Глава 14

      Я буду искать тебя, и, найдя, увижу рядом, и так я узнаю, что мои мечты сбылись.       — Сафия аль-Джабар, 1915       — Ты уверена, что не можешь поехать?       Гермиона плотнее закутывается в шаль и вздрагивает от ветра.       — Мне жаль, но я правда болею, Амина. Наверное, я просто поднимусь наверх и лягу спать.       Амина грустно улыбается Гермионе и открывает дверцу машины, чтобы сесть внутрь.       — Я оставила немного еды с обеда, раз ты пропустила. На кухне есть горячий чай для тебя. Дай знать, если что-то понадобится, хорошо?       — Пожалуйста, не волнуйся обо мне. Я хочу, чтобы ты повеселилась. Мне и одной будет хорошо.       Амина нахмурилась.       — Ты не одна. У тебя есть Драко.       Смысл сказанного доходит не сразу. Куда сильнее слышен звук ревущих двигателей, чем слова Амины.       — Что? — выдыхает Гермиона. — Амина, подожди… что?       — Поправляйся! — кричит Амина из окна, пока машины одна за другой выезжают задним ходом. — Мы вернёмся поздно!       Гермиона рефлекторно делает шаг вперёд, в последнюю секунду пытаясь уехать вместе с ними, но машины исчезают в темноте. Медленно она оборачивается и смотрит на коттедж. Теоретически нет ничего плохого в том, чтобы остаться в доме с Малфоем наедине. Она уже бывала одна с ним раньше. Но кухня — это одно, а находиться с ним в совершенно пустом доме — совсем другое: ощущение чего-то фундаментального и безграничного.       Внутри доносятся звуки из кухни, и Гермиона замирает в коридоре, прямо напротив лестницы. На мгновение она стоит в тени, убеждая себя, что чай ей совсем не нужен и что сон — действительно лучший вариант. Но раздаётся раздражённый вздох, и она ловит себя на том, что крадётся к кухне, чтобы посмотреть, что он там делает. У неё был план на этот вечер, и он совершенно не включал Малфоя. Но Гермиона также отказывается прятаться в своей комнате только потому, что Малфой вторгся в её планы, или, по крайней мере, именно это она себе и говорит.       Малфой роется в шкафчиках, открывая дверцу над раковиной и с грохотом захлопывая её, когда переходит к следующей. Он не слышит, как Гермиона подходит, и она колеблется у входа.       Вцепившись в шаль для поддержки, она уже собирается сказать что-то, чтобы он заметил её присутствие, но вместо этого чихает. Сразу же раздаётся грохот, когда Малфой роняет стакан, который разбивается в раковине.       — Блять, — бормочет он. Побелевшие костяшки пальцев хватаются за раковину.       — О Боже, прости! — Гермиона бросается к раковине. — Ты в порядке?       Она почти хватает его за руки, чтобы проверить, не поранился ли он, но Малфой тут же отступает. Крови она не видит, поэтому поворачивается к раковине.       — Я хотела сказать тебе, что я здесь…       Гермиона бормочет Репаро, ощущая на себе взгляд Малфоя, и ставит стакан в сторону. Когда она поворачивается к нему, он уже снова роется в шкафчиках.       — Ты что-то ищешь?       — Десять очков Гриффиндору.       Гермиона изучает его. Он явно в худшем настроении, чем в тот момент, когда она видела его в последний раз.       Всё его тело словно сжимается от напряжения или тревоги, пока Гермиона остаётся на кухне. Должно быть, Малфой понимает, что она не уйдёт, потому что разворачивается к другой стороне кухни и начинает рыться уже в тех шкафчиках, словно намеренно избегает её взгляда.       Гермиона вовсе не голодна, но по какой-то причине не может уйти. Возможно, дело в странности видеть его дезориентированным на кухне, совершенно беспомощным и бесполезным, как слепой гиппогриф, и она убеждает себя, что просто хочет посмотреть, как он разваливается дальше. Но Гермиона также не может игнорировать зарождающееся между ними взаимопонимание, которое ощущает. Малфой пропустил обед, и, видя, что он собирается пропустить и ужин, Гермиона решает избавить его от мучений, связанных с приготовлением еды.       Она спрашивает тоном, который надеется сделать непринуждённым:       — Я собиралась разогреть ужин, будешь тоже?       — Как хочешь, Грейнджер.       Гермиона поворачивается к столешнице, чувствуя целеустремлённость. Она находит накрытые блюда и заглядывает внутрь, замечая чечевичный суп. Зажигает маленький огонь на плите, чтобы подогреть, осторожно регулируя пламя. Она тянется за половником, когда Малфой оказывается позади, протягивая руку к тому же шкафчику, что и она. Гермиона задерживает дыхание, когда его грудь касается её спины. По шее пробегают мурашки, и она замирает со всё ещё вытянутой рукой. Малфой, кажется, тоже делает паузу, пропуская её вперёд, и Гермиона тянется к шкафчику, доставая половник.       Места вполне достаточно, чтобы Малфой мог обойти её, но он остаётся прямо за ней, согревая её спину. Она наклоняет голову вниз и чуть вбок, чтобы наблюдать, как он движется вокруг неё. Его рост позволяет ему дотянуться до полки над её головой, не касаясь напрямую, и Гермиона задерживает дыхание, когда он выпрямляется и достаёт что-то похожее на банку с сахаром.       