и она ощущает, как его мышцы то напрягаются, то расслабляются под её рукой. Она не смотрит никуда, кроме его губ, боясь, что если встретится с его серыми глазами, то потеряет то самое, что руководит ею сейчас.               Гермиона выдыхает, её дыхание скользит по его лицу, и Малфой вздрагивает. Эта невольная реакция придаёт ей смелости. Медленно, будто подчиняясь какой-то внешней силе, Гермиона поднимает руку. Она ожидает дрожи, но рука оказывается такой же твёрдой и уверенной, как и в первый раз, когда Гермиона подняла палочку. Она чувствует его взгляд, когда ведёт ладонь к его лбу, затем медленно скользит к щеке и вниз к подбородку. Движение оставляет за собой след грязи, и она лишь на миг колеблется, прежде чем провести большим пальцем по его губам. Они мягкие, как лепестки роз, и ей требуется вся сила воли, чтобы не прикоснуться к ним снова.               Тогда Гермиона поднимает глаза. Малфой отвечает на её взгляд с такой интенсивностью, что она сама опускает голову ниже. Взгляд снова падает на его приоткрытые губы, где грязь уже подсохла. Но она всё ещё там — он определённо весь в грязи.               А сейчас? — хочется спросить. — Что ты думаешь обо мне сейчас, Малфой?               Он выдыхает, когда она вдыхает, или, может быть, наоборот, но Гермиона всё равно чувствует его тёплое дыхание на своём лице, и это возвращает её в реальность.               Она моргает, осознавая, что буквально лежит поверх Малфоя, и резко отскакивает назад. Малфой молча наблюдает за ней, его взгляд спокоен и не отрывается от неё, пока она неуклюже поднимается на ноги.               Гермиона бормочет заклинание, снимая чары с него, и отворачивается, прижимая ладонь к горлу, чтобы унять бешеный стук сердца. Позади слышны его движения — Малфой тоже поднимается. Гермиона уходит, отряхивая руку, которой касалась его лица.               — Куда ты идёшь?               — Если ты всегда можешь уйти, Малфой, то я тоже могу. — Гермиона не оглядывается, исчезая в темноте деревьев.               Она не знает, куда идёт, только то, что ей нужно уйти от Малфоя и от его вопросов. Рассвет уже почти разрывает полотно ночи, и света хватает, чтобы различать деревья. Гермиона вздрагивает, наступив на камень, и с досадой осознаёт, что она всё ещё босиком.               Позади слышны шаги, как и следовало ожидать, но она даже не думает замедлять свой шаг. На мгновение приходит мысль о том, что вообще делал Малфой так поздно ночью, один, под дождём? Но любопытство в этот раз недостаточно сильно, чтобы спросить Малфоя об этом.               Гермиона грубо отбрасывает мокрые кудри, прилипшие к виску, под босыми ногами хлюпает грязь. Колени саднят, а грязь забилась под ногти. Она не уверена, что именно ищет, но каким-то образом выходит к дощатой тропе, ведущей к пляжу.               Гермиона вдруг замирает, ступая на песок, и дыхание вырывается из груди, когда пальцы ног утопают в мягкой земле. Ветер хлещет по лицу, треплет ресницы, и её охватывает дрожь. Прилив обрушивается на берег, а волны с рёвом разбиваются о зубчатые скалы.               Голова кружится, нечем дышать, и Гермиона ловит ртом воздух несмотря на то, что он повсюду. Всё вокруг одного оттенка серого: песок под ногами, океан, тянущийся до горизонта, рассеивающиеся грозовые облака, и солнце, которое медленно осмеливается выглянуть из-под них.               Приходит осознание, что она никогда прежде не видела океан.               И эта необъятность и бесконечность пугают её, и Гермиона хочет отвернуться, вернуться в дом, потому что это слишком. Всё это слишком, и она не может с этим справиться.               — Нам стоит зайти.               — Что?               Гермиона не особо слушает, её глаза прикованы к каждой волне, что разбиваются о берег. Она чувствует, как её тянет вглубь, когда ступни, а затем и лодыжки начинают утопать в зыбкой почве.               Малфой подходит сзади и встаёт рядом.       — Кажется, сейчас самое время искупаться, ты так не думаешь?               Гермиона не поворачивает голову к нему, чтобы взглянуть. Она уже по колено в воде, в песке, исчезает во тьме.       — Здесь холодно.               — Ты боишься? — голос Малфоя низкий, дразнящий. Когда Гермиона не отвечает, он разворачивается к ней лицом. — Только не говори мне, что ты не умеешь плавать.               — Я не пойду, — твёрдо отвечает она.               — По-моему, это отличная возможность отмыться.               Это сумасшедшая идея.               — Ты сумасшедший.               — К сожалению, я уже принял этот факт, так как это гарантированный побочный эффект от слишком долгого пребывания рядом с тобой. Хотя я уверен, что есть какие-то противоядия, чтобы это исправить. Возможно, я окажу миру услугу и потрачу часть своих средств на изобретение такого. Вполне стоящее вложение, если хочешь знать моё мнение.               Гермиона смотрит на него с подозрением.       — Что с тобой? С чего вдруг ты так настойчив?               Малфой не отвечает, и она думает, что, возможно, у него и нет ответа. Может быть, всё дело в моменте, в чарах ночи, в том опьянении от осознания, что Гермиона Грейнджер — безумная женщина, и ему хочется подыграть ей какое-то время. Подтолкнуть её, чтобы увидеть, насколько далеко она сможет зайти, пока не сломается.               — Ты хотел пространства, Малфой. Ты хотел дистанции.               Он резко дёргает головой и бормочет себе под нос, слишком тихо, чтобы расслышать полностью:       — Слишком далеко.               Гермиона настороженно наблюдает за ним, когда он подходит ближе и останавливается перед ней.               — Мы можем оставить одежду, — тихо предлагает он. Идея абсурдна, учитывая, что Гермиона никогда бы не разделась перед Малфоем, но она понимает, что он имеет в виду.               Малфой смотрит на неё не отрываясь, делает шаг назад, потом ещё два, прежде чем полностью разворачивается и идёт к воде. У берега он останавливается, чтобы развязать шнурки, и снимает ботинки по очереди. Кладёт носки внутрь и аккуратно ставит ботинки рядом друг с другом.               Он не колеблется, не замедляясь заходит дальше, останавливается лишь тогда, когда вода доходит ему до пояса, и поворачивается к ней, молча ожидая. Его руки скользят в воде, создавая рябь, что приливает к Гермионе, словно приглашая её войти.               И, может быть, дело в том, что ночь сама по себе уже странная. Или в том, как Малфой стоит в воде так, будто ему тут самое место — с океаном за его спиной. Потому что Гермиона вдруг обнаруживает, что движется к нему. Уговаривает себя, что это ничего не значит. Она уже действует на автопилоте, и неважно, если она уступит и в этот раз.               Это всего лишь вода. Это всего лишь Малфой.               Она не останавливается, чтобы подумать, когда достигает линии прибоя, и заходит в воду, пока не оказывается рядом с Малфоем, а вода доходит ей до плеч. Холодно, на удивление, не было. Достаточно тепло, чтобы она пока не дрожала.               Гермиона делает прерывистый вдох. Малфой на мгновение ловит её взгляд, прежде чем нырнуть под воду. Его тёмная тень сливается с тёмным фоном, и Гермиона не замечает, как рука обхватывает её лодыжку. У неё есть две секунды, чтобы понять, что происходит, и задержать дыхание, прежде чем её утягивает вниз.               Находясь под водой, Гермиона резко оборачивается, пытаясь найти Малфоя. И хотя впереди всё хорошо видно, чёрная вода внизу — лишь бесконечность и мрак. Сердце бешено колотится от паники, когда она не может его разглядеть, но затем Малфой появляется перед ней, его белые волосы светятся, колышась в воде. Засохшая грязь сошла с его лица, оставив кожу гладкой и бледнее обычного. Гермиона пытается посмотреть на него сердито, но застывает, наблюдая, как первые лучи рассвета преломляются в воде, образуя размытый ореол вокруг него. Всё, что она может сделать, — это смотреть, как Малфой приближается к ней.               