Глава 13

      Это происходит так же странно и загадочно: однажды ты просыпаешься — и всё, от чего ты бежал, исчезает.               — Сафия аль-Джабар, 1915                       Время растягивается и переливается внутри себя, подобно узору на раковине. Где бы Гермиона ни приложила палец, она может следовать выгравированным спиралям и сама выбирать, где остановиться и когда продолжить.               Она может вернуться к самому началу, в маленькое пространство, где раковина закручивается внутрь себя, и снова оказаться ребёнком. Тогда время не имело значения. Оно было бесконечным, всепоглощающим. Простым.               Если Гермиона двинется вперёд, то окажется в Хогвартсе. И время станет зыбучим песком — его скорость будет равна скорости каждого удара её лихорадочного сердца. И если она будет достаточно смелой, то сможет попробовать отодвинуть завесу и заглянуть в то, кем она будет через год или два. Кем она будет завтра.               Она может увидеть размытое отражение себя. Грубые очертания её тела, ожидающего, когда все цвета будут прорисованы. Отсутствие контроля над тем, кем она может стать, заставляет её нервничать, и, может быть, именно поэтому она застряла в прошлом. В пугающих воспоминаниях есть комфорт, понимает Гермиона. Призраки её прошлого преследуют её настоящее. Или, может быть, призрак — это сама Гермиона, живущая в настоящем. Но, по крайней мере, она может оглянуться назад и увидеть, где ошиблась, а не гадать, что может пойти не так.               Так много решений рождалось за одно мгновение, и почти ни одно из них не изменило её жизнь. Но потом Гермиона вдруг натыкается на определённые периоды, где каждое мгновение растянуто до предела, пальцы скользят по краю раковины, и одно-единственное решение меняет всё. И вдруг время становится растянутой резинкой. Натянутой до предела, готовой отскочить обратно в этот миг. В этот самый момент, когда Гермиона стоит снаружи коттеджа, с закрытыми глазами и лицом, поднятым к небу.               После прошлой ночи она почти не сомкнула глаза. Ей едва удалось поспать полчаса.               После завтрака Лина остановила Гермиону, отведя её в сторону в коридоре. Она написала письмо своей дочери и собиралась отправить его сегодня. Лина хотела встретиться с Моной до свадьбы, провести с ней время, чтобы объясниться. Она не знала точно, что нужно сказать или какие слова будут правильными. Она лишь знала, что сначала попросит прощения. Лина хотела убедиться, что не отмахнётся от всей той боли, что, должно быть, испытала Мона; её дочь заслуживала извинений.               Лина едва сдерживала эмоции, слёзы катились по её щекам, пока она спотыкалась о слова, слишком долго хранившиеся внутри. Она показала Гермионе письмо и объяснила, что написала его только благодаря ей. А потом Лина обняла её, крепко прижав к груди, и Гермионе стоило огромных усилий не разрыдаться.               Вот как это чувствовалось, напомнила себе она. Так это чувствовалось, когда она обнимала маму.               Гермиона открывает глаза, ощущая как ветер касается её щеки. Утро прохладное — воздух освободился от влаги после вчерашнего шторма. Солнце вышло, и лучи дневного света просачиваются сквозь верхушки деревьев, создавая потоки медового тепла. Гермиона поднимает голову и наблюдает, как деревья вздыхают и тянутся друг к другу.               Застенчивость крон.               Так говорил отец о деревьях. О странном способе, каким они создают замысловатую сеть: приближаются друг к другу достаточно близко, но никогда не касаются полностью. «Чтобы не пораниться», — сказал он. — «Они приближаются, но не настолько, чтобы столкнуться». Со временем некоторые деревья даже учатся понимать, как растут другие, и меняют себя, чтобы не повредить соседей.               Взгляд опускается на дрожащие руки. Гермиона смотрит на лёгкую дрожь пальцев, ладоней и понимает, что они больше никогда не будут устойчивыми. Кажется, её руки теперь сомневаются во всём.               А ещё есть тот факт, что всё, чем она является, всё, что она знает как истину, ей не принадлежит. Гермиона состоит из слов, сказанных или написанных другими, и отдала бы всё, чтобы услышать эти слова снова. Она отдала бы себя, если бы это значило, что она тоже сможет написать письмо родителям, в котором скажет, что хочет услышать их голос ещё раз.               Гермиона с трудом держит себя в руках, поэтому она игнорирует жужжание в своём теле и поворачивается в сторону утёса. Она снова закрывает глаза и сосредотачивается на том единственном звуке, который ей нужно услышать. И там, совсем рядом, Гермиона слышит шум океана, похожий на рычание дремлющего зверя.               Подойди ближе, — просит он. — Подойди и посмотри.               Какими бы ни были мысли, этот настоящий момент испачкан всеми предыдущими, и Гермиона бесконечно застряла в этом. Ей нужно смыть всё это, если когда-нибудь захочется двигаться вперёд.               Гермиона вздрагивает. Волосы на затылке встают дыбом. Она открывает глаза и смотрит в сторону деревьев — на тропу, по которой бежала прошлой ночью. Это было так близко.               Мысли вихрем проносятся в голове, и Гермиона моргает один раз, когда принимает решение. Теперь всё по-другому. Должно быть по-другому. И затем, не думая, она делает шаг вперёд, потом ещё один, прежде чем бросается бежать.               Она знает, куда идёт, ноги несут её по знакомой извилистой тропе среди деревьев.               Быстрее, — шепчут деревья ей в ухо. Гермиона отталкивает ветки и ускоряется. — Быстрее.               Она жадно глотает воздух, лёгкие горят, сжимаясь в рёбрах под давлением. Мышцы напрягаются от резких движений после многих лет бездействия. Ботинки вязнут в грязи, заставляя терять равновесие, скользить и спотыкаться.               