Вся эта сцена длится меньше минуты, но переплетение его тела вокруг её кажется растянутым на вечность. Когда Малфой отходит и становится рядом, след его присутствия всё ещё тенью нависает над ней.       Гермиона прочищает горло и придвигается ближе к плите, чтобы помешать суп и достать тарелки.       — Сегодня ночью снова будет дождь. Амина сказала, что не такой сильный, как вчера, так что надеюсь, это не испортит им вечер. Но из-за этого мы уезжаем завтра вечером, ну, я имею в виду, ты уже знаешь это, потому что Амина сказала нам обоим…       Слова затихают, когда Малфой начинает наливать мятный чай. Ей определённо не стоит этого делать, но рот всё равно открывается, и слова вырываются:       — Амина сказала, что нужно размешать один раз по часовой стрелке, а потом дважды…       — Это просто чёртов чай, Грейнджер, — раздражённо бросает он. — Горячая вода и листья. Тут нет ничего особенного.       — Да, но… — Гермиона резко замолкает, с ужасом наблюдая, как Малфой кладёт в чай три ложки сахара с горкой. Когда он тянется за четвёртой, у неё вырывается громкий вздох.       Ложка звякает о край чашки.       — Что опять не так?       — Просто… как твои зубы, Малфой?       Он смотрит на неё так, словно это её волосы с ним разговаривают.       — Я просто заметила, что ты кладёшь много сахара, — объясняет Гермиона, указывая на сахарницу, которую он явно собирается опустошить. — У тебя что, свой личный дантист или…?       — Кто?       — Ну, дантист — это человек, который может осмотреть твои зубы. Мои мама и папа дантисты, так что можешь себе представить, какие ограничения на сахар были у нас дома. Хотя сахар и сладости у нас были, но мне было совсем не весело слушать лекции о гигиене полости рта. Настолько, что со временем я вообще перестала любить сладости. А потом папа до девяти лет каждый вечер следил, чтобы я чистила зубы как следует, если перед сном я ела сладкое. Я правда думаю, что тебе стоит обратить на это внимание, потому что, Малфой, неприличное количество сахара, которое ты потребляешь…       — Никто не будет заглядывать мне в рот, Грейнджер, — перебивает её Малфой, видя, что сама она останавливаться не собирается. Он крутит ложку в чае, и металл звякает о стекло. — У нас есть другие вещи — например, магия. Тебе стоит обратить на это внимание. Слышал, она очень полезна для нашего выживания. Даже эволюционна.       Гермиона чешет висок.       — Конечно, хорошо. Всё в порядке, пока ты следишь за здоровьем своего рта.       Малфой не отвечает, и Гермиона возвращается к супу. Она выключает плиту и равномерно разливает суп по тарелкам. Ей вдруг приходит мысль, что, может, когда Малфой сказал «как хочешь», он имел в виду, что ужинать не собирается, а это только если она сама хочет. На мгновение её охватывает паника, представляя, как доедать две тарелки супа, который изначально она и вовсе не собиралась есть, но тут он тянется — неловко, через её плечо, осторожно обходя её руку, стараясь не коснуться — и берёт одну из тарелок. Потом разворачивается, забирает чай со столешницы и уходит, прежде чем Гермиона успевает что-то сказать.       Гермиона возвращается к другой тарелке и понимает, что теперь она собирается ужинать вместе с Малфоем.       Она находит его, раскинувшегося за маленьким деревянным столом у другой стороны стены, отделяющей кухню от гостиной. Его локти не касаются столешницы, спина прямая и жёсткая, как доска. Гермиона медленно ставит миску напротив себя и съёживается на стуле. Малфой ест молча, и Гермиона заставляет себя поднять ложку и попробовать суп.       На столе стоят незажжённые свечи, и Гермиона, должно быть, действительно плохо себя чувствует, раз ей приходится мысленно убеждать себя в том, что желание их зажечь — это нелепо. Она сомневается, что Малфой оценил бы ту атмосферу, которую ей хочется создать.       Гермиона старается не отрывать взгляд от супа, потому что кажется, будто Малфой вообще не собирается её замечать, но всё же каждые несколько секунд украдкой смотрит на него. Она бы и не знала, что он рядом, по полному отсутствию звуков, — что, если подумать, физически невозможно, когда человек ест, — если бы не видела, как он зачерпывает ложкой суп и подносит её к губам. Когда Малфой хмурится и делает вдох, словно собирается взглянуть на неё, Гермиона поспешно кладёт ложку в рот и оглядывает комнату. За столом находится гостиная с большим ковром бордового цвета и парой коричневых кожаных диванов. В каждом углу стоят зелёные растения в глиняных горшках, а у стены аккуратно сложены чемоданы Лины и Амины.       Стеклянная дверь ведёт на заднюю веранду, но на улице слишком темно, чтобы рассмотреть, что происходит в саду. Дождь ещё не начался, и, хотя Гермиона знает, что может быть буря, беспокоиться пока не о чем. Может быть, теперь она чувствует себя чуть более подготовленной.       Гермиона разглядывает белые занавески, прищуриваясь, чтобы рассмотреть выгравированные узоры. Исключительное мастерство, и Гермиона думает, где можно заказать что-то подобное для своей квартиры.       