Глава 15

      Пустыня знает. Пустыня помнит. И среди мёртвых растёт роза пустыни.               — Сафия аль-Джабар, 1915       Гермиона уставилась на Малфоя.         Её голова тяжела от похмелья, грозящего пронзить её глаза, но даже это не объясняло, почему она не может осмыслить то, что видит.         Он ведь не должен был здесь спать.         Гермиона столкнулась с Аминой наверху лестницы, когда та крадучись выходила из комнаты Малфоя, осторожно прикрыв за собой дверь. Этот образ Амины мог бы её потрясти, если бы Гермиона не была заворожена ослепительной белизной волос Малфоя, которую она увидела, стоя на ступеньках. Очевидно, Малфой попросил поменяться местами для сна на эту ночь.               — На всякий случай, — сказал он Амине вчера. На какой именно случай — Малфой не уточнил.               Первые лучи рассвета пробиваются сквозь задние двери, создавая полосы голубых лучей, которые преломляются в его волосах и отбрасывают тени вдоль тела.               Гермиона проснулась с намерением пойти поплавать, надеясь прогнать надвигающуюся головную боль, но для этого ей нужно перестать пялиться.               Он не должен был здесь спать.               Гермиона не понимает, почему так зациклилась именно на этом факте.               Но видеть его таким беззащитным вызывает беспокойство, хотя то, как его тело свёрнуто в напряжении, создаёт впечатление, будто он вот-вот дёрнется и проснётся. Он словно бросает вызов всем законам гравитации тем, как его тело плавно изгибается на диване, который явно слишком мал для него. Его грудь медленно поднимается и опускается с каждым вздохом, который прорывается с трудом. И Гермиона просто не может отвести взгляд.               Она не знает, что именно удерживает её на месте рядом с диваном, на котором спит Малфой. Взгляд задерживается на его лице, замечая лёгкую морщинку между бровями, плотно сжатые губы, мягко упавшие на лоб пряди. Мышцы его щёк чуть подёргиваются, будто он вздрагивает от чего-то во сне, и это жестоко, Гермиона понимает, но, наблюдая, как его глаза мечутся под закрытыми веками, она невольно испытывает облегчение. Потому что сама Гермиона не знала спокойного сна уже много лет. И, похоже, что Малфой тоже. И значит, она не одинока в этом. Не одинока.               С неохотой Гермиона отводит взгляд от его лица. Его левая рука сжимает блокнот, прижатый к плоскости живота настолько крепко, что Гермиона невольно задаётся вопросом, кто, по его мнению, собирается его украсть.               Она прячет руки за спину, чтобы удержать себя от соблазна его взять.               Его правая рука свисает с дивана, рукав белой рубашки закатан до предплечья. Кожа такая бледная, почти прозрачная, словно крылья стрекозы. Гермиона надеется, что он взял с собой солнцезащитный крем, потому что иначе его фарфоровая кожа не выдержит пустынного солнца. Она может различить зелёные вены, бегущие под кожей, словно дороги и долины, тянущиеся от руки до самой ладони, и Гермиона склоняется ближе, чтобы рассмотреть.               Ей не стоит этого делать. Ей правда не следует его трогать, потому что, хотя Амина и говорила о защите от шума в комнате, Гермиона знает, что стоит ей коснуться его кожи, как он тут же проснётся. Малфой слишком напряжён, в сознании или без, чтобы не напасть на неё в таком случае.               И потому взгляд скользит по картам вен под его кожей вниз по предплечью к запястью, где вена разветвляется к ладони. Её совершенно завораживает маленькая родинка в уголке, где запястье соединяется с суставом большого пальца.               Мурашки внезапно покрывают его предплечье, и Гермиона поднимает взгляд, чтобы встретиться с глазами уже проснувшегося Малфоя. Он смотрит на неё.               Она смотрит в ответ, ясно понимая, как безумно должно быть выглядит со стороны — стоя над его телом и склонившись к его руке, словно какая-то заклинательница.               Молчание повисает между ними, как плащ — не тяжёлый, но и не уютный, — и когда становится ясно, что Малфой первым ничего не скажет, Гермиона решает заговорить о том, за что ей больше всего стыдно.               — Я ничего не помню. — Слова вырываются поспешно и звучат неубедительно даже для неё самой, но Гермионе всё равно, пусть это выглядит дешёвой отговоркой. Ни за что она не признает ни глупости своего поведения, ни того, что не умеет пить. — С прошлой ночи, — уточняет она, когда его лицо остаётся совершенно непроницаемым.               Малфой медленно моргает, его глаза полуприкрыты и темны, словно всё ещё отяжелённые сном.               — Я тоже ничего не помню, — наконец отвечает он, и его голос хрипит в горле. Тёплый тембр с сиплым оттенком заставляет Гермиону почти захотеть забраться к нему на диван, хотя от его слов болезненно скручивает желудок. — Должно быть, слишком много выпил.               — О, — Гермиона хмурится, не понимая. — Но ты сказал, что вообще не пил.               Она тут же жалеет о сказанном, увидев, как его губы изгибаются в привычной всезнающей ухмылке.               — Хм. Как странно работает твоя память. — Малфой устраивается поудобнее, слегка поворачиваясь к подушке и закрывая правой рукой глаза. — Но не волнуйся. Эта ночь всё равно как в тумане, и я уж точно не помню, как ты говорила, что хочешь меня съесть.               От этих слов у Гермионы отвисает челюсть, лицо заливает краска. Ноги наконец, наконец-то, снова слушаются, и она уходит, закрыв лицо ладонями и поклявшись никогда больше не прикасаться к алкоголю.        