Беги, Гермиона.               Она спотыкается, услышав голос Гарри, но быстро восстанавливает равновесие и выпрямляется. Взгляд устремлён вперёд, а лес размывается зеленым пятном по краям. Грудь судорожно вздымается, когда она заставляет воздух наполнять лёгкие, кровь бешено стучит за глазами.               Беги, любовь моя, — шепчет её мать.               Глаза наполняются слезами. В груди зреет крик, и Гермионе хочется упасть на землю. Волосы лезут ей в лицо, прилипают к мокрым губам и мешают видеть дорогу. Но она всё равно не останавливается.               Волны бьются всё громче, и Гермиона несётся навстречу этому звуку, край утёса всё ближе. Гермиона не знает, что она пытается сделать, но не думает ни о чём, кроме одной единственной мысли — просто бежать дальше.               Конец приходит внезапно — утёс обрывается в никуда. У Гермионы сжимается желудок, и есть одна секунда, чтобы подумать, что, возможно, она не справится. Здесь нет никого, кто мог бы её остановить. Может, она не сумеет вовремя остановиться, и всё закончится здесь. Но она только увеличивает скорость, пока сердце отдаётся у неё в горле, как у испуганного кролика.               Беги, Грейнджер.               Именно этот последний голос встряхивает её. Даёт ей силы продолжать. С адреналином, пульсирующим в теле, Гермиона бежит. И, наконец, она вскрикивает и резко останавливается всего в нескольких шагах от края. Осколки камней из-под её ног срываются и скатываются за неровный край.               Гермиона падает на колени от резкой остановки — руки выставлены вперёд, чтобы не удариться лицом о землю. Она стонет от боли, опустив голову, жадно глотая воздух. Пустая тишина заполняет её разум, несмотря на пульс, бьющийся в висках. Она остаётся в этом положении несколько мгновений, пока зрение не проясняется и горечь во рту не исчезает. А затем поднимает голову и смотрит за край, вниз, в воду.               Всё её тело дрожит. Гермиона проглатывает ком в горле и поднимается на ноги, слегка пошатываясь, сопротивляясь протесту собственных ног.               Здесь ветер сильнее. Холодный и безжалостный.               Гермиона вытирает жгучие слёзы со щёк и осторожно убирает локоны с лица. Она снова закрывает глаза и заставляет себя сосредоточиться на волнах. Они вибрируют в её костях, каждая волна словно барабан, от которого кровь в жилах течёт быстрее, наполняя сердце с такой силой, что ей кажется, оно вот-вот взорвётся.               Она сжимается в комок. Кости становятся жёсткими и запертыми. Гермиона пытается вдыхать и выдыхать, как учил её Малфой, но это всё слишком. Перевозбуждение от бега, от того, что стоит на краю, и от океана, который по-прежнему остаётся врагом.               Глаза быстро двигаются под закрытыми веками, и Гермиона заставляет лёгкие вдыхать и выдыхать несмотря на то, что разум приказывает бежать.               Это не помогает, и она вскрикивает от раздражения. Хватает камень лежащий рядом и швыряет его с обрыва. Он вылетает вперёд, описывает дугу и исчезает в воде. Гермиона кусает губы, пока не чувствует вкус металла. Когда она стала такой беспомощной? Такой неспособной сделать что-то существенное?               Она не может.               Может, это был единичный случай, что-то, что Гермиона может делать лишь под присмотром. Но она отказывается идти к Малфою и просить его снова провести её через весь процесс. Гермиона не нуждается в нём. Она не хочет ни в ком нуждаться и оказаться в чей-то власти.               Выключи это, Грейнджер.               И в этом, очевидно, проблема — она всё ещё слишком много думает. Гермиона снова закрывает глаза и делает глубокий вдох, позволяя волнам окутать её, но сосредотачивается на голосе Малфоя. Пусть она и не пойдёт к нему за помощью, в уединении своего разума она его впустит.               Вдохни через рот и выдохни через нос. Сосредоточься на моём голосе.               Гермиона слушается. Позволяет воспоминанию о его голосе отозваться в её теле, пока наконец не ощущает, как напряжение в теле постепенно сходит. Плечи расслабляются, а тяжесть в груди медленно рассеивается. Рёв океана стихает до мягкого гула — такого же, что она слышала в детстве, прижимаясь ухом к груди матери. Нарастающий и затихающий в такт успокаивающей мелодии.               Ей удаётся взять дыхание под контроль, и Гермиона погружается в ощущение пустоты, прежде чем вызвать перед собой образ своего дома.               Она стоит снаружи и смотрит на этот дом, являющийся точной копией из её детства. Те же два плетёных кресла на веранде, где её мать сидела каждый день, читая книгу, а отец — с газетой в руках. На перилах висит горшок с белыми нарциссами, которые Гермиона помогала матери сажать. Та же ива перед домом, которую она видела из своего окна и на которую в конце концов забралась, когда переборола страх упасть.               Глядя на дом своего детства, в желудке чувствуется пустота, и Гермиона прикусывает язык, чтобы не дать этому образу — или себе самой — рассыпаться.               Её знание об окклюменции всегда сводились к защите, к ограждению себя от других. Но что, если единственным, от кого ты хочешь защитить свой разум и свои воспоминания, являешься ты сам?               Гермиона знает, что может изменить дом. Это её разум и её выбор, как подойти к этому. Но ей не хочется забывать эмоции, стоящие за этими воспоминаниями. Она считает это важным признаком того, что действительно живёт. То, чего она по-настоящему хочет, — это ощущения контроля над ними. Каждое воспоминание и связанная с ним эмоция аккуратно упорядочены, как чёткие складки на крыльях стрекозы, чтобы слепой страх больше не доводил её до края обрыва. Это можно использовать, чтобы упорядочить свои мысли и воспоминания, обрести ясность. Способ хранить все драгоценные моменты в безопасном месте, куда можно вернуться, когда Гермиона будет готова.               