Ей действительно невыносимо находиться в этой комнате с Малфоем. И она действительно больше не может есть, поэтому откидывается на спинку стула и нервно закусывает губу. Пальцы отбивают ритм по бедру.       Гермиона поправляет ложку возле своей тарелки и ёрзает на стуле. Где-то в доме тикают часы, и она чувствует этот роковой звук в сердце, будто он отсчитывает каждую секунду её оставшейся жизни.       Когда она больше не может это выносить, Гермиона быстро смотрит на Малфоя и вздрагивает, обнаружив, что он уже смотрит на неё. Его руки скрещены на груди, он откинулся на спинку стула, выглядя собранным, как запертая в клетке пантера, готовая к нападению. Его губы сжаты, но что-то вроде насмешки таится в морщинках у глаз, и Гермионе кажется, что Малфой наслаждается её почти нервным срывом. Она хмурится и упрямо сжимает челюсти, глядя на него в ответ.       Они давно не играли в эту игру, и Гермиона немного растеряла навык, но всё же встречает его взгляд, несмотря на трепет в груди. Кажется, Малфой снова обрёл своё спокойное самообладание теперь, когда поел, и она мысленно отмечает, что позже обязательно скажет ему, что, при всей дикости, которую он ей приписывает, сам он иногда может быть очень по-детски драматичным. Пока же Гермиона старается не отводить взгляд и делает вид, что скучает, в то время как его указательный палец скользит по краю теперь уже пустого стакана.       Малфой просто смотрит и смотрит, а Гермиона сглатывает, чувствуя, как в горле нарастает напряжение, и так проходит пять минут, пока она не отодвигает свой стул. Он противно скрипит, и Гермиона встаёт, вцепившись в стол. Брови Малфоя приподнимаются в ожидании, и, каким-то образом, он расслабляется ещё больше, словно ждёт следующего акта, который она приготовила на этот вечер.       — Ладно, — Гермиона прочищает горло и прижимает ладонь к складке на скатерти. — Мне нужно что-нибудь выпить.       На его лице мелькает удивление, но она уже водит палочкой по комнате.       Как и ожидалось, запас Огненного виски Тони вылетает откуда-то из дома. Из кухни следом прилетают два бокала.       Гермиона наполняет их по одному и ставит на стол с уверенным стуком. Потом смотрит на Малфоя.       — Давай поговорим.       Малфой медленно моргает.       — Поговорим.       — Да. Так делают друзья.       — Мы не друзья.       — Хорошо, — говорит Гермиона сквозь стиснутые зубы. — Мы притворимся, что мы друзья.       — Притворимся.       — Ты собираешься повторять всё, что я говорю?       — Ты болеешь. Может, тебе просто стоит лечь спать.       — Я болею, Малфой, а не умираю.       Его губы дёргаются, и он делает жест рукой, предлагая ей продолжать. Гермиона действует на ходу, но кивает, чтобы убедить себя, что всё действительно происходит, а потом подходит и протягивает ему второй бокал. Он смотрит на него с лёгким отвращением и не делает попытки прикоснуться к нему.       — Мы просто притворимся, что мы другие люди, — объясняет она. — Ну, то есть я всё ещё я, и ты всё ещё ты, но без всего этого шума из прошлого. И мы будем разговаривать. Так, как нормальные люди это делают за ужином.       — И зачем тебе пить, чтобы поговорить со мной?       — Тогда мне стоит использовать окклюменцию?       Малфой прищуривает глаза на её колкость.       — Я не разговариваю.       — Уверена, с практикой ты научишься, — парирует Гермиона, отражая его же слова. — Или ты предпочёл бы, чтобы мы просто сидели в тишине?       — Я бы предпочёл уйти.       Гермиона смотрит на него выразительно, наполовину ожидая, что он действительно встанет и уйдёт. Если быть честной, она и сама не понимает, почему Малфой до сих пор этого не сделал. Или вообще зачем остался. Он отвечает ей таким же упрямым взглядом. Но потом, к её удивлению, нехотя вздыхает и проводит рукой по волосам.       — Ладно.       Гермиона тянется к своему бокалу и смотрит на напиток. До неё начинает доходить, насколько плоха эта идея. Она думала, что Малфой вполне готов делиться частью себя в правильных условиях, но есть очень большая вероятность, что в конце всего этого именно она окажется более истощённой, потому что у неё очень слабая выносливость к алкоголю.       — Но я предупреждаю тебя, — Гермиона смотрит на своё отражение в бронзовой жидкости, — я странная, когда выпью.       — Грейнджер, я вообще не прошу тебя пить…       Гермиона залпом выпивает половину налитого стакана. Тони, должно быть, смешал что-то ещё с Огневиски, потому что по телу проходит дрожь от неожиданного вкуса. Гермиона пытается не подавиться, когда жидкость обжигает горло изнутри, но в итоге всё равно срывается на кашель.              Она вытирает рот тыльной стороной пальцев и ставит бокал на стол. Грубо собирает волосы на макушке, протыкая их палочкой, и снова наполняет бокал. Поднимает глаза на Малфоя. По его лицу видно, что он никак не ожидал всей этой череды действий от неё.       — Хорошо. Давай поговорим.