Он словно парит напротив, внимательно наблюдая за ней, прежде чем его взгляд направляется куда-то вокруг неё.               Пузырьки поднимаются на поверхность, когда Малфой протягивает руку, пальцами касаясь пряди её волос. Слишком мягко, слишком бережно он перебирает её волосы, и ей приходится вырваться на поверхность.               Мгновение, и он тоже всплывает вслед за ней.               Малфой проводит обеими руками по лицу, затем вверх и назад по волосам, откидывая светлую чёлку с лица.               Гермионе неловко, и она не знает, что делать теперь, когда Малфой затащил её в воду. В конце концов, она просто смотрит на него, отмечая капли на его ресницах и то, как струйка воды скользит по щеке и подбородку, прежде чем исчезнуть в вороте его рубашки.               Взгляд скользит ещё ниже, задерживаясь на том, как его мокрая рубашка липнет к телу. Он мог бы и вовсе не надевать рубашку, учитывая, что Гермиона практически видит все очертания его тела — все неровности и линии, и то, как кожа плавно ложится поверх мышц. Гермиона задаётся вопросом, не играет ли он до сих пор в Квиддич, ведь наверняка его тело — это результат постоянных тренировок.               Малфой издаёт сдавленный звук, возвращая её взгляд к своему лицу, и она понимает, что всё это время он тоже смотрел на неё. Он приподнимает бровь.               Она вдруг осознаёт все места, где её собственная рубашка прилипает к телу, и с ужасом понимает, что не надела бюстгальтер перед сном. Ей хочется прикрыть грудь руками, но его взгляд не опускается ниже её лица, и она подозревает, что это движение только привлечёт больше внимания.               Гермиона краснеет и поворачивается к нему спиной. Зачерпывает ладонью воду и смотрит, как она просачивается сквозь пальцы. Прочистив горло, произносит:       — Я никогда раньше не была на океане. А ты?               — Был. — Гермиона скорее ощущает его голос, чем слышит. Вода позади неё покрывается рябью, когда он подходит ближе.               — Да, конечно. Уверена, что за все ваши семейные каникулы ты видел не только океан. А я вот никогда не была на океане. — Гермиона сбивается, повторяется, несёт бессмысленные фразы. Почёсывает лоб, лишь бы отвлечься от того, насколько близко он стоит за её спиной.               — Хотя не то, чтобы он чем-то отличается от моря. А море я видела, между прочим. Коттедж Флёр и Билла стоит на побережье Кельтского моря — прекрасный дом, правда. — Сердце болезненно сжимается при воспоминании о тех днях. — Но в конце концов вода — это просто вода. Рано или поздно понимаешь, что не имеет значения, какого размера что-то, если на ощупь оно всегда одинаково.               — Я могу назвать несколько вещей, где размер всё же имеет значение, Грейнджер, — протягивает Малфой лениво.               Жар вспыхивает на её лице.       — А ты знал, что меньше пяти процентов океанов в мире были исследованы? С ума можно сойти, правда? Подумать только, что магия, при всех её возможностях и естественном развитии, до сих пор не нашла способа исследовать, что скрыто в остальных девяноста пяти процентах. Как думаешь, что там?               — Рыбы.               Его плечо на миг задевает её, когда Малфой проходит вперёд. Гермиона поспешно отворачивается в другую сторону, устремляя взгляд к горизонту, где сквозь грозовые облака пробивается свет.               Малфой бросает на неё странный взгляд, но Гермиона продолжает, не в силах остановиться.       — Думаю, в конце концов даже для исследователей тайна того, что они открывают, теряет очарование. Они начинают искать что-то новое, жаждут открытий, отправляются на другую планету и начинают всё сначала только ради новизны и тщеславия быть первыми. Знаешь ли ты, что первый волшебник, Уильям Уордмен, который отправился в океанскую экспедицию, на самом деле не был мужчиной? Это была его жена, Элизабет Уордмен, которая использовала Оборотное зелье, чтобы принять облик мужа, потому что социальные ограничения не позволяли ведьмам присоединиться к экипажу.               — Почему ты знаешь столько бесполезной информации, Грейнджер? Это чудо, что у тебя не случился инсульт, учитывая, что ты так напрягаешь свои мозги.               Она хмурится.       — Чудо, что это у тебя не случился инсульт от тяжести собственной головы, Малфой, учитывая, насколько ты самовлюблён.               — Ты не можешь использовать мои слова, чтобы оскорбить меня.               — Могу, и, думаю, получилось весьма эффективно. Тем более, я уверена, что всё, что осталось от твоего мозга, — это мысли о твоих дурацких блестящих волосах. Практически флуоресцентный диско-шар.               — Блестящих волосах?               — Или о том, какой ты высокий — вечно возвышаешься над всеми, как чёртово дерево…               — Что такое диско-шар?               — …наклоняешься в дверных проёмах, смотришь на себя в зеркало, будто это какой-то вид спорта…               — Звучит так, будто это ты на меня смотришь, Грейнджер.               — Вечно пишешь в своём дурацком блокноте, словно голодный писатель с просроченной квартплатой…               — Ты слишком много говоришь. — Малфой легко скользит перед ней. — Почему ты так много говоришь?               — Ты заставляешь меня нервничать, — признаётся Гермиона, переводя дыхание.               Малфой прикусывает внутреннюю сторону губы.       — Действительно.               — Но это естественно и нормально, — поспешно добавляет она. — Как если бы кто-то нервничал в присутствии комара. Как будто я должна быть готова на случай, если ты меня укусишь.       — Укушу тебя?               — Ну, конечно, ты меня не укусишь. Но я всё равно должна быть осторожной. Ну, потому что ты можешь.               Он хмыкает.       — Хорошо, Грейнджер.               Гермиона ещё мгновение пристально смотрит на него, а затем опускает глаза на воду. Волны от её движения соединяются с волнами вокруг Малфоя. Она подносит ладонь к воде.       — Ты знаешь их имена.               Ей не нужно уточнять, но судя по его нерешительности, она уверена, что Малфой понимает, о чём речь. Он отвечает резким голосом:       — Да.               Гермиона поднимает глаза.       — Ты знаешь их всех?               Малфой коротко кивает и отводит взгляд.               Она хочет спросить, почему, но напряжение на его лице сменяется любопытством, и он открывает рот первым, прежде чем это успевает сделать она:       — Куда ты уходишь?               — Что?               — Иногда у тебя появляется такой взгляд, будто ты далеко. Словно ты здесь, но на самом деле тебя здесь нет. Ты где-то там. Куда ты уходишь?               Гермиона моргает, ошеломлённая.               Наверное, Малфой замечает шок на её лице, потому что равнодушно пожимает плечом, как будто он не перевернул всё только что с ног на голову:       — Ты всегда рядом, Грейнджер.               Она вздрагивает от тона его голоса.               Малфой подходит ближе.       — Ты замёрзла?               — Нет, — выдыхает она.               — Я мог бы помочь тебе. С окклюменцией.               — Зачем?               Он опускает взгляд на воду.       — Я зашёл слишком далеко.       Это не извинение, даже близко на него не похоже. Гермиона также не уверена, о каких именно своих действиях он говорит, учитывая всё, что произошло. Но её пульс учащается при мысли, что она наконец-то сможет научиться этой проклятой штуке, и её не удивляет, что этого достаточно, чтобы принять от Малфоя оливковую ветвь. Ей нужно это гораздо сильнее, чем он думает. Она не будет заперта в плену своего разума, и, хотя это не решит всех проблем, это будет началом. Кроме того, если ей повезёт, Гермиона, возможно, даже сможет делать это лучше, чем он.               — Кто тебя учил?               Его взгляд уходит в сторону и устремляется к деревьям позади неё.       — Моя тётя.               Беллатриса.               Гермиона знала от Гарри, что Беллатриса была опытным окклюментом и легилиментом, обучаясь непосредственно у Волдеморта. Она вспоминает то, что Малфой рассказал ей на кухне, и содрогается от одной лишь мысли о том, что он проходил обучение у кого-то столь безжалостного и беспощадного, как Беллатриса. Какой след это могло оставить? В голове роятся десятки вопросов, которые хочется задать, но закрытость на его лице ясно даёт понять, что Малфой не ответит ни на один из них.               Но Гермиона всё же пытается.       — Тебе было сложно учиться?               — Для меня нет ничего сложного, Грейнджер.               Она закатывает глаза.       — Ты собираешься учить меня так же, как она учила тебя?               — Нет, — резко отзывается Малфой, и Гермиона вздрагивает. Потом он добавляет осторожно:       — Ты бы этого не хотела.               Она определённо не хочет этого и всего остального связанного с Беллатрисой.         — Да, конечно. Разумеется.               Малфой прочищает горло.       — Что ты знаешь об окклюменции?               Гермиона пытается вспомнить прочитанные ею отрывки из книг.       — Я знаю, что в ней есть два этапа. Сначала нужно найти место, а потом использовать это место, чтобы хранить там информацию разума. Просто у меня никогда не было возможности попрактиковаться или убедиться, что я всё делаю правильно.               — Закрой глаза.               Она вздрагивает.       — Что, сейчас? Ты хочешь начать прямо сейчас?               — Я думал, тебе не терпится начать.               — Я не знаю.               — Ты боишься.               — Ничего подобного! — горячо возражает Гермиона и откидывает влажные волосы за плечо. — Я просто не думаю, что смогу это сделать прямо сейчас. Это не та… обстановка. Мне кажется, нужно быть где-то в тепле и уюте, с чашкой чая. Лучше всего у камина. Наличие пледа тоже было бы неплохо.               — Пуффендуйка.               Она ахает, прищурившись.       —   Не смей.               — Ты действительно думаешь, что окажешься в тепле и комфорте, с чашкой «Эрл Грея» под рукой, когда нужно будет использовать окклюменцию?               Гермиона хмурится, а он бросает на неё многозначительный взгляд. Малфой прав, хотя она не собирается ему это показывать.       — Хорошо. Это должно быть вполне нормально. Замерзнуть насмерть не должно помешать процессу.               Малфой игнорирует это.       — Очевидно, мы не сможем охватить сразу всё, но, как только ты освоишь основы, моя помощь тебе больше не понадобится. Я могу помочь тебе проверить, насколько твоя стена прочная, но большую часть практики тебе придётся выполнять самостоятельно.               Она медленно кивает, внезапно чувствуя тревогу и беззащитность.       — Ладно, хорошо.               Малфой делает ещё шаг ближе.       — Мы не обязаны этого делать, если ты не хочешь.               Он просит её быть уязвимой. Снять защиту и впустить его — пугающая мысль. Говорить о личном — совсем не то же самое, что позволить ему пройти сквозь её ментальные стены. Её разум, каким бы надломленным он ни был, остаётся единственной опорой для неё.               Это странно, и Гермиона никогда не подумала бы, что они окажутся здесь, в таком положении. Но это всё же что-то. Он предлагает ей способ защититься. Разве не этого она хотела? Чтобы они смогли доверять друг другу?               — Нет, я хочу. — И поскольку её голос звучит не так уверенно, как хотелось бы, она закрывает глаза, прежде чем успевает передумать и остановить себя.       — Что ты чувствуешь прямо сейчас? — Малфой стоит прямо перед ней. Она ощущает тепло, исходящее от его тела.               — Волнение.               — И?               — Тревогу.               — Это одно и то же, Грейнджер.               — Тогда отойди немного, — предлагает она и удивляется, когда он действительно делает шаг назад.               — Сейчас?               Гермиона качает головой, разочаровываясь в своей беспомощности.       — Всё ещё тревога.               — Не зацикливайся слишком сильно на эмоциях. Это важно идентифицировать, но после этого все шаги идут по схожей траектории.               — Довольно сложно не зацикливаться, когда они полностью меня захватывают.               — Я знаю. В этом и суть окклюменции: использовать щит, чтобы защититься от нестабильных эмоций. Но если ты сосредоточишься только на негативных чувствах, ты окажешься в их клетке. Нужно перенаправить внимание на что-то другое, любой другой стимул вокруг, и сосредоточиться на нём.               Она медленно кивает, стараясь следовать за тем, что он говорит.               — Хорошо. Что ты слышишь?               — Тебя.               В его голосе слышится веселье.       — И?               — Ветер. Но он беспокойный.               — Ладно, что ещё?               — Океан. Он… — Гермиона вздрагивает и делает глубокий вдох. — Он громкий.               — Сосредоточься на нём.               — Это слишком. Это… заставляет меня думать о других вещах.               — Ты в безопасности, Грейнджер.               Дыхание сбивается. Ей хочется забыть про окклюменцию и спросить его, что он имеет в виду. Но вместо этого она качает головой.       — Я не думаю, что смогу.               — Попробуй. Это может быть пугающе, но можно попытаться превратить это во что-то, что очистит разум. Это не произойдёт сразу. Окклюменция требует много практики и дисциплины…               — Я дисциплинирована.               — Да, — соглашается Малфой, и она поднимает брови в удивлении. Ей даже хочется открыть глаза, чтобы убедиться, шутит он или говорит серьёзно. — Но это требует времени и усилий. Постоянное обращение внутрь себя очень утомительно. Это нелегко, но можно начать с чего-то одного.               Гермиона делает паузу, обдумывая.       — Хорошо. Я сосредоточусь на океане.               — Сосредоточься на звуке, почувствуй, как он окружает тебя. Затем глубоко вдохни через рот и выдохни через нос.               Она открывает глаза и смотрит на него с невозмутимым выражением.       — Я знаю, как дышать, Малфой.               Обе его руки поднимаются и замирают возле её лица, словно он собирается удержать её голову и заставить слушать, как она делала это с Роном, но он тут же их опускает. И вместо этого бросает на неё преувеличенно раздражённый взгляд.               — Грейнджер.               Она кривит губы, удерживаясь от улыбки при виде того, с какой серьёзностью он всё воспринимает.       — Ладно. Дышу.               — Сосредоточься на шуме волн, на том, как он становится громче, когда волны приближаются, прежде чем снова стать тише. Потом следуй этой же схеме со своим дыханием.               Гермиона делает, как он сказал, стараясь сосредоточиться на звуке. Это трудно, и ей хочется сдаться и вернуться в дом. Её снова поражает странность того, что она учится чему-то академическому и сложному у Малфоя. В Хогвартсе, хотя он всегда соперничал с Гарри, именно в учёбе Малфой соперничал с ней. Они были соперниками во всём, и теперь странно, что теперь, находясь за океаном, он учит её тому единственному, чему Гермиона сама так и не смогла научиться.               Она задаётся вопросом, осознаёт ли он это, и что изменилось после их последнего разговора на кухне. Тогда он казался отчаянным, пытаясь её в чём-то убедить, но в чём именно, она до сих пор не знает. Что изменилось между тогда и сейчас? С чем он смирился?               — Ты слишком много думаешь.               — Не могу ничего с этим поделать.               — Выключи это, Грейнджер. Сейчас это не имеет значения.               Сказать Гермионе перестать думать — всё равно что сказать ей перестать дышать. Она подумывает ответить, что её размышления о нём как раз имеют большое значение, учитывая, что он сейчас находится рядом с ней. Но вместо этого Гермиона выдыхает, выпрямляется и снова возвращается к дыханию и океану.               