Что-то вроде аккуратного глухого стука книги, поставленной на полку, только для того, чтобы потом её снова взять. Или щелчка выключателя, который легко включить обратно.               Не конец, а просто встреча посередине.               Ива неподвижно стоит напротив её окна в спальне. Позже к одной из ветвей будут привязаны качели, и Гермиона будет проводить дни, читая под её кроной. Но сейчас она стоит одна. И именно поэтому Гермиона понимает: дом принадлежит времени до Хогвартса, до магии.               Она поворачивает дверную ручку и заходит внутрь.               — Гермиона? Ты ищешь меня? Я здесь, любовь моя.               Гермиона замирает. Она сразу узнаёт это воспоминание.               Зима. Ей девять лет. Она провела весь день на улице в снегу. Гермиона звала маму, когда вошла в дом слегка в панике, потому что не чувствовала пальцев после часа лепки снеговика. Конечно, с ней всё было в порядке, но тогда она обращалась к матери по любому пустяку, который её пугал.               Теперь Гермиона следует за голосом матери в гостиную. Она знает, что её ждёт за дверью, и всё же дыхание перехватывает, когда она видит маму, свернувшуюся в кресле у камина.               Мама поднимает глаза от знакомой книги по греческой мифологии и улыбается.       — Ты меня искала?               Из груди Гермионы вырывается сдавленный звук. Это всего лишь воспоминание, но, как и то с Гарри, оно кажется невероятно настоящим.               — У тебя всё в порядке, Гермиона?               Гермиона оборачивается на голос. Позади неё стоит отец, держа в руках одеяло. Он подходит к матери и бережно укрывает её плечи. Та одаривает его нежной улыбкой, когда он усаживается на подлокотник кресла.               Они оба поворачиваются к ней в ожидании. Гермиона открывает рот, но слова не выходят. Она не знает, что сказать.               Не знает, что делать.               Их общий образ настолько пугающе знаком, что оставляет её опустошённой. Гермиона никогда больше не увидит их лично, она знает, что это правда. Но она мечтала о том, что сказала бы им, если бы каким-то чудом смогла их увидеть.               Гермиона хочет объяснить, почему стёрла им память. Почему это было необходимо, потому что в тот момент, во время войны, когда Грюм сказал, что с ними может случиться, Гермиона не видела иного выхода. Она хочет рассказать им всё о книгах, которые она издала, и о работе, которой занимается. О воспоминаниях с друзьями. О всех своих страхах. Ей хочется сказать им, что люди после войны понемногу приходили в себя, и каким-то образом Гарри тоже стало лучше, а это означало, что, может быть, однажды и ей тоже может стать лучше.               Она также хочет сказать им, что, несмотря ни на что, снова встретила Малфоя, и он всё такой же упрямый и невыносимый, как она когда-то им рассказывала. Но в нём есть и нечто другое, и она старается, как того хотела её мама. Она думает, её мама гордилась бы этим.               Гермиона хочет сказать так много, но в этот момент всё вдруг становится таким бессмысленным. Ничто не имеет значения, кроме одной вещи, которую нужно сделать в первую очередь.               Она делает тяжёлые шаги к ним. В комнате холодно, несмотря на потрескивающий огонь, и это напоминает ей, что, как бы реально всё ни ощущалось, это всё ещё в её голове. Они могут исчезнуть, стоит Гермиона открыть глаза, и именно этот их образ пропадёт.               Улыбки не сходят с их лиц, когда она медленно приседает у ног матери. Она могла бы сказать так много, но, когда открывает рот, вырывается лишь:       — Простите меня.               Это то, что больше всего хочется сказать им. Она сожалеет, что отняла у них нечто, на что не имела права. И что делала бы это снова и снова, если бы это означало, что они будут в безопасности. Может быть, за это она не заслуживает их прощения, но ей всё равно нужно это сказать.               — Простите… простите меня, — снова хрипит Гермиона. Если это единственный способ увидеть их, то она должна это сказать, чтобы они знали. — Пожалуйста. Мне так жаль.               Мама склоняет голову и смотрит на Гермиону озадаченно.       — Гермиона, всё будет хорошо.       Она не может встретиться с глазами матери, отворачивается и яростно качает головой. В этом нет ничего «хорошего», и для Гермионы всё это слишком тяжело. Это слишком тяжело для любого, и она не может представить, как всё это когда-нибудь станет в порядке.               Мягкие, тёплые руки обхватывают её лицо, и Гермиона разражается рыданиями.               Её лицо приподнято, и сквозь слёзы Гермиона смотрит в нежные глаза, о которых поняла, что успела забыть. Она забыла, как её мама смотрела на неё.               — Всё будет хорошо, любовь моя. — Мама заправляет локон за ухо Гермионы. — Ты должна знать. Всё будет хорошо.               Как же сильно она жаждала услышать эти слова?               Горло сжимается, глаза наполняются слезами. Гермиона дышит прерывисто, словно не может набрать достаточно воздуха, чтобы сказать то, что нужно.               Слова сливаются воедино, и она хрипло выдыхает:       — Я так скучаю по вам. Скучаю каждый день.               — Мы знаем, Гермиона, — говорит отец, подходя сзади. Он кладёт тяжёлую руку ей на голову, и этот вес, одно лишь его присутствие, разбивает сердце. — Мы прямо здесь. Мы никогда не уходили.               И именно эти слова, которых она так жаждала, заставляют окончательно сломаться. С рукой отца всё ещё на её голове, Гермиона прижимается к маме и утыкается лицом в её колени.               Её тело содрогается и трясётся от рыданий, пока она снова и снова повторяет:       — Я никогда вас не забуду. Я никогда вас не забуду. Я никогда вас не забуду.        