***

      В итоге они оказываются в гостиной. Оба неловко расположились на противоположных диванах. Гермиона прижимает бокал к груди, уже чувствуя лёгкость после первого глотка. Малфой сидит, вытянув ноги и закинув руку на спинку дивана.       Они не разговаривают уже десять минут. И это почти хуже, чем тишина за обеденным столом.       Гермиона снова прочищает горло.       — Итак, о чём ты хочешь поговорить?       Малфой поджимает губы, раздумывая, а потом через мгновение спрашивает:       — Мы можем говорить о чём угодно?       Гермиона кивает.       — Да. Как друзья.       — Мы притворяемся друзьями.       — Хорошо, да, — отвечает Гермиона с раздражением. — Будем говорить, притворяясь друзьями.       — Итак, твой питомец…       — Мы не будем говорить о Джоне.       Малфой пожимает плечами.       — Хорошо, тогда мы не будем говорить о женщинах в моей жизни.       Гермиона скривилась от этого абсурдного предположения.       — Отлично, потому что я не хочу ничего о них знать. Но давай проясним — мы не говорим о нашей личной жизни. О, постой, я имею в виду о моей личной жизни и о том, что бы ты ни делал с женщинами в своей жизни.       — Ещё раз, я трахаю их, — Малфой бросает на неё раздражённый взгляд. — А не мучаю их.       — Для меня в этом нет никакой разницы, но хорошо, что теперь мы на одной волне. — Гермиона откидывается на спинку дивана, скрещивает ноги в щиколотках и делает глоток из бокала.       Его глаза опасно прищуриваются.       — На самом деле, у меня есть к тебе вопрос. Как именно ты расслабляешься после того, как целый день носишь гриффиндорскую самодовольную палку у себя в заднице?       Гермиона отвечает сердитым взглядом.       — Что?       — Ну, как ты снимаешь напряжение после долгого дня?       Недоумевая, куда он клонит, Гермиона отвечает:       — Не знаю. Иногда я принимаю долгую ванну или пью чай. Или беру книгу и…       — Я спрашиваю, как ты кончаешь, Грейнджер.       Рот Гермионы открывается.       — Я не собираюсь тебе это рассказывать! Почему… почему это первое, что ты хочешь обо мне узнать?       Малфой ухмыляется и подаётся вперёд.       — Ты предпочитаешь личный подход или используешь дополнительные инструменты?       Лицо Гермионы заливается краской, и она мотает головой, смущённая.       — Я не собираюсь вести с тобой этот разговор, Малфой!       Малфой выглядит озадаченно, но его глаза продолжают её дразнить.       — Почему? Я думал, мы друзья.       — Только вот даже с друзьями я такие вещи не обсуждаю.       — Честно говоря, я удивлён, что у тебя вообще есть друзья.       — По крайней мере, мне не пришлось покупать своих друзей. Они выбрали…       — Слушай, я знаю, что твои единственные друзья — это кошки и старые книжки, так что я могу представить, какой восторг ты испытываешь, когда я, или вообще любой человек, раз уж на то пошло, с тобой разговаривает. Но, пожалуйста, нет нужды пускать слюни от общения со мной…       — Забавно, потому что, по-моему, именно ты пускаешь слюни каждый раз, когда я тебе открываюсь.       Малфой ухмыляется.       — Я… это не то, что я имела в виду, и ты это прекрасно знаешь.       Он только кивает.       — Ладно, вот правило, — говорит Гермиона твёрдо, отчаянно пытаясь вернуть хоть какой-то контроль. — Мы не говорим ни о чём, что хоть как-то связано с этой темой. Я не собираюсь тебе ничего рассказывать, так что даже не пытайся, Малфой.       — Ясно, значит, ты всё ещё ханжа, — Гермиона уже раскрывает рот, чтобы возразить, но Малфой останавливает её, поднимая руку, — это был не вопрос, Грейнджер.       Гермиона прикусывает язык, чтобы не закричать. Его самодовольные глаза скользят по её лицу так, словно он раскрыл какой-то тёмный секрет о ней, и Гермионе хочется оглушить его заклинанием. Требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки, но в итоге ей всё же удаётся изобразить вежливую улыбку.       — Какой твой любимый цвет, Малфой?       — Зачем тебе это?       — Это простой вопрос, — говорит Гермиона сквозь зубы. — Друзья знают любимые цвета друг друга.       — Какой любимый цвет у Поттера?       — Зелёный.       Малфой выглядит удивлённым, но сразу же спрашивает:       — А у Уизли?       — Красный. Поэтому его бар называется «Red Shot».       — Прекрасный пример того, как простота плавно перетекает в глупость, — протянул он.       Гермиона метнула в него сердитый взгляд.       — Ну а какой твой любимый цвет?       Малфой колеблется, прежде чем пробормотать:       — Зелёный.       И Гермионе по-настоящему хочется рассмеяться, но он выглядит несколько огорчённым одной лишь мыслью о чём-то общем с Гарри, и она переходит к следующему вопросу. Во второй раз за этот вечер решает пощадить его.       — Почему ты знаешь так много языков?       — Сколько вопросов ты собираешься мне задать, Грейнджер?       — Пять, — торжественно отвечает она, поднимая руку, чтобы подчеркнуть число. — Ну?       — Не знаю, — отвечает Малфой. — У меня всегда был репетитор по каждому языку, который я учил.       — О да, конечно, репетитор, — насмешливо говорит Гермиона. — Потому что знать больше трёх языков и иметь репетитора на всё в жизни — это так обычно.       — Просто... — Малфой передумывает и отводит взгляд.       — Продолжай, — подталкивает она.       — Просто так и должно было быть. У меня был репетитор почти всё детство и гувернантка до пяти лет. Потом была мама. — Малфой прочищает горло. — Но всегда всё было чётко организованно, и были вещи, которые я должен был учить и знать, если хотел стать…       — Кем?       Он встречает её взгляд.       — Малфоем. Если я хотел быть Малфоем, я должен был знать то, чему учились все Малфои до меня, чтобы выжить.       — Выжить в чём?       — В мире… в том, как всё устроено в обществе? Я не знаю, и не имело значения, к чему я должен был готовиться. Я должен был знать, как использовать деньги, чтобы зарабатывать больше денег, потому что однажды я должен был унаследовать всё. Отец хотел, чтобы я научился играть в квиддич, потому что как-то за ужином кто-то похвастался, что его сына уже в раннем возрасте заметили скауты. Он нанял мне тренера и купил самые быстрые метлы в мире. Мне повезло, что мне понравился квиддич, иначе пришлось бы страдать на уроках квиддича так же, как я страдал на остальных. Я помню, как в девять лет учился держать бокал в зависимости от того, какой напиток в нём, и как вести беседу с людьми вдвое старше меня. Всё это означало иметь репетитора и учить разные языки.       Его брови хмурятся, пока Малфой вертит в руке бокал. Гермиона так заворожена его словами, что затаивает дыхание и приказывает своему затуманенному мозгу сосредоточиться. Она боится, что любой звук с её стороны собьёт его с мысли, и она потеряет всё, что он собирается сказать.       — Но были и другие… уроки. — Гермиона вздрагивает от того, как его голос потяжелел на этом слове. Малфой сжимает челюсть. — Каждую неделю в течение часа, отец учил меня другим вещам — тому, чему репетиторы никогда не стали бы учить сознательно. Иногда мама хотела присутствовать и посмотреть, но отец запрещал ей вмешиваться, он говорил, что если я хочу быть мужчиной в новом мире, который надвигается, я должен научиться быть им.       Малфой колеблется, и в комнате становится странно тихо, когда он замолкает. Гермиона хочет протянуть руку и что-то сделать, но остаётся прикованной к месту.       — Отец не позволял мне заводить друзей, пока я не поступил в Хогвартс, потому что считал, что это будет мешать урокам или тому, кем я должен быть. Он знал… кое-что раньше других. И поэтому всегда был подозрителен к окружающим. Боялся, что все хотят что-то у нас отнять, и потому следил, чтобы в поместье не было друзей, которые могли бы это сделать.       Гермиона пытается представить Малфоя ребёнком, слишком маленьким, чтобы быть одному в доме без друзей, к которым можно было бы обратиться, и окружённому людьми, куда старше его.       Уроки. Его всегда чему-то учили, не так ли?       Она думает о том, что значит иметь кого-то вроде Люциуса в качестве отца, и живот болезненно сводит. Самое раннее воспоминание Гермионы о Люциусе Малфое было связано с «Флориш и Блоттс». В том магазине она чувствовала себя смелой, каким-то образом найдя в себе силы противостоять ему, пока тот говорил с Гарри свысока. Но потом он обратил внимание на неё, и всё внутри неё захотело стать меньше, даже несмотря на то, что она встретила его твёрдый взгляд.       Драко рассказывал мне о вас.       Гермиона никогда не сможет забыть презрение в его глазах, когда Люциус смотрел на неё свысока. Это был первый раз, когда она лично столкнулась с пренебрежением к тому, кем она была. Словно всё, что Малфой рассказывал ему о ней, и его собственное восприятие магглов наконец сошлись воедино, и он в итоге остался неудовлетворённым тем, что оказался прав в своей оценке. Каково это — иметь такого отца? Иметь человека, который должен быть опорой, но смотрит на тебя как на что-то, что нужно исправить, как на то, что всегда можно сделать лучше?       — Что ты делал, когда оставался один? — тихо спрашивает Гермиона, пытаясь моргнуть и прогнать воспоминание.       Мрачный взгляд Малфоя встречается с её. На миг он выглядит удивлённым, словно забыл, что она сидит здесь или что он вообще что-то сказал. Лицо становится тщательно бесстрастным, когда он ставит бокал обратно на стол.       — Я не был один. У меня была мама. Она приносила мне книги, и, так как ей нравилось путешествовать, она брала меня с собой в разные места и города Европы, где я мог практиковать языки, которые изучал. Я никогда не был один.       — Готова поспорить, что ты был во Франции как минимум четыре раза, — легкомысленно говорит Гермиона.       Малфой долго не отвечает, и она выпрямляется.       — Малфой, — начинает Гермиона медленно. — Сколько раз ты был во Франции?       — Я езжу туда каждый месяц, Грейнджер. Иногда по несколько раз.       Гермиона лишается дара речи. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. Это одна из тех вещей, которые не удивляют, потому что совершенно очевидно, что Малфой постоянно делает необыкновенные вещи, на которые у обычных людей может никогда не будет и шанса. Но для Гермионы всё, что делает Малфой в своей жизни, удивительно. Он словно постоянно меняющееся животное — превращающееся из мантикоры во что-то редкое прямо у неё на глазах.       — Что? — Малфой ёрзает, чувствуя себя неловко под её взглядом. — У меня там бизнес. Ты же немного знаешь французский. Разве ты не была там?       Гермиона качает головой и смотрит на свой бокал. Теперь он пуст.       — Нет. То есть я должна была, вот почему и знаю немного. Но это было летом перед первым курсом, когда пришла профессор Макгонагалл, и, само собой, всё пошло не по плану. Мама обещала, что отвезёт меня в Европу в подарок на выпускной. Она говорила, что хочет отвезти меня в Грецию и Рим. Хотела показать все места, где бывала сама во время учёбы в университете, чтобы мы могли лучше понимать истории.       Она чувствует боль, словно это тяжёлый камень в груди, занимающий всё место для воздуха. Гермиона тянется за Огневиски и снова наполняет бокал. Делает глоток, позволяя алкоголю обжечь желудок. У неё развязывается язык, мысли становятся менее ясными, и она благодарна за ту дымку в глазах, которая скрывает слёзы.       — Ты всё ещё можешь поехать с ними, Грейнджер, — говорит Малфой, внимательно наблюдая за ней, пока она отставляет пустой бокал в сторону и тянется к бутылке. — Франция ведь никуда не денется.       — Ну, немного сложновато уговорить кого-то поехать в Париж, если они не знают, кто ты такая.       Морщина между его бровями углубляется.       — Что…       — Я стёрла им память.       Малфой замирает.       Вот. Теперь об этом знает весь мир. Малфой знает её самый мрачный секрет, и теперь это его проблема. Он может сделать с этой информацией что угодно, и Гермиона ему это позволит. Даже ждёт, чтобы он воспользовался этим новым оружием, и выдыхает, готовясь, потому что это, вероятно, будет больно. Гермиона хочет, чтобы было больно.       — Почему?       Гермиона не понимает трепета в его голосе. Это сбивает её и без того затуманенные мысли.       — Из-за войны, — объясняет она легкомысленно. — Потому что это было небезопасно, и Грюм считал, что лучше стереть им все воспоминания обо мне, на случай если Пожиратели смерти решат похитить их ради выкупа. Или просто убить, потому что именно этим они занимались. Грюм сказал, что они это сделают, если я не сделаю. Так что я сделала. Теперь их нет. Они теперь в безопасности, вдали от этого ужасного мира.       Гермиона бросает взгляд на Малфоя. Он бледен, неподвижен, словно дерево, и тяжело дышит, уставившись на неё. Это заставляет Гермиону нахмуриться. Она тоже этого не понимает. Раньше он говорил о всех вещах, которыми она пожертвовала ради войны. О чём он говорил? Чем, по его мнению, она должна была пожертвовать, чтобы заслужить то же, что и Гарри, если не это?       — Я не знал.       Малфой выглядит почти болезненно, и Гермиона смягчается. Она откидывается назад на диван, свесив ноги через подлокотник.       — Ты и не должен был, Малфой.       Гермиона смотрит в потолок, щурясь, чтобы сфокусироваться на резном узоре. Она стучит пятками, будто может магическим образом перенести себя домой.       — Но тебе не о чем беспокоиться. Сегодня я использовала окклюменцию. Знаешь, я видела их в доме. Мама сказала, что всё будет хорошо.       Во рту пересыхает. Горло так сжалось, что голос дрогнул. Гермиона пьёт прямо из бутылки. Она моргает, и слеза скользит по её виску, прежде чем исчезнуть в волосах.       — До всего… до всего этого, каждый раз, когда я боялась или тревожилась, мама заставляла меня закрывать глаза и думать о том, чего я хочу больше всего в своей жизни. Она просила меня мечтать беззаботно. И я закрывала глаза и думала о том, каким мог бы быть мой мир завтра или через годы.       Глаза Гермионы дрогнули и закрылись. Она думает и вспоминает. Мечта осталась прежней, хотя теперь в ней есть некоторые изменения.       — Я бы поступила в университет. Я тогда не знала, в какой именно, но мама училась в Кембридже, так что, наверное, я пошла бы туда же. Я думаю… думаю, было бы приятно сидеть в тех же аудиториях, что и она. Я бы взяла дополнительный курс по греческим исследованиям или чему-то ещё, связанному с историей. А в остальное время изучала бы что-то неважное. Может быть, лингвистику или историю искусств. Историей искусства мир не спасти. А когда я закончу учёбу и всему научусь, у меня будет дом. Настоящий дом. Где-нибудь в горах, окружённый очень высокими и очень зелёными деревьями.       Гермиона открывает глаза. Грудь сжимается, но слова продолжают выходить. Она не думает, что Малфой слушает — надеется, что он куда-то исчез. Наконец-то оставил её, как всегда хотел.       — В этом доме есть очень много окон. Я буду держать их открытыми, чтобы в доме было много свежего воздуха и я могла дышать. Конечно, повсюду будут книги. Все мои любимые, те, что я собрала в поездках по миру, и ещё какие-то новые, о которых я никогда не слышала. И я буду проводить все дни и ночи, просто читая. Я буду одна, но мне никогда не будет одиноко, потому что всегда найдётся что-то новое для чтения. За этим домом есть сад, усыпанный цветами, и где-то за деревьями — океан, в котором я смогу плавать. Думаю, сейчас я хотела бы жить у океана. Или у моря, потому что на самом деле это одно и то же. И нет никого, кто задавал бы мне вопросы или фотографировал бы меня, когда я не хочу этого. Никого, кто мог бы разбить мне сердце. Дом станет настоящим домом, и всё, наконец, будет легко.       Осязаемая тишина заполняет комнату. Гермиона больше не слышит даже тиканья часов. Не чувствует своих рук, обхватывающих бутылку. Она прикусывает язык, чтобы убедиться, что не мертва.       — Какие цветы?       