На это уходит несколько минут, и хотя она всё время возвращается мыслями к Малфою и к тому факту, что стоит вместе с ним посреди океана, ей удаётся провести целую минуту, делая только одно — дыша и слушая.               Гермиона впадает в медитативный транс, так что, когда Малфой снова заговорил, она не вздрогнула. Вместо этого, его низкий голос кажется отголоском в её груди, эхом, путешествующим сквозь время и расстояние в её кровь и кости.               — Как ты себя чувствуешь?               — Далеко, — шепчет Гермиона.               — Хорошо, продолжай дышать. Второй этап требует, чтобы ты представила какой-то образ для хранения эмоций, воспоминаний и мыслей. Попробуй представить себе коробку.               Гермиона пытается визуализировать коробку, приподнять крышку и заглянуть внутрь. Но горло сжимается, а стеснение в пространстве сжимает её желудок.               — Слишком тесно, — выдыхает она.               — Хорошо, хорошо, что-то другое. — Его эхо исчезает, когда он делает паузу, обдумывая. — Попробуй дом.               Гермиона хмурится, представляя дом.               Сначала он кажется слишком маленьким — Гермиона едва может пролезть внутрь. Но она выравнивает дыхание и открывает входную дверь — думает о том, какой Малфой высокий — и делает её чуть выше этого. Она входит в коридор дома, шаги отдаются эхом, и осторожно закрывает дверь за собой. С каждым шагом внутри дома её дыхание становится легче.               Она кивает в подтверждение, и Малфой, должно быть, видит, как напряжение рассеивается в её теле, потому что продолжает:       — Теперь добавь комнаты к своему дому. Каждая комната может быть предназначена для чего-то, что ты ценишь в своей жизни, что хочешь защитить, или для всего остального, что хочешь сохранить.               Стоя в коридоре, Гермиона зажмуривается, а когда открывает глаза вновь, стены оживают, и вокруг появляются двери.               Она тянется к первой из них.               За этой дверью — комната, где все её друзья. Гарри сидит рядом с Роном, оба смеются над чем-то, что сказала Джинни, которая сидит напротив них на диване. У её ног, на полу, устроилась Луна, и Джинни рассеянно перебирает её волосы. Джинни что-то говорит, но для Гермионы слова остаются неразборчивым шёпотом, и от этого в сердце рождается болезненное чувство.               Это знакомое воспоминание, она узнаёт вечер в квартире Джинни. Однако, кроме её друзей, сама по себе комната белая и пустая.               Гермиона не уверена, что именно должна сделать с этим воспоминанием о них или каков следующий шаг теперь, когда они находятся в комнате.               Она поворачивается к Гарри, который что-то говорит, и все снова смеются. Подойдя ближе к нему, Гермиона наклоняется, чтобы оказаться на уровне его глаз. Но он продолжает говорить сквозь неё, жестикулируя рукой и кивая Рону.               Он выглядит таким же молодым, каким был во время войны, но без всего напряжения того времени. Его чёрные волосы падают на кожу, скрывая шрам — именно так он любит делать. Его кожа свежая и сияющая, ещё не измождённая стрессом и горем. Очки целые, без царапин. Глаза яркие, сверкают чистым спокойствием. Гермиона задаётся вопросом, почему она подумала о нём во время войны, хотя самому воспоминанию всего три или четыре года.               Видеть его таким — отголоском войны, и всё же смеющимся — потрясает её. Ей хочется обнять его, прижать крепко к груди и убедить себя, что это возможно. Что он может быть таким, несмотря на всё, что война у них забрала. Что он и есть такой.               Гермиона поднимает тяжёлую руку и кладёт её на его щёку, поражённая тем, что ощущает настоящую кожу.               Это воспоминание, но это всё, чего она желала ему во время войны, и оно кажется таким реальным.               