***

              Когда Гермиона, наконец, с решительным щелчком закрывает дверь, за которой остались её родители, она открывает глаза.               Стоя на краю обрыва и глядя на океан, она касается своих щёк, ожидая нащупать слёзы, но они сухие. Она выдыхает спокойным вздохом. Гермиона смотрит вдаль на горизонт, туда, где океан встречается с небом.               Она думает, что, возможно, разучилась жить в тот момент, когда поняла, что за её жизнью больше никто не наблюдает. Но теперь осознаёт: она всё ещё здесь, даже если о ней нет никаких воспоминаний. Гермиона всё ещё их дочь, даже когда они считают, что у них её нет. Она живёт, и она помнит, и твердит себе, что не предаёт их памяти, потому что одно всегда означало то же самое, что и другое.               Звук внизу отвлекает внимание от океана. Малфой идёт к берегу, оставляя на песке чёткие следы своих шагов. Он стоит там какое-то время, кажущийся маленьким на таком расстоянии, но всё таким же устойчивым, каким Гермиона всегда его знала. Она наблюдает, как Малфой проводит рукой по волосам. Это личный момент, но она не отводит взгляд и не отворачивается.               Порыв ветра заставляет его напрячься, одна рука всё ещё в волосах, прежде чем Малфой оборачивается, будто ожидая, что там кто-то стоит. Гермиона замечает тот самый момент, когда его глаза поднимаются к тому месту, где она стоит.               Малфой поднимает руку, чтобы прикрыть глаза от солнца, ярко сияющего над Гермионой. Она задаётся вопросом, как выглядит для него сейчас, стоя у обрыва, с которого он когда-то удержал её от падения. Его лицо остаётся бесстрастным, и хотя он щурится от света, он не отводит взгляда с того места, где стоит в воде. Они смотрят друг на друга — их молчание лишь усиливается рёвом океана.               Может быть, Малфой тоже понимает, что время так же бесконечно, как и ограничено. Что жить вот так, как сейчас, означает, что им придётся помнить и хорошее, и ужасное. И, может быть, пока они живы, у них будут воспоминания и возможность создавать новые, что не будут причинять боль. И тогда со временем, они больше не будут чувствовать себя так. Горе, в конце концов, было всего лишь отпечатком на песке, оставленным любовью, а время — это вода, что стирает его след. И это горе, прилипшее к их ладоням, к тканям их сердца, однажды исчезнет.         Лишь когда Гермиона вновь обращает взгляд к воде, Малфой тоже отворачивается.               Она вдыхает глубже, словно стараясь высечь в памяти это мгновение.               Ветер играет её кудрями, бросая пряди в глаза. Волна подбирается к ногам Малфоя и тут же отступает прочь. Песчаный дом рушится, растворяясь в прибое.               А дальше над океаном, ястреб всё кружит и кружит, не приземляясь.       