***

      Гермиона увидела своего первого фестрала ещё до того, как напрямую столкнулась со смертью. Это было через месяц после того, как она стёрла память своим родителям, когда Гермиона наткнулась на существо за домом-убежищем. Сначала она не была уверена, что это именно оно, ведь прежде видела их только на картинках и летала на них лишь в их невидимой форме.               Крылатая лошадь с чертами рептилии выглядела зловеще, но, пожалуй, ещё более мучительным для Гермионы был один-единственный вопрос — почему?               Она запаниковала, пытаясь понять, кого же потеряла — чью смерть видела, но так и не осознала или не поняла до конца. На том этапе войны смерть всё ещё оставалась для неё чем-то новым, и полное отсутствие ответа на вопрос, почему она могла видеть это существо, лишь сильнее ввергло её в хаос, когда она вернулась в их убежище.               Люпин нашёл её дрожащей, вцепившейся в перила лестницы, колени вот-вот должны были подогнуться под её весом. Ему пришлось буквально утащить её в закрытый коридор, чтобы успокоить, и сквозь рыдания она сумела рассказать, что именно увидела. Люпин — вечная опора для детей Орденa и несчастный адресат большинства нервных срывов — лишь держал её и терпеливо слушал. И только когда Гермиона выговорилась о том, что сделала с родителями, он наконец заговорил.               — Возможно, — мягко сказал он, крепко удерживая Гермиону за плечи, — быть забытым, будучи живым, значит стать свидетелем собственной смерти.               Позже он пришёл к выводу, что, вероятно, во время транспортировки Гарри от Дурслей она могла увидеть смерть Хедвига или Грюма. Но Гермиона уже приняла его первые слова близко к сердцу. Чувствовала их каждой клеточкой, пока не перестала плакать о том, кого могла потерять, и начала плакать о том, что потеряла на самом деле.               Смерть по собственной воле.               Быть стёртой из мира, потерять все следы того, что оставила после себя, только потому, что о ней забыли.               Месяцы после того случая, а затем и конец войны оставили её опустошённой, полностью вырезанной. Она стала сосудом, в котором не было места никому. Даже ей самой. Тело казалось невесомым. Гермиона просто шла и не оставляла за собой следов.               Но она здесь. Она жива, стоит в ледяном океане, далеко от дома, но тем не менее присутствует. Никто не видит её в воде и никто не становится свидетелем её дрожащих вдохов от холода, обжигающего кожу. Тени, которые её тело отбрасывает в воду, замечает лишь она сама. И всё же, если никто больше не видит её здесь, кроме неё, этого вполне достаточно. Если единственное отражение в зеркале — это она сама, — этого тоже достаточно.               Гермиона понимает, что мгновения коротки, но воспоминания о них остаются надолго, и пусть однажды её забудут, достаточно и того, что только она будет помнить о том, что было и что есть теперь.               Гермиона опускает руку в воду и наблюдает, как по поверхности расходятся бесконечные круги. Это изменение в порядке воды — крошечное, но значительное нарушение — снова наполняет её, пока она не становится сосудом, полным до краёв. Затем, сделав глубокий вдох, Гермиона погружается под поверхность, в темноту воды, думая лишь об одном: Я здесь.        

*** 

      Они замолкают в тот момент, когда она входит внутрь.               Идрис и Малфой, стоящие на лестнице, наблюдают, как Гермиона в мокрой одежде входит в дом и проходит по коридору.               Не глядя на них, она плетётся к лестнице, а скрип каждого её шага отдаётся эхом в тишине комнаты. Она не стала высушивать одежду заклинанием, предпочтя вместо этого позволить холоду проникнуть в кожу после часа окклюменции.               — Всё в порядке, Гермиона? — нерешительно спрашивает Идрис, спускаясь по лестнице, чтобы освободить ей место на ступенях. Она знает, что выглядит гораздо хуже, чем себя чувствует: пальцы сморщенные и морщинистые, губы приобрели синеватый оттенок оттого, что она пробыла в воде дольше, чем следовало.               Гермиона кивает, убирая вялую прядь волос с лица. Она поднимается на ступеньку ниже той, где стоит Малфой, и смотрит на него настороженно, когда он слегка сдвигается с места — движение настолько незначительное, что могло бы показаться случайным, если бы Гермиона не следила за ним так внимательно, — чтобы преградить ей путь. Желудок сжимается, когда она улавливает запах ванили.               Идрис, направляясь к выходу, напоминает об отъезде, и Малфой рассеянно кивает ему, не отводя взгляда от Гермионы.               Ей приходится слегка запрокинуть голову, чтобы сохранить зрительный контакт, пока он остаётся на ступеньку выше, всё ещё преграждая ей путь.       — Вы едете в город?               — Почему ты мокрая, Грейнджер?               — Я тоже хочу поехать.               Малфой ещё мгновение её изучает, прежде чем опуститься на уровень с ней, вынуждая Гермиону прижаться к стене, чтобы он мог это сделать.               — Что ты делала? — спрашивает он, спускаясь ещё на одну ступеньку. Тепло его кожи отражается от её ледяной, когда его тело едва касается её сбоку. Ей кажется, что это лёгкое соприкосновение между их телами длится дольше, чем должно, когда он двигается, или, может быть, это время всегда растягивается настолько, что она ощущает каждую секунду и каждое касание между ними. В любом случае, Гермиона задерживает дыхание от этого мимолётного ощущения, а её глаза трепещут.               — Очевидно, я была в воде. — Она пытается придать голосу саркастическую нотку, но он звучит тихо и прерывисто, пока дрожь пробегает по её телу. Её охватывает странное чувство дежавю, стоя на лестнице на ступеньку выше, хотя Малфой всё равно превышает её ростом.               Жалкая, такая жалкая, — ругает она себя, когда пульс учащается.               — Мне нужно кое-что в городе.               — Напиши, что тебе нужно, и я куплю это для тебя.               Гермиона бросает на Малфоя раздражённый взгляд и роется в своей бисерной сумке в поисках ручки и бумаги, прекрасно понимая, что он не сможет достать всё необходимое без неё. Она записывает две вещи и протягивает ему листок.               На лице Малфоя мелькает недоумение, когда он смотрит на бумагу, а потом снова на неё.       — Что это?               — Всего два слова, Малфой, — фыркает она, задрав нос. Гермиона делает вид, что не помнит, как Гарри не раз говорил, будто её почерк похож на царапины совы. — Апельсины и книги. Мой почерк вовсе не плох.               — Он ужасен. — Малфой тянется к ручке в её руке и с подозрением осматривает её, поворачивая, чтобы рассмотреть кончик. — Я имел в виду вот это.               — А, — Гермионе всегда неприятно вспоминать о различиях между магическим и маггловским миром. — Это ручка. Магглы используют её, чтобы писать, как пером. Смотри, вот так. — Она забирает ручку обратно и пишет на своей ладони, показывая ему. Потом поворачивает боковую часть ручки, и с другой стороны выскакивает маленькое лезвие. — Но эту ручку можно использовать ещё и как нож, так что будь осторожен.               Она ждёт язвительного комментария, но Малфой не столько удивлён тем, что она носит с собой нож, а то, как странно устроена ручка. Гермиона разворачивает её, чтобы он взял, но Малфой игнорирует и вместо этого хватает её за руку, резко притягивая к себе, чтобы поднести её ладонь ближе к лицу и рассмотреть оставленные чернила. Резкое движение заставляет её вздрогнуть, и ей приходится ухватиться за перила, чтобы не упасть на него.               Гермиона остаётся совершенно неподвижной, наблюдая, как Малфой проводит большим пальцем по чернилам с такой мягкостью, какой она никогда бы от него не ожидала. Между его бровями появляется едва заметная морщинка. Губы кривятся в сосредоточении, и когда его тёплое дыхание касается её кожи, Гермиона вздрагивает уже не от холода. Она ловит каждую крупицу тепла от его руки, почти целиком заключающей её ладонь в крепкий захват, позволяя этому теплу растекаться вниз по запястью, вверх по руке, через грудь и дальше по всему телу. Его рука тёплая и сильная, так, как она никогда прежде не знала, а пальцы, раскинувшиеся по тыльной стороне её ладони, касаются кожи так иначе, что по её руке тут же пробегают мурашки.               Гермиона впервые по-настоящему осознаёт, насколько ей было всё это время холодно. И что руки должны держать друг друга именно так, а слово «безопасность» означает именно то чувство, которое она испытывает сейчас.               — Ты всегда такая холодная, — бормочет Малфой, словно он тоже понимает, о чём она думает.               Он уже больше не смотрит на чернила, его большой палец обводит линии на её ладони, будто ищет там ответы. Его челюсть сжимается с такой силой, что это почти выглядит болезненно, но затем он отпускает её руку, будто обжёгшись о лёд. Его правая рука, только что державшая её, скользит по груди и к шее, а Гермиона смотрит на это — потерянная, не понимая, как всё теперь может казаться таким другим, когда этого больше нет. Малфой даже не смотрит на неё, берёт ручку, всё ещё зажатую в её другой руке, кладёт в карман и разворачивается, чтобы спуститься по оставшимся ступеням.               — Мы уезжаем через десять минут.               Гермиона остаётся стоять на лестнице, сжимая руки словно в молитве.               Проходит несколько минут, прежде чем до неё доходит смысл сказанного. Вздрогнув, она спешит наверх, в свою комнату, чтобы подготовиться, зная, что Малфой не станет её ждать.       

***

      На полпути в город Идрис сворачивает на обочину и выскакивает из машины.               Гермиона, сидящая спереди, в замешательстве наблюдает, как Малфой тоже выходит и меняется с Идрисом местами, чтобы сесть за руль.               — Всё в порядке? — спрашивает она, поворачиваясь к Идрису.               — Ключ уже вставлен, — объясняет Идрис Малфою. Он наклоняется вперёд, в пространство между Гермионой и Малфоем. — Переключи передачу в режим движения и очень медленно нажимай на педаль газа.               Гермиона ошеломлённо смотрит на Малфоя.       — Что ты делаешь?               — Я веду машину, Грейнджер, — огрызается он язвительным тоном.               — Ты не умеешь водить.               — Именно поэтому я и тренируюсь.               — Я бы предпочла не умирать, Малфой.               — Тогда помолчи и дай мне вести, — резко отвечает он.               Гермиона хмурится, откидывается на спинку сиденья и поворачивается лицом вперёд. Под руководством Идриса, Малфою удаётся очень осторожно повернуть руль и выехать обратно на дорогу. Гермиона краем глаза следит за ним, ожидая ошибки, но он остаётся сосредоточенным на дороге, старательно прикусывая уголок губы. Его взгляд скользит между зеркалом заднего вида и дорогой впереди, пока Идрис подсказывает ему, как медленно пройти поворот. И Гермиона неохотно признаётся самой себе, что в этом есть что-то трогательное — видеть, как он делает нечто столь маггловское, совершенно новое и непривычное для него.               