Гарри продолжает смеяться, но потом, словно тоже ощущает её ладонь, наклоняется к её прикосновению, и поднимает зелёные глаза, встречая её взгляд.               Гермиона ахает, широко раскрыв глаза. Она замирает, когда он тянется, чтобы накрыть её руку своей. Он бы никогда не позволил ей прикасаться к себе так. Это жест нежности, и Гермионе хочется заплакать.               — Ты у меня в голове, — хрипит она. — Это неправда.               — Конечно, я у тебя в голове, Гермиона, — мягко отвечает Гарри. — Но почему это не может быть правдой?               Гермиона издаёт сдавленный звук.               Где-то далеко Малфой шепчет:       — Думаю, нам стоит остановиться. Этого достаточно.               Она не слушает. Гермиона создаёт ещё одну дверь в той же комнате, в которой находится сейчас, решив, что для Гарри нужна отдельная комната. Открывает дверь и заглядывает внутрь. Гарри появляется посреди комнаты и улыбается ей.               — Грейнджер, открой глаза.               Гермиона слишком далеко, или это Малфой слишком далеко. Эхо его голоса слышится всё дальше.               — Грейнджер, — его тон твёрд, и эхо становится сильнее и ближе. Но Гермиона занята: она идёт по дому, закрывает одни двери и открывает другие, подписывая их. — Ты должна вернуться.               Её веки подёргиваются под закрытыми глазами. Она тянется к дверной ручке, когда на неё будто выливают ведро воды.               Гермиона ахает, распахивая глаза. Она захлёбывается, пока Малфой бьёт рукой по воде, посылая в неё новую волну.               — Малфой! — Она закрывается руками. — Прекрати!               Он делает паузу меньше, чем на секунду, и тут же посылает ещё одну волну. Гермиона вскрикивает, вытирая лицо:       — Я в порядке! Малфой!               — Просто на всякий случай, — спокойно отвечает он.               Гермиона отбрасывает мокрые волосы с лица.       — Это было лишнее.               Малфой смотрит на неё с нахмуренными бровями.       — Нельзя сразу углубляться слишком сильно. Это требует практики и терпения, и даже тогда не рекомендуется при первой попытке. Если уйдёшь слишком глубоко в себя, будет трудно вернуться обратно.               Гермиона выпускает долгий выдох. Она думает о Гарри, и хотя это по-прежнему воспоминание, оно не задерживается. Она всё ещё ощущает это, но оно не остаётся. В груди становится легче, и она поднимает взгляд на Малфоя.               — Спасибо, Малфой.               Он не отвечает, даже не обращает на это внимания. Он не спрашивает, о чём она думала или какие воспоминания выбрала, и Гермиона думает, что сама вряд ли бы ему рассказала.               Вместо этого они молча стоят друг перед другом.               Кажется, что-то изменилось. Или, может быть, ничего не изменилось, кроме восстановления равновесия между ними.               — Нам стоит вернуться, — говорит Малфой наконец.               Гермиона не доверяет себе, чтобы заговорить, и просто кивает. Двигаться она тоже не может, поэтому Малфой первым отступает и идёт к берегу.               — Малфой, — зовёт она. Он останавливается на полпути и оборачивается через плечо. — Я не хотела умирать.               Это правда. Это всегда было правдой. Правдой, за которую она боролась до, во время и после войны.               Лицо Малфоя остаётся бесстрастным, но Гермиона замечает, как что-то на миг проскальзывает в его глазах. Затем он коротко кивает и поворачивается обратно.               Гермиона ещё немного наблюдает за ним, как он выходит. С его острых линий стекает вода, пока он снова надевает свои ботинки. Лишь когда его спина исчезает за деревьями, она выходит из воды, ступая ногами по его следам.               Рассвет разгорается в небе, лучи солнца пробиваются сквозь облака, отражаясь в воде, как разлитое сверкающее масло. Волны всё ещё шумят, но среди этого хаоса Гермиона различает какофонию пробуждающихся птиц.               Всё вокруг продолжается, нетронутое и ненарушенное.               Шторм остался позади.