***

      Гермиона чихает.               — Согласно рецепту моей мамы, ключ к идеальному чаю в том, чтобы не использовать палочку. Всё нужно делать руками, иначе ты не сможешь контролировать ингредиенты и точные пропорции. Ты слушаешь, Гермиона?               — Я болею, Амина, — стонет Гермиона и снова чихает. Вдобавок к недосыпу и ночи, проведённой на улице в шторм, она ещё и переутомила себя окклюменцией. Ей следовало знать, что чрезмерное напряжение разума приведёт к болезни, и теперь каждый сантиметр её тела кричал от усталости и боли. В затылке пульсировала нарастающая головная боль.               — Вот, возьми. Это последний.               Гермиона смотрит на апельсин в своей руке и невольно краснеет.               — Теперь, второе правило — использовать свежую мяту. Не какую-то в порошке или из магазина. Её нужно сорвать прямо с растения перед тем, как заваривать чай, иначе вкус и аромат будут не те. Итак, Гермиона, сначала ты должна нарезать листья мяты, а потом измельчить их.               Гермиона подвигается ближе, сидя на столешнице, и наблюдает, как Амина достаёт кухонный нож.               — Нужно нарезать их очень тонко, — объясняет Амина. — А потом растолочь листья, заварить их с водой и дать настояться. Моя мама всегда говорила, что сила чайных листьев напрямую зависит от того, насколько сильно тебя любит твой партнёр. А ведь знаешь, как говорят, что любящий партнёр — это то же самое, что жизнь, полная богатств.               Гермиона никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил.               — Правда? — бормочет Гермиона, жуя дольку апельсина. — И насколько крепким был чай твоей мамы?               Амина коротко рассмеялась.       — Не очень. Но не волнуйся, когда ты сделаешь этот чай, у меня предчувствие, что он получится горьким.               — Почему горький должен означать хороший?               — Я… не знаю. Может, Джон любит горький чай?               — Он не пьёт чай.               Амина не замечает изменения в голосе Гермионы.       — Ну, тогда всё хорошо! Не важно, будет он горьким или нет, если он всё равно его не пьёт. Или… на самом деле, теперь я запуталась. Я не знаю, какой протокол, если твой партнёр не любит чай… Драко! Я завариваю чай, хочешь?               Малфой останавливается в коридоре, прямо у входа на кухню. Его взгляд сначала падает на Гермиону, а затем переключается на Амину.       — Сейчас?               — Ну, не прямо сейчас. Я только завариваю, так что можешь подождать здесь первую чашку. Если будешь внимателен, может, узнаешь что-то, чем можно очаровать девушку.               Желудок Гермионы скручивается и сжимается, когда Малфой заходит на кухню. Она наблюдает за ним краем глаза, пока он облокачивается на столешницу напротив того места, где сидит Гермиона. Они снова оказываются в той же позиции, что и прошлой ночью, только теперь при дневном свете, и комната кажется почти космической от самого его присутствия.       — У меня есть и другие средства в арсенале, которые работают. Думаю, я справлюсь, — говорит Малфой с кривой усмешкой.               — Надеюсь, ты не имеешь в виду своё обаяние, — парирует Гермиона. Она не уверена, что подтолкнуло её заговорить с ним, но не отводит взгляд, когда глаза Малфоя резко обращаются к ней.               Малфой наклоняет голову.       — Ты считаешь меня обаятельным?               Гермиона хмурится.       — Нет, это не…               — Моя мама всегда говорила, что тот, кто сделает первый глоток чая, проживёт сто лет в богатстве, — перебивает Амина, пока роется в шкафчиках.               — Тогда, может, первый глоток должна сделать Грейнджер, — говорит Малфой Амине. — Ты знаешь, я уже и так очень богат.               Гермиона бросает на него сердитый взгляд.       — Лучше нет, Малфой. Мой чай и так будет достаточно горьким.               — Ладно, — отвечает он, странно на неё посмотрев. — Что бы это ни значило.               — После того как чай настоится, нужно помешать его один раз по часовой стрелке, а потом дважды в противоположном направлении, — продолжает Амина. — А когда наливаешь, подними чайник повыше и лей прямо в стакан. Кстати, как там Джон, Гермиона?               Гермиона перестаёт чистить апельсин.       — Что ты имеешь в виду?               — Ну, разве он не писал тебе? Ты же получила письмо, нет? Я подумала, что это от него.               — Да, конечно. Он написал мне, — Гермиона бросает взгляд на Малфоя, который пристально смотрит на неё. Она тут же снова переводит глаза на Амину и натягивает спокойное выражение лица. — У него всё хорошо.               — Мы говорим о Джоне Арчибальде, Драко, — объясняет Амина, будто ему может быть это интересно. — Он участвует в предстоящих выборах. Ты его знаешь?               — Никогда о нём не слышал.               — Смотри, как высоко я поднимаю чайник — конечно, когда пробуешь это впервые, всё выливается куда угодно, только не в стакан. Но с практикой становится лучше. Джон, наверное, очень занят предстоящими выборами, Гермиона.               Милая, забывчивая Амина. Гермионе не хочется вести этот разговор. Но и о разрыве с Джоном она тоже не собирается рассказывать при Малфое. Она пытается поймать взгляд Амины, которая всё ещё полностью сосредоточена на приготовлении идеального чая, и Гермиона пробует прекратить этот разговор.               — Да, он очень занят.               Малфой смотрит на Гермиону мрачным, неодобрительным взглядом. В ответ она прищуривается и кладёт в рот дольку апельсина. Его изучающий взгляд на мгновение опускается к её губам, пока она жует, а потом снова встречается с её глазами.               — Могу только представить, как это отражается на тебе. Постоянно в разъездах по делам, и никогда нет достаточно времени для тебя. Мой отец работал городским министром три года, и моя мама это совершенно ненавидела. Они постоянно спорили о том, что он так поглощён политикой, но плевать хотел на свою семью. — Амина на мгновение задумывается. — Моей маме действительно следовало обратить внимание на свой чай.               — А что дальше делать с чаем? — спрашивает Гермиона, пытаясь переключить внимание Амины.               — Ну, теперь всё готово. Дай ему настояться и добавь столько сахара, сколько захочешь. — Слова Амины затихают, когда она смотрит на Гермиону, её глаза слегка расширяются, а потом медленно поворачиваются к Малфою. — Драко. Раз уж ты здесь, я хотела кое о чём спросить…               — Да, Амина, — устало отвечает Малфой. Гермиона подозревает, что Амина заманила Малфоя чаем ради этого разговора. Выражение лица Малфоя подтверждает, что он думает о том же.               Амина почесала шею и небрежно пожала плечами.       — Учитывая, что мы и так уже отстаём от графика из-за шторма и сегодня ночью ожидается ещё один сильный ливень, скорее всего, мы уедем завтра вечером.               Малфой просто скрестил руки на груди. Он смотрит на Амину с терпением человека, ожидающего, что ребёнок признается в том, что поджёг дом. Гермиона с любопытством наблюдает за ними обоими.               — Ну, знаешь, все так подавлены, — говорит Амина, указывая на Гермиону, которая в замешательстве смотрит на неё, не понимая, зачем её выделили. — Думаю, сегодня вечером мы устроим вылазку в город, чтобы поднять настроение. Разве это не будет весело? Ничего слишком уж грандиозного, конечно. Просто поужинаем, потанцуем. И напьёмся.               — Мне, наверное, не стоит слушать о том, как вы собираетесь тратить деньги, которые я даю, — протянул Малфой.               Амина нахмурилась.       — Правление Королевы закончено, Драко. Ты не можешь указывать мне, что делать.               — Разумеется. Но ведь это и не совсем деньги Королевы, верно?       Амина надувает губы.       — Пожалуйста, дай нам напиться в последний раз, Драко, прежде чем мы неизбежно зачахнем в аду под названием пустыня. Тебе нужно согласиться чисто ради логистики.               Малфой закатывает глаза, сдаваясь гораздо быстрее, чем Гермиона ожидала, и Амина улыбается.       — Я скажу остальным! Вот, это должно помочь с заложенностью. — Амина вкладывает в руку Гермионе чашку с горячим чаем. — И ещё, Гермиона, ты идёшь с нами!               Когда Амина выходит из кухни, Гермиона окликает её:       — Я болею, Амина! — Потом медленно поворачивается к Малфою и жалобно повторяет. — Я болею.               Малфой долго смотрит на неё.       — Хорошо.               Гермиона опускает взгляд на руки. В левой руке она держит апельсин, в правой — чай, обе ладони подняты вверх, словно предлагают Малфою какое-то подношение.               Теперь, когда он не уходит, Гермиона чувствует необходимость что-то сказать. Но она не знает, как начать разговор после всей их ночи вместе. Каждая перемена в их отношениях приносит с собой долю нерешительности, и она просто не уверена, как вести себя рядом с ним, когда в её мыслях всё между ними кардинально изменилось.               Отношения. Ей хочется рассмеяться при этой мысли. Они ведь даже не друзья, но всё ощущается иначе. Это похоже на что-то, чему пока не стоит давать определение. Малфой спас её, и теперь, когда Гермиона уже преодолела первоначальное унижение от того, что он видел её уязвимой, она достаточно благодарна за то, что он научил её окклюменции. Ей не важно, достиг ли он ещё такого же уровня в отношении к ней. Сейчас всё может оставаться вот таким, и это нормально.               Гермионе также хочется спросить, что он делал снаружи, но тогда он сможет спросить её, что она делала у обрыва. Может быть, ей стоит рассказать ему о своих успехах хотя бы для того, чтобы подтвердить, что она осваивает окклюменцию быстрее, чем, вероятно, когда-то осваивал он.               Она снова поднимает глаза на Малфоя, но всё, что Гермиона собиралась сказать, исчезает, когда замечает, что Малфой уже смотрит на неё.               Всё, что он делает, — это пялится и выносит о ней суждения в своей голове. И Гермиона знает, что это именно суждение, когда он так смотрит. Она видит это в его глазах, в том, как он задерживает внимание на её волосах или одежде. Ей хочется сказать ему, что такие манеры возмутительны и что это чистое лицемерие, когда Малфой болтает о том, как она его оценивает, и при этом сам точно так же смотрит на неё. Гермиона скажет ему об этом однажды, но не сейчас, потому что ей плохо. Очевидно, не из-за того, как Малфой на неё смотрит и как это снова заставляет её нервничать.               Гермиона аккуратно ставит чай на столешницу рядом с собой.       — Наверное, мне стоит…               — Почему он?               Гермиона останавливается, собираясь спрыгнуть со столешницы.        — Что?               — Почему Джош?               — Джон, — поправляет Гермиона. — Его зовут Джон. Ты знаешь, кто он.               Малфой смотрит на неё с непонимающим выражением лица.               — Его отец — Министр международного магического сотрудничества, Уильям Арчибальд.               Малфой моргает. На его лице нет и следа понимания того, о чём она говорит.               — Они очень известная семья, — фыркает Гермиона, ненавидя то, как это звучит. Ей никогда не было дела до семьи Джона или их заметной роли в обществе. Наоборот, она всегда старалась держаться подальше от внимания и от постоянной необходимости следить за тем, что она говорит в их присутствии. Гермиона встречалась с родителями Джона всего несколько раз, и каждая встреча была всё более мучительной и душной, чем предыдущая.               Но она ни на секунду не верит, что Малфой не знает, кто такой Джон или его отец. Семья Арчибальдов вела бизнес в Великобритании ещё до войны и окончательно обосновалась, когда Уильям стал министром. По крайней мере, они вращались в тех же социальных кругах, где Малфой занимался тем, чем, по его словам, он занимался.               — Он из Нью-Йорка, — добавляет Гермиона, когда Малфой не реагирует на её слова.               — Печально.               Гермиона сердито смотрит на него. Не понимает, почему вдруг чувствует необходимость защищать Джона перед Малфоем. Словно ей нужно объясниться за Джона хотя бы для того, чтобы объяснить саму себя.               — Не издевайся над ним, Малфой. Он Вампус.               — Это совсем не помогает.               — Это законный и уважаемый дом в Ильверморни.               Малфой выглядит скучающим.       — Хорошо, Грейнджер.               — Ты просто ничего не понимаешь, если это не похоже на тебя.               — Единственное хорошее, что когда-либо вышло из Америки, — это Уитни Хейвен.               — Уитни Хейвен? — Гермиона смотрит на него удивлённо. — Певица?               Ведьме сейчас не меньше шестидесяти. Она перестала петь двадцать лет назад, но в своё время была популярна, и восхищение публики сохранялось ещё несколько лет после её ухода со сцены. Даже Гермиона, которая почти ничего не понимала в мире волшебных развлечений, знала о ней, потому что Рон хранил газетную вырезку о её визите в Лондон. Фред и Джордж тайком пробрались на частное музыкальное мероприятие для Министерства.               Малфой пожимает плечами, не обращая внимания на её явное удивление.       — Она была хороша в том, что делала.               Гермионе просто необходимо узнать больше.       — Какие её песни тебе нравятся? И ещё, сколько тебе было лет, когда она впервые тебе понравилась, потому что это многое меняет.               Малфой игнорирует её слова.       — Почему он, Грейнджер?               — Я не должна объясняться перед тобой.               Малфой играет кольцом на пальце, большим пальцем скользя по изумрудному камню. Глаза не отрываются от её лица.       — Я просто хочу знать, что нужно, чтобы заполучить Золотую девочку.               — Поверь, Малфой, — отвечает она, — это не то, о чём тебе когда-либо придётся беспокоиться.               Он вытягивает ноги и откидывается назад, выглядя расслабленным и совершенно равнодушным к её ответу.               Его беспечность раздражает Гермиону, хотя он только делает вид, что соглашается с ней. И её это устраивает, потому что она прекрасно знает свои собственные причины, по которым Малфой был бы последним мужчиной на Земле, с кем Гермиона когда-либо была бы, но его равнодушие заставляет её задуматься, каковы его причины. С половиной из них Гермиона прекрасно знакома, ведь он практически сделал своей жизненной миссией то, чтобы она о них знала, но небольшая доля возмущения внутри подталкивает её захотеть узнать остальные. Ей любопытно, те же ли это причины, что и раньше, и есть ли в его списке новые дополнения. Гермиона на мгновение задумывается о том, чтобы спросить его об этом, и понимает, что это наверняка ужасная ситуация, которая оставит её несчастной. Поэтому, впервые, она решает не поднимать эту тему.               Гермиона ведёт пальцами по синим и белым узорам на столешнице, погружаясь в бороздки между плитками.       — Он спросил меня, и я сказала «да».               — Он спросил тебя, — медленно повторяет Малфой. — Ты говоришь «да» любому парню, который тебя спрашивает?               Гермиона фыркает, видя его недовольный взгляд, и откидывает волосы назад через плечо.       — Несмотря на то, что думают люди, за мной не стоит очередь из потенциальных мужчин. Был только Джон, и он был настойчив.               — Так же, как и собаки. Может, тебе просто снова нужен питомец…               Гермиона выдыхает.       — Ясно. Я ухожу…               — Уверен, он уже будет ждать тебя у порога, как только ты вернёшься домой, виляя хвостом и пуская слюни…               — Вообще-то мы сейчас не вместе, — резко перебивает Гермиона. — Так что можешь перестать пытаться заставить меня чувствовать себя плохо из-за того, что я с ним.               Между ними повисает тишина.               Гермиона отказывается смотреть на Малфоя, но всё равно чувствует его взгляд.               Она ненавидит это и даже не знает, зачем вообще подняла эту тему. Ей и с друзьями было отвратительно обсуждать Джона. Но каким-то образом, почти всегда против своей воли, Гермиона делится с Малфоем тем, что, как она знает, ему безразлично, и потом чувствует себя вынужденной придумать лучшее объяснение.               — Почему? — наконец спрашивает Малфой. В его голосе нет и намёка на искреннее любопытство, судя по его безразличному выражению лица, он мог бы с таким же успехом говорить о том, почему небо голубое.               Гермиона не уверена, что вообще чувствует ко всей этой ситуации с Джоном, и склонна просто игнорировать всё до возвращения домой. Разговоры о нём с Малфоем заставляют её чувствовать себя так, будто она что-то предаёт, и это ещё больше сбивает с толку.               Бросив на него холодный взгляд, надеясь скрыть болезненный спазм в сердце, Гермиона произносит:       — Ты же не можешь всерьёз ожидать, что я тебе расскажу.               Малфой не возражает, но сжимает челюсти и смотрит на неё прямо.       — Он идиот, Грейнджер.               — Вовсе нет, — парирует Гермиона, закатывая глаза. — И тебе не нужно это говорить, потому что он очень умный и успешный.               Голос Малфоя звучит резко и раздражённо.       — Я говорю не об этом, и ты это знаешь.               Гермиона недоверчиво качает головой.       — Ты ненавидишь всех, кого встречаешь. Ты говоришь, что ничего о нём не знаешь, а потом выдвигаешь предположения, основанные на пустом месте…               — Я не хочу его знать. Я буду самым счастливым человеком в этом грёбаном мире, если никогда с ним не встречусь. Просто не защищай его, Грейнджер. Не передо мной.               