Но когда Малфой слишком резко ускоряется, а затем так же резко сбавляет скорость, Гермиона не может удержаться, драматично хватаясь за боковую часть машины, и оборачивается к нему, чтобы сказать:       — Ты слишком сильно давишь на педаль газа.               — Понял, Грейнджер.               — Нога не должна полностью нажимать на педаль, когда ты уже на трассе. Лучше держать ровную скорость.               — Грейнджер, клянусь, если ты не дашь мне просто вести…               — Я пытаюсь помочь тебе.               — Мне не нужна твоя, чёрт возьми, помощь! У меня уже есть Идрис, который говорит, что делать, и мне не нужны твои грёбаные подсказки сверху. Если хочешь помочь, то помолчи и…               — Папа всегда говорил, что за рулём нужно считать, будто все на дороге слепые…               — Здесь никого нет!               Идрис вмешивается, указывая на дорогу:       — Осторожнее, Драко, дорога ещё немного скользкая после дождя.               Малфой ускоряется, бросая вызывающий взгляд на Гермиону. Она сердито смотрит на него в ответ, пока сердце бьётся так отчаянно, что она боится: не случится ли сердечный приступ.               — Малфой, сбавь скорость.               Он выразительно приподнимает одну бровь, и Гермиона задерживает дыхание, когда он так и не возвращает взгляд к дороге. Она понимает, что не боится. Ожидание, доведённое до предела, будоражит, и это именно то, что нужно, — дикое ощущение, мчаться с ним, теряя контроль. Но это совсем не похоже на страх и, возможно, ещё хуже, потому что это освобождение, у которого нет конца.               — Ты и правда не можешь не пытаться всё контролировать, да?               — Следи за дорогой, — едва слышно отвечает Гермиона. Адреналин вызывает тошноту, и она цепляется за дверцу.               — Если тебе так угодно, я бы предпочёл смотреть на тебя.               — Малфой.               — Боишься, Грейнджер?               — Ты сошёл с ума!               — Ты выглядишь напряжённой.               — Если я умру, Малфой, я буду преследовать тебя.               — Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, Грейнджер.               Это звучит тихо и с оттенком смысла, который она слишком растеряна, чтобы понять. Малфой задерживает взгляд на её лице ещё на долю секунды, прежде чем повернуться вперёд. Его окутывает слой неподвижности, а Гермиона остаётся смотреть на него, сбитая с толку тем, что только что произошло.               — Драко, только смотри, чтобы объехать выбоину, — говорит Идрис.               Гермиона отрывает глаза от профиля Малфоя и смотрит на дорогу впереди достаточно долго, прежде чем крикнуть:       — Малфой… осторожно!               Малфой дёргает машину влево, и Гермиона инстинктивно хватается за руль, вращая его вправо.               — Чёрт возьми, отпусти, Грейнджер!               Гермиона тут же убирает руки, но машину заносит в другую сторону, шины скользят по грязи, пока Малфой пытается объехать выбоину. Потеряв управление, Идрис кричит Малфою, чтобы тот нажал на тормоз, но резкое движение приводит к тому, что машину сносит с дороги.               Гермиона резко подаётся вперёд к приборной панели, зажмуривая глаза, а Малфой полностью отпускает руль. Обе его руки бросаются вперёд, чтобы удержать её, когда машина падает в кювет.               Широко раскрыв глаза и хватая ртом воздух, Гермиона цепляется за его руки, прижатые к её животу. Потрясённая, она медленно поворачивается к Малфою. Сквозь тяжёлое дыхание ей удаётся выговорить:       — Ты в порядке?               Его глаза опасно сужаются, и он резко отдёргивает руки от её тела.       — Что ты наделала?               У Гермионы отвисает челюсть.       — Что я наделала? Что ты наделал? Зачем ты отпустил руль?               — Да ты бы влетела в чёртово окно, если бы я тебя не остановил!               — На мне ремень безопасности! — восклицает Гермиона и дёргает за ремень, перетянувший её грудь и наверняка оставивший синяк.               Взгляд Малфоя падает на ремень, словно видит его впервые. Он смотрит на него обвиняюще и в отчаянии проводит рукой по волосам.               Идрис просовывается между ними.       — Все в порядке?               Малфой, не отвечая, выскакивает из машины, и Гермиона следует за ним на подкашивающихся ногах. Она подходит к Малфою, а Идрис остаётся позади, гневно глядя на машину, словно сомневается в её смелости столкнуть их в кювет. Они с мрачным видом смотрят на машину. Дыма нет, никаких повреждений тоже, но она выглядит безнадёжно увязшей в грязи.               — Это может быть проблемой, — наконец говорит Идрис.               Гермиона тут же начинает рыться в сумке, уходя в неё по локоть, пока руки натыкаются на аккуратно уложенные вещи.       — Может, у меня есть что-то, что могло бы нам помочь. Верёвка, например? Как думаешь, что нам нужно?               — Маховик времени бы помог, — сухо бросает Малфой. — Чтобы я мог вернуться и, чёрт возьми, отговорить себя от этой поездки.               — Ты не помогаешь, — огрызается Гермиона и направляет на него гневный взгляд.               — Мы бы вообще не оказались здесь, если бы не твоя чёртова потребность всегда всех спасать, — шипит Малфой.               — Если бы не твоя потребность доказать, что ты всё можешь делать сам и всегда…               — Я прекрасно вёл машину, пока не проявились твои грёбаные гриффиндорские наклонности…               — Это ты не способен принять помощь! Я пыталась вернуть нас обратно на дорогу!               — И какой смысл быть такой упрямой? Что ты этим вообще доказываешь?               — То же самое можно сказать и о тебе, Малфой!               — Думаю, стоит попробовать вытащить машину, но для этого мне понадобится Тони и вторая машина, — перебивает Идрис, обходя машину с руками на бёдрах и оценивая повреждения. — Не похоже, что есть риск возгорания, но лучше держаться подальше, на всякий случай. Кто-нибудь из вас может послать Патронуса?               Гермиона не отвечает. Она уже много лет не может вызвать Патронуса после нескольких неудачных попыток, и уж точно не собирается позориться перед Малфоем прямо сейчас. Но Гермиона всё же бросает на него любопытный взгляд, когда и он не отвечает.               Идрис чешет висок, его взгляд неловко мечется между ними, ощущая явное напряжение.       — Стены аппарации находятся дальше, ближе к городу. Я могу пойти туда и аппарировать, чтобы Тони помог вытащить машину. Это не займёт много времени, так что вы можете остаться здесь на случай, если кто-нибудь проедет мимо.               — Мы пойдём с тобой, — тут же говорит Малфой.               — Я не так хорош в парной аппарации, — отвечает Идрис. Он смотрит на Гермиону с явным беспокойством, из которого ясно, что его терпение тает с каждой минутой, проведённой с ними.               — Ладно. Грейнджер останется, а я пойду…               — Мы оба останемся, — перебивает его Гермиона, игнорируя острый взгляд Малфоя. — Ты можешь идти, Идрис. Мы подождём тебя здесь.               Малфой сердито смотрит на неё, но не спорит, когда Идрис уходит. Он резко отворачивается, наблюдая, как тот идёт по дороге прочь. От Малфоя буквально исходит ярость, как от раскалённой печи, и он стоит, скрестив руки и уставившись в одну точку вдалеке, словно одной своей позой пытается заставить кого-то избавить его от этого страдания. Когда он так и не поворачивается к ней, Гермиона снова возвращается к машине, испытывая такое же разочарование.               — Знаешь, — начинает она, ковыряя носком ботинка камни под ногами, — если попытаться разобраться в том, что произошло, я уверена, что объективный взгляд на ситуацию покажет, что это вряд ли моя вина. Я просто пыталась помочь…               — Никогда в моих мечтах, — ворчит Малфой. — Даже в самых смелых грёбаных мечтах.               Гермиона до боли закатывает глаза.       — Для меня это тоже не самый лучший момент в жизни, Малфой. У меня есть дела, которые я хотела сделать до нашего отъезда, а теперь, из-за тебя, я сомневаюсь, что мне удастся всё успеть. Думаю, эта ситуация доставляет мне гораздо больше неудобств... Куда ты идёшь? Малфой!               — У тебя же есть дела, не так ли?               — Да, но я действительно думаю, что нам лучше остаться здесь! — кричит Гермиона ему вслед, пока Малфой уходит по дороге в том направлении, в котором ушёл Идрис. — Идрис сказал нам остаться, и я считаю, что нам следует дождаться его здесь. Малфой!               Он даже не оборачивается к ней.       — Ты идёшь или нет, Грейнджер?               Гермиона смотрит на машину, колеблясь, затем снова на Малфоя. Решение приходит меньше чем за секунду, и она бросается бежать за ним.               Его длинные ноги не дают ей догнать его, и через пять минут, в течение которых он так и не замедляется, Гермиона вынуждена сказать:       — Ты не мог бы притормозить?               — Просто поторопись.               — Я пытаюсь, — сквозь зубы цедит она. Ей представляется, как земля под ногами разверзается, а Малфоя затягивает в зыбучие пески, и он умоляет её о помощи.               — Очевидно, недостаточно.               Гермиона сверлит его спину взглядом, надеясь, что он почувствует всю силу её презрения.       — Ты, знаешь ли, совсем не облегчаешь мне задачу. Что если кто-то выскочит, схватит меня и утащит в лес? Ты даже не узнаешь, если я умру, не говоря уже о том, чтобы сделать что-то, чтобы помочь мне.               — Продолжай так тяжело дышать, и я буду знать, что ты жива. — отвечает Малфой.               — Я не дышу тяжело, — отвечает Гермиона раздражённо.               — Кроме того, я сильно сомневаюсь, что ты умрёшь, Грейнджер, — продолжает Малфой, не замечая, с каким усилием ей приходится напрягать слух, чтобы слышать его. — Я понял, что Вселенная желает свести со мной личные счёты, и она очень заинтересована в том, чтобы я мучился на каждом шагу этого грёбаного путешествия.               — Да, конечно, ведь твоё постоянное присутствие — просто одно сплошное удовольствие для меня.               — Это никак не заканчивается, и мне кажется, что твоё лицо будет мерещиться мне ещё долго после возвращения домой.               — По крайней мере, я тебе запомнюсь.               — Да, как ночной кошмар.               Гермиона останавливается. Задерживает дыхание.               Одна секунда, затем вторая, и… Малфой резко оборачивается, ища её глазами.               Взгляд сразу же меняется, когда он осознаёт, что сделал. Он смотрит на неё с раздражением — то ли на себя за то, что попался на эту удочку, то ли на неё за то, что заставила его попасться — и Гермиона невольно усмехается, проходя мимо.               Действительно, мучается. 