Гермиона вздрагивает от звука. Хриплость в голосе Малфоя прорезает тишину комнаты. Она бросает на него взгляд.       Его лицо пусто, и Гермиона внимательно смотрит на него, выискивая намёки на оскорбление, прежде чем ответить:       — Белые нарциссы. Это любимые цветы мамы.       — Почему это лишь мечта? — мягко спрашивает он.       Гермиона закатывает глаза и отвечает так, словно это совершенно очевидно:       — Этого никогда не случится, Малфой. Я не могу просто всё бросить и поступить в университет. Или что, инсценирую свою смерть и уеду жить в горах? Как будто я кто-то, кому не нужно ничего делать, чтобы жить? У меня есть работа, друзья, люди, которые нуждаются во мне. — Гермиона выдыхает от осознания собственных слов и подносит бутылку к губам. — Нет. Они никогда не оставят меня в покое.       Ей не жаль, что она сказала всё это вслух при Малфое. Это всего лишь мечта. Она уже знает, что это всё равно не сбудется, а значит, у него не останется ничего, чем можно было бы её ранить.       Гермиона замирает перед тем, как сделать глоток, и громко ворчит, принимая сидячее положение. Её тело оказалось совершенно запутанным в подушках, и она добрую минуту борется, прежде чем ей удаётся убрать ноги с подлокотника.       — Какая у тебя мечта, Малфой?       Малфой хмурится.       — Моя мечта?       Она кивает, нетерпеливо размахивая рукой, чтобы он поспевал за её мыслью.       — Да, твоя мечта! Я имею в виду, ты можешь себе позволить всё, да и, наверное, уже попробовал всё, что есть в этом мире. Но есть какая-то одна вещь, которую ты всё ещё хочешь сделать и не смог? Давай же, не смотри на меня так. Скажи. Я практически рассказала тебе всю историю своей жизни, так что ты обязан ответить хотя бы на это.       Малфой смотрит на неё так, будто она — ребёнок, который просит почитать сказку на ночь. Но когда Гермиона и не думает менять тему и бросает на него недовольный взгляд, он чешет висок и бормочет:       — Я хочу увидеть коров.       Гермиона уверена, что ослышалась.       — Что ты хочешь увидеть?       Малфой бросает на неё самый раздражённый взгляд.       — Коров, Грейнджер. Грёбаных коров.       Он хочет увидеть коров.       — Ты никогда не видел коров? — Она никак не ожидала услышать такие слова именно от него. — Просто пойди и посмотри на них.       — Да, конечно. Просто пойду на ферму без единой чёртовой причины и посмотрю на коров, — огрызается Малфой, словно это нелепая идея. Как будто он не может просто купить коров, как он, вероятно, делал со всем, чего хотел в своей жизни.       — Они практически повсюду, Малфой.       Он бросает на неё враждебный взгляд. Гермиона и правда не может этого понять, хотя и не помнит, когда сама в последний раз видела коров. Но потом в её голове возникает образ Малфоя, стоящего перед большой коровой на ферме, и это настолько странная картина, что она не может сдержать смех, поднимающийся в её груди.       А потом Гермиона уже начинает откровенно смеяться. Истерический смех становится всё громче и громче, и перемежается икотой всякий раз, когда она снова смотрит на него.       Малфой выглядит поражённым, пока она сгибается пополам. Гермиона прижимает ладонь к груди и зажимает рот, чтобы остановиться, потому что не хочет насмехаться над его мечтой. Это ведь мечта. И все они драгоценны. Но тут ей представляется Малфой на тракторе, жующий соломинку, и она снова начинает смеяться.       — Ладно, — наконец говорит Малфой, когда она никак не может заткнуться. Он встаёт и подходит к ней. — Думаю, тебе пора спать.       Смех сразу же стихает.       — Но мы же только что разговаривали, Малфой. — Это звучит почти как стон.       Он с отвращением смотрит на бутылку в её руке и легко её вырывает у неё из рук.       — Сколько ты выпила?       — Честно? — Разум пуст, но лицо изображает глубокое раздумье. — Думаю, всего... может быть, два бокала? И половину бутылки.       — Чёрт возьми, — бормочет Малфой.       — А ты сколько выпил?       — Я не пил.       — О, — нахмурилась Гермиона. — Ну, всё пошло не по плану.       Малфой выглядит весёлым.       — Ты пыталась меня напоить?       — Я просто пыталась заставить тебя поговорить со мной.       — Я поговорю с тобой завтра, Грейнджер. А сейчас тебе нужно спать. — Он жестом предлагает ей встать, и Гермиона тяжело вздыхает, прежде чем подняться.       Комната заваливается влево, но рука на её руке выпрямляет её, прежде чем она успевает упасть. Когда Гермиона поднимает глаза на Малфоя, закидывая голову назад, чтобы лучше видеть, рука исчезает. Серебро в его глазах сверкает слишком ярко, и Гермиона морщится, смотря на его волосы. Они мягко падают на лоб, завиваясь у ушей. Идеально, как всегда.       — У тебя красивые волосы, — серьёзно говорит Гермиона. Она несколько раз моргает, пытаясь сфокусироваться. — Очень красивые и блестящие.       И, поскольку теперь она определённо пьяна, Гермиона поднимает обе тяжёлые руки к его голове. Они неуверенно повисают в воздухе. Малфой бросает на неё странный взгляд, словно ожидая, что она продолжит, но Гермиона так же сбита с толку, как и он.       Наконец ей удаётся связать слова в предложение:       — Можно?       Малфой выглядит так, словно может отказаться, но резко вдыхает и наклоняет голову ниже, навстречу её рукам.       