Малфой говорит это так, будто это должно что-то значить для неё — будто он кто-то важный, когда речь идёт о подобных вещах.               Гермиона снова качает головой, не убеждённая.       — А что насчёт тебя?               — А что насчёт меня?               — У тебя есть… кто-то? — она внутренне съёживается. Гермиона вертит чашку с чаем, наблюдая, как мятные листья кружатся в горячей жидкости.               — Кто-то для чего?               — Малфой.               — Иногда. — Малфой выглядит довольным.               — Но ты не веришь в любовь, — говорит Гермиона медленно. Осторожно. — Так что же ты ищешь в этих женщинах?               — Кроме секса, ты имеешь в виду? Ничего, — признаётся он.               Гермиона бросает на него взгляд.       — Но тебе же не нужен кто-то для того, что ты и сам можешь сделать, верно?               Уголок рта Малфоя дёргается. Он пристально смотрит на Гермиону, возможно, чтобы заставить её смутиться, но на этот раз она не ёрзает и не краснеет. Он проводит языком по зубам и говорит:       — Нет, думаю, что нет.               — Тогда что? — настаивает Гермиона.               — Я трахаюсь с ними, Грейнджер. Больше ничего.               Щёки наконец вспыхивают, и Гермиона отводит взгляд. Иногда Малфой бывает таким грубым, что она не знает, как реагировать.               Гермиона не читала ничего конкретного в газетах о женщинах, с которыми он встречается. Да и сам Малфой явно не облегчает задачу кому-либо узнать, чем он занимается. Его почти никогда не видят на публике, но иногда появляется редкое упоминание о женщине или имени, которых Гермиона не узнаёт, связанных с ним. Она не сомневается, что у Малфоя есть любовницы — или, скорее, женщины, которых он приводит в свою постель, ведь Гермиона сильно сомневается, что в его теле есть хоть капля романтических чувств, которые он мог бы кому-то подарить.               Так или иначе, независимо от того, что люди могли думать о нём и его роли в войне, Малфой всегда оставался завидным женихом. Его деньги и статус наследника не изменились из-за войны, и, как результат, не изменились и женщины, которых он привлекал.               Ещё в школе она знала о слухах, что ходили вокруг него, когда он достиг совершеннолетия. От него ожидали многого. У него были обязанности, как у наследника Малфоев и члена аристократии чистокровных, найти себе кого-то, кто соответствовал его статусу. О браке по любви там речи не шло, но любовь никогда и не имела значения, когда речь шла о поддержании репутации чистокровных. Гермиона бы сочла это печальным, если бы не знала о его нынешнем отношении к любви.               Тем не менее, что бы Гермиона ни хотела сказать по этому поводу, теперь она чувствует себя ещё хуже, чем когда они говорили о Джоне.               — Должно быть, у тебя есть очередь из женщин, которые ждут тебя, — говорит она тихо. — Высокие. Молодые. И красивые.               — Не всегда высокие, нет.               Гермиона только хмыкает.               Она может вообразить этих женщин. Представляет их в прекрасных платьях, сшитых вручную где-то в Италии специально под их фигуры. С потрясающими матовыми украшениями, стекающими по их длинным, изящным шеям — такие украшения, которые в конце дня приходилось убирать в охраняемые хранилища. Они соответствовали бы Малфою и по статусу, и по характеру. Женщины, что обвивались бы вокруг его рук, как лианы в Висячих садах. Конечно, никогда не затмевая его. Они были лишь для того, чтобы подчеркнуть вечную зелень Малфоя.               Гермиона думает об этих женщинах, и от этого ей становится одиноко.               — Ты ревнуешь, Грейнджер? — в голосе Малфоя звучит нечто низкое, отчего Гермиона поднимает на него взгляд.               Она смотрит на него с недоверием.       — Что… нет! — Малфой отталкивается от столешницы и делает шаг к ней. — Почему… почему ты вообще так подумал?               — Кажется, что ревнуешь.               — Я не ревную, — твёрдо отвечает Гермиона. — Если уж на то пошло, я завидую им, потому что они свободны от тебя, а я застряла здесь с тобой.               Она резко вдыхает, когда Малфой подходит ближе. Его рука сжимает столешницу рядом с ней, пока он наклоняется, устраиваясь так, что оказывается между её коленями, которые каким-то образом сами собой раздвигаются, чтобы впустить его.               Ноги горят в местах, где касаются его, распространяя по телу лихорадку. Должно быть, Малфой недавно принимал душ, потому что всё, что Гермиона чувствует — это ваниль и сандал, и ей хочется закрыть глаза, наслаждаясь теплом, которое он излучает. Она только надеется, что не чихнёт.               — Тебе не нужно ревновать, Грейнджер, — бормочет Малфой, наклоняя голову ниже, чтобы поймать её взгляд, когда она начинает отворачиваться. Гермиона чувствует его кожу на своей руке, но она не может отвести взгляд, чтобы посмотреть, что именно он делает. — Я же здесь, не так ли?               Позже Гермиона подумает о том, как они всегда оказываются в таком положении — в пространстве друг друга, вдыхая воздух, когда другой выдыхает. Когда-то Малфоя не было нигде, а теперь он повсюду, и Гермиона думает, что никогда не привыкнет к тому, что он так близко к ней. Никогда не сможет преодолеть странность того, что они вместе где бы то ни было. И Гермиона будет гадать, как он всегда находит способы прикоснуться к ней и почему это так отличается от других случаев, когда её касались мужчины… когда к ней прикасался Джон.               Сейчас Гермиона яростно моргает, стараясь отвлечь внимание от крапчатых оттенков серого в его глазах.               Малфой выпрямляется, снова встречает её взгляд и отступает назад. Его губы кривятся в ухмылке, когда он замечает, насколько она сбита с толку. Её рука кажется пустой, и только когда Малфой уходит, и она возвращается к тому, что снова сидит одна на кухне, Гермиона смотрит вниз и обнаруживает, что её апельсин исчез.