Его волосы такие же мягкие, какими кажутся. На ощупь будто шёлковые перья и бесконечное богатство, и Гермиона никогда не хочет переставать его трогать. Она думает, что могла бы провести остаток жизни, пропуская пальцы сквозь его волосы. И это было бы легко.       Сначала Малфой напряжён, но Гермиона замечает, как мышцы его плеч, его спины постепенно теряют напряжение, чем дольше её руки в его волосах.       Она нежно проводит руками по его волосам, начиная со лба и доходя до макушки. Гермиона сосредоточена и тщательно выполняет свою работу.       Это похоже на то, как гладить кошку. Или корову.       Но затем она становится смелее, и её пальцы уходят глубже и прочёсывают корни его волос. Ногти слегка касаются его кожи, и ей кажется, что Малфой вздрагивает. Это завораживающая реакция, и ей хочется повторить. Одной рукой она убирает чёлку с его глаз, прижимая её сбоку ладонью, а другой тщательно трогает тонкие пряди у его правого уха.       — Каким шампунем ты пользуешься, Малфой?       Его голова опущена низко, чтобы ей было удобно, поэтому, когда он отвечает, голос звучит глубоко и будто издалека:       — Не знаю. Мне дала его Полли.       Руки Гермионы замирают при этом имени, и Малфой поднимает на неё взгляд из-под светлых ресниц.       — Кто?       Его губы кривятся в усмешке.       — Осторожнее, Грейнджер. У тебя снова ревнивый взгляд.       Она пытается одарить его одним из своих уничтожающих взглядов, но выходит слабо.       — Я не ревную. Бедная Поппи.       — Полли.       Имя оставляет неприятный привкус во рту Гермионы.       — Неважно.       Малфой усмехается с явным знанием.       — Ты странная, когда выпьешь.       Она дёргает его за волосы в отместку, заставляя его голову запрокинуться вверх.       Глаза Малфоя расширяются от этого движения, и он резко встречает её взгляд. Завороженная этим, Гермиона снова тянет его голову — теперь вправо.       Малфой молча наблюдает за ней, позволяя ей это делать. Она прикусывает губу, обдумывая это новое открытие, и его взгляд цепляется за её движение. Всё в ней сейчас замедленно, но пульс сбивается, ускоряется беспорядочно, и она чувствует головокружение.       Гермиона опускает руки. Голова Малфоя тянется за ними лишь на секунду, прежде чем он, опомнившись, резко отстраняется.       — Ещё от тебя всегда очень приятно пахнет, — говорит Гермиона. У неё нет фильтров, и единственная трезвая мысль — это надежда на то, что завтра она всё это забудет.       Морщинки у его глаз углубляются.       — Хорошо, Грейнджер.       — Как печенье и сахар, — продолжает Гермиона, потому что важно, чтобы он знал. — Иногда ты так вкусно пахнешь, что мне кажется, я могла бы тебя съесть.       Губы Малфоя приоткрываются.       — Ты пахнешь как дом, — поправляет она. И это уже правильный ответ. — Папа по воскресеньям готовил печенье для мамы. А в Норе всегда пахнет пирогами и сладостями, потому что Молли хронически не может перестать печь. А чем пахну я?       — Розами, — отвечает Малфой сразу, как будто уже думал об этом раньше.       — О. — По какой-то причине Гермиона краснеет. — Ну, раз мы теперь друзья, ты должен отдать мне этот шампунь, Малфой.       — Мы не друзья, Грейнджер.       Её сердце падает.       — О.       Малфой наклоняется ближе, не отрывая от неё взгляда. Он шепчет так, будто собирается открыть ей тайну, и Гермиона тоже невольно тянется к нему, желая услышать:       — Если бы мы и были чем-то, Грейнджер, то точно не друзьями.       — О, — так же шёпотом отвечает она. Если бы Гермиона была менее пьяна, может, сумела бы понять смысл этих слов. Может, сказала бы что-то умнее, чем это глупое «о».       Но прямо сейчас она не знает, что ещё сказать, поэтому разворачивается и неуклюже направляется к лестнице.       Что-то тяжёлое ложится ей на плечи, и она смотрит вниз, чтобы увидеть свою шаль.       Она бросает взгляд на Малфоя, который молча делает шаг назад, прижимая правую руку к груди. Этот жест заставляет её почувствовать, что есть что-то, что нужно сказать, что-то, что ей следовало бы узнать.       Гермиона делает множество остановок, поднимаясь по лестнице, садится на ступеньки, чтобы надуться. Малфой ничем не облегчает ей процесс. Он остаётся далеко внизу, неподвижный.       Только через несколько неловко долгих минут она наконец добирается до верхушки скрипучих ступеней и вспоминает.       Гермиона оборачивается, её взгляд падает на Малфоя, который всё ещё стоит у подножия лестницы, с руками, засунутыми в карманы тёмных брюк.       — Я победила, Малфой?       Наступает долгий, задумчивый момент, когда он только смотрит на неё. А потом кивает, зажмуривая глаза, и отвечает так, как будто другого ответа быть не может:       — Да, Грейнджер. Ты победила.

***

      Наверху — женщина со стаканом воды в руках.       Внизу — мужчина, ожидающий у лестницы. Его взгляд задерживается на тенях, падающих под дверью, пока не выключается свет. А затем опускается к его рукам, словно ищет на них доказательства прошедшего вечера, прежде чем снова подняться к теперь уже пустой гостиной. Он скоро уберёт, но пока просто стоит и смотрит, и смотрит.       В комнате остались небольшие следы того, что произошло: полупустые бокалы, опустошённые тарелки с супом, отодвинутые стулья.       Где-то в доме тикают часы.       А за окном, во тьме ночи, начинается дождь.