***

      Они идут по разные стороны дороги.         Тёплый ветер шелестит в кронах деревьев вдоль грунтовой дороги, и Гермиона поднимает руку, пытаясь поймать пальцами рассыпанные солнечные лучи.         — Помнишь, когда мы были детьми и нас что-то расстраивало, мы просто могли закричать посреди рынка или садились на землю, чтобы устроить истерику, просто потому что могли?         Малфой не отвечает сразу, и Гермиона продолжает смотреть на него, пока он не бросает на неё раздражённый взгляд.       — Нам не обязательно разговаривать, Грейнджер.         — Я не собираюсь идти в тишине.         — Ну, не принимай этот взгляд, выражающий скучающее равнодушие за интерес к тому, что ты собираешься сказать.         — Сложно различать твои взгляды, ведь у тебя одно и то же каменное выражение, — парирует Гермиона, затем делает паузу и кривит лицо, изображая его.         Малфой смотрит на неё.       — Что ты делаешь?         — Пытаюсь изобразить твоё выражение лица.         — Ты выглядишь нелепо.         — Да, я рада, что ты со мной согласен, — отвечает Гермиона с ухмылкой, которая тут же спадает, когда Малфой идёт дальше. — Малфой, ты обещал.         Он с невыносимо долгим вздохом поднимает глаза к небу, будто спрашивая, за что ему всё это, и затем снова смотрит на неё.       — Продолжай.               — Я помню, однажды, когда мне было пять, — продолжает Гермиона, превращая деревянную ветку в трость, — я уронила рожок мороженого, который мама купила мне, и я была так ужасно расстроена, потому что мечтала о нём целый день в школе. Я села рядом с рожком на землю и плакала — я плакала так громко, что люди останавливались и смотрели, а маме пришлось купить мне ещё одно мороженое.               — Мне трудно представить идеальную Грейнджер, кричащую и плачущую по любому поводу. Ты потом пришла домой и написала письмо с извинениями всем, кто тебя слышал?               Гермиона игнорирует его.               — В детстве всё было по-другому. Мне не нужно было вести себя прилично, потому что никто этого от меня не ждал. Впрочем, как и от всех детей. В этом ведь и был смысл, да? Мы были детьми, и это было всё, чего от нас ждали. Мы могли позволить себе нелепые и безумные выходки, оставаясь безнаказанными, потому что мы ещё не знали, как поступать правильно. Но я думаю, дело даже не в том, чтобы что-то получить взамен или добиться чего-то. Мне кажется, что иногда такой момент полного освобождения приносит больше удовлетворения, потому что ты просто отпускаешь ситуацию и не заботишься о том, что о тебе скажут другие.               — Ты всё ещё можешь отпустить, Грейнджер.               — Ну, конечно, я могу пойти к себе в комнату и поплакать, но это не так освобождает, как просто закричать посреди толпы, правда? Я не могу так сделать.               Малфой останавливается и поворачивается к ней.       — Почему нет?               Гермиона бросает на него выразительный взгляд.       — Я уверена, твоя врождённая потребность устраивать истерики до сих жива, но, к сожалению, остальным приходится следовать правилам приличия. Я не могу просто кричать на кого-то за то, что он пролез без очереди, или когда меня преследуют ради фотографий.               Малфой сокращает расстояние между ними.       — Ты говоришь, что могла делать это в детстве, но ведь ты всё ещё была ребёнком, когда приходилось делать вещи, которые дети никогда не должны делать.               Гермиона качает головой.       — Это были особые обстоятельства. Война заставляла всех делать то, чего они никогда не должны были делать.               — А сейчас? — спокойно спрашивает Малфой. — Разве последствия войны или статус героини войны не являются особыми обстоятельствами? Тебе должно быть позволено делать какие-то вещи и оставаться безнаказанной, Грейнджер.               — Полагаю, что ты не сказал бы того же о Гарри и Роне.               Лицо Малфоя кривится в отвращении.       — Сомневаюсь, что они задумываются о том, чтобы вести себя прилично и уважительно на публике или даже учитывать чувства других людей. Одно слово Уизли, и варварство в нём без колебаний попытается отстоять свою так называемую честь.               — Это не то же самое, — отвечает Гермиона сухо.               — Ладно. Тогда сделай это сейчас.               — Сделать что?               Малфой нетерпеливо машет рукой.       — Давай. Если дома ты не можешь это сделать из-за того, что скажут люди, то сделай это сейчас. Здесь нет никого, кто мог бы судить, ведёшь ли ты себя прилично и вежливо.               — Я не понимаю, чего ты хочешь, чтобы я сделала.               — Я хочу услышать, как ты кричишь, Грейнджер.               Она смотрит на него недоверчиво.       — Ты хочешь, чтобы я закричала? Прямо сейчас?               — Да, Грейнджер. Кричи. — Его голос напряжённый, словно он сдерживается, чтобы не сказать ей о том, что она утратила все функции своего мозга. — Что, ты боишься потревожить птиц? Боишься, что они осудят тебя за то, что ты кричишь посреди ничего? Чего, чёрт возьми, ты так боишься?               — Я не боюсь… я просто… — Гермиона замолкает, не в силах понять, что именно её останавливает.               — Почему ты колеблешься? — тихо спрашивает он. Малфой подходит ближе, и Гермиона рефлекторно делает шаг назад. Его глаза пробегают по её лицу, и в них мелькает нечто похожее на гнев, когда он говорит: — Чёрт возьми, что они с тобой сделали?               Расстояние между ними становится меньше, даже когда Гермиона отступает ещё на шаг.               — Ты была чёртовски пугающей, Грейнджер, — тихо произносит Малфой, на лице читается неверие. — Тот взгляд, который у тебя появлялся, когда ты чего-то хотела, или то, как ты защищала чёртовых домовых эльфов — это было откровенно страшно. Видеть, как ты добиваешься своего с такой интенсивностью, — казалось, ничто не могло встать у тебя на пути. Это происходит и сейчас, когда ты хочешь что-то сказать мне, но когда речь о тебе и о том, чего хочешь ты... ты просто сдаёшься. Ты хочешь отпустить, и у тебя есть шанс, чтобы сделать это, Грейнджер. — Малфой склоняет голову, чтобы встретиться с её глазами. — Что ты собираешься сделать?               Гермиона смотрит на него в ответ широко раскрытыми глазами, приоткрыв губы. Никогда прежде ей не приходило в голову, что Малфой так думает о ней — что у него есть какое-то другое мнение о ней, помимо привычного пренебрежения. Она глотает ком в горле, чувствуя себя неловко под его пристальным, ожидающим взглядом. Ей ясно, что Малфой не отступит, и они не уйдут, пока из неё не вырвется хоть что-то.               Это безумие. Действительно безумие, но тихий голос внутри подталкивает её к тому, чтобы сделать это.               Гермиона нервно отводит взгляд, ищет опору в листве деревьев и в пустой дороге. Медленно кивает — больше самой себе, чем ему — и Малфой отходит назад, давая ей пространство. Гермиона закрывает лицо ладонями, потому что, если она не видит его, то и он её не видит, и смущение кажется не таким осязаемым.               Главное — не думать, повторяет она про себя. Не важно, какого это будет тембра или силы. Нет правильной техники, кроме как просто открыть рот и…               Гермиона кричит.               Крик застревает где-то наполовину в горле и вырывается, похожий на придушенный вопль.               Она выглядывает сквозь пальцы.               Малфой смотрит на неё в недоумении, не совсем понимая, что только что произошло. Он медленно моргает.       — Что, чёрт возьми, это было?               — Ты же сказал кричать! Я и закричала!               — Знаешь, у тебя чертовски плохо это получается, — отвечает Малфой, качая головой с разочарованием. — Честно, это всё вина тех мужчин, с которыми ты трахалась, потому что, если ты так кричишь, я могу посочувствовать тебе…               — Не будь свиньёй, Малфой, — рявкнула она. — Если тебе не нравится, просто скажи, как это делать…         — Нет никаких инструкций, как это делать! Чёрт возьми, просто закричи и отпусти…               Гермиона отпускает.               Сжавшись всем телом и зажмурив глаза, Гермиона издаёт душераздирающий звук, который поднимается из глубин её живота и поднимается к горлу. Это заставляет её задыхаться, горло пылает, но она меньше думает о боли и больше о потребности сделать это снова. Как будто что-то дремлющее и скрученное в её груди выпущено на свободу, и у неё только успевает появиться вдох, как она снова кричит.               Она едва замечает, как Малфой позади неё говорит:         — Громче.               Где-то испуганная стая птиц взмывает в небо от её крика, и Гермиона кричит и кричит. Она освобождается от вынужденного сна, выпускает гнев от случившегося, скорбь по утратам. Затухший огонь и нескончаемый холод, что заняли её жизнь.               Когда всё заканчивается, Гермиона поднимает голову, тяжело дыша и чувствуя боль в горле.               — Идём, — коротко говорит Малфой, встречая её взгляд. Коротко и резко. И она могла бы нахмуриться из-за равнодушия в его голосе, но ловит мимолётное удовлетворение в его глазах, прежде чем он снова двигается.               Гермиона проводит языком по пересохшим губам, опускает взгляд на землю, затем снова на его спину. На губах медленно расползается улыбка, и ей нужно мгновение, чтобы почувствовать чистую радость в груди, прежде чем она глубоко вдыхает и идёт к тому месту, где Малфой ждёт её.       

***

      — Если бы сегодня был последний день Вселенной, что бы ты изменил?               Малфой делает преувеличенно испуганный взгляд.       — Мой последний день, и я должен провести его с тобой?               Он останавливается, когда Гермиона наклоняется, чтобы подобрать маленький серый камешек с земли. Она счищает грязь с его гладкого края и поднимает, чтобы рассмотреть на солнце. Гермиона хмурится, увидев его тусклость, и бросает камень в деревья, продолжая идти, а Малфой следует за ней.       — Я бы тоже провела его с тобой, знаешь ли.               — Почему сегодня должен быть последний день?               Гермиона пожимает плечами.       — Не знаю, на самом деле всё что угодно может случиться. Может, мир просто взорвётся ни с того ни с сего.               — Если мир неожиданно взорвётся, то и не останется времени что-либо сделать, верно? — замечает он.               — Но есть исследования, дающие нам представление, как это могло бы произойти. Хотя некоторые думают, что конец света — это какой-то цикл, типа второго удара метеорита, но я считаю, что скорее мы умрём из-за тепловой смерти.               — Тепловой смерти?               — Технически, вся Вселенная на протяжении многих лет расширяется, стремясь к беспорядку. Большая часть звёзд уже родилась, и лишь немногие ещё могут появиться, потому что Вселенная стремительно приближается к своему концу. На самом деле свет от звёзд, который мы видим, путешествует через пространство миллиарды лет, прежде чем достичь нас. Так что, полагаю, когда мы смотрим на звёзды, мы по сути видим версию прошлого — то, что уже было создано, а возможности нового творения ограничиваются. Но в конце концов расширение Вселенной станет таким огромным, что энергия всех галактик и звёзд иссякнет, и останется лишь смерть и тьма. И холод. В конце света будет холодно.               На несколько мгновений воцарилась тишина, а затем:       — Чёрт возьми, Грейнджер, я задал вопрос, а не просил целую диссертацию по астрономии…               — Ну, ты задал вопрос! — фыркнула Гермиона возмущённо. — Как я должна ответить на вопрос…               — Невероятно, чёртовы цитаты с целыми оглавлениями…               — Зачем вообще спрашивать, если ты не хотел знать!               — Как у тебя вообще могут быть друзья? Должно быть, ты настолько безумна...               — С меня хватит! Я больше не буду с тобой разговаривать, Малфой!               — Если ты собираешься реветь из-за этого, тогда закончи уже...               — Как будто я стану тратить на тебя свои слёзы!               — Просто закончи своё чёртово эссе, Грейнджер.               Гермиона резко захлопывает рот и сердито смотрит на него.               Губы Малфоя дёргаются.       — Что угодно может случиться в любой момент, Грейнджер. Деревья могут вспыхнуть пламенем, воздух может превратиться в яд…               — Или ледники могут растаять, и существа, и бактерии, которые были заблокированы годами, могут распространиться по миру в виде болезней, а мы утонем.               — Смысл в том, что ничто из этого мы не сможем контролировать, потому что в момент, когда это случится, будет слишком поздно, чтобы это остановить. Кроме того, миру даже не нужно погружаться во тьму, чтобы я умер в следующую секунду.               Гермиона неохотно кивает. Она знает это, и достаточно рациональна, чтобы уже обдумать всё это.       — Но разве тебя не беспокоит мысль о том, что сейчас мы можем сделать лишь ограниченное число вещей и времени на это так мало?               Малфой пинает камень, и Гермиона наблюдает, как он летит через дорогу.       — Что тебе хочется сделать в последний день, чего ты не можешь сделать в любой другой день?               — Если сегодня последний день вселенной, я хотела бы сказать всем, кто мне дорог, что я их люблю, но я не смогла бы этого сделать, потому что я здесь с тобой.               — Если бы я сказал тебе, что люблю тебя, а в следующую минуту мы умерли, это не имело бы значения, потому что мы были бы мертвы, Грейнджер.               — Хорошо, но я говорю о том, как всё изменилось бы, если бы мы знали, что сегодня последний день. Если бы я знала, что сегодня последний день, я бы чувствовала это огромное давление — сделать всё правильно и убедиться, что все возможности использованы по максимуму.               — Но в том-то и дело, Грейнджер. Дни ограничены, и правда в том, что времени никогда не будет достаточно, чтобы успеть всё. Даже если бы ты знала, когда умрёшь, физически было бы невозможно сделать больше, чем ты можешь сделать в обычный день. Нет никакой реальности, в которой ты когда-либо успеешь сделать всё, чего хочешь, поэтому тебе нужно расставлять приоритеты и сосредоточиться на том, что важно, и жить, выполняя эти задачи. Если ты проведёшь весь день, волнуясь о том, умрёшь ли ты и успеешь ли сделать хоть что-то из задуманного до смерти, то через семьдесят лет, лежа на смертном одре, ты оглянешься назад и увидишь, что все эти годы не содержат ничего существенного.               — Не знаю, я просто… — Гермиона хмурится, подбирая слова, чтобы точнее выразить мысль. — Думаю, я всегда задумывалась о разрушении реальности, какой мы её знаем. Будь то единичное событие, что уничтожит всю вселенную, или просто я — у меня всегда было ощущение, что время истекает. Я всегда думала, что умру молодой.               Малфой резко разворачивается к ней, и Гермиона спотыкается, останавливаясь, когда замечает, что он остановился.       — С каких пор?               — Во время войны ты никогда не думал, что каждый день может стать твоим последним?               — Нет, — осторожно отвечает Малфой. — В этом ведь и был смысл.               Гермиона смотрит на свои руки, на израненную кожу вокруг ногтей.       — Был момент, когда Гарри верил, что он должен умереть, чтобы уничтожить Волдеморта. Ему нужно было идти в Запретный Лес, и я пошла бы с ним, если бы он позволил. Но я знала, что он был крестражем ещё до того, как он сам понял это, и также знала, что попрошу его взять меня с собой, ещё до того, как я это сделала. Думаю, всё то время, пока я сражалась, я считала, что наступит момент, когда победа будет означать смерть. Победа в войне никогда не была победой для меня.               Гермиона бросает взгляд на Малфоя и краснеет, глубоко смущённая, когда он смотрит на неё с каким-то странным, мрачным выражением лица.       — Грёбаные гриффиндорцы, — бормочет он себе под нос, а потом громко, со злостью, добавляет, — мы можем и не умереть сегодня, Грейнджер, но ты точно умрёшь от сердечного приступа или кровоизлияния в мозг от собственных мыслей.               — Я говорю серьёзно, Малфой.               — Я тоже. Тебе нужно перестать переживать из-за вещей, которые ты не можешь контролировать. Всё, что я когда-либо говорил тебе о том, чтобы отпустить, не будет иметь значения, если ты за это цепляешься. Ты должна быть в порядке с тем, что имеешь прямо сейчас. Вот и всё. Больше ничего нет.               Это всего лишь мгновение дыхания.               — А ты? Ты доволен тем, что у тебя есть сейчас?               Малфой смотрит на неё, встречаясь глазами..       — Я бы не стал ничего менять, Грейнджер.               — Я просто боюсь, что всё это у меня отнимут, — шепчет она.               — Я знаю, — отвечает он после паузы.        

***

      Город оказывается оживлённее, чем в её прошлый визит, но приятно слышать шум толпы и музыку, льющуюся из окон. Приятные перемены по сравнению с предсказуемым однообразием жизни у океана.               Гермиона бросает взгляд на Малфоя, пока они пробираются сквозь толпу. Малфой выглядит настороженным, его глаза постоянно бегают по сторонам, и он старается держаться подальше от больших скоплений людей, но при этом остаётся рядом с ней. Гермиона не уверена, что именно нужно сделать Малфою, но сама она должна попасть в книжный магазин, о котором говорила Амина. Утром Гермиона упомянула, что хотела бы найти книги для исследования записей в дневнике Сафии, и Амина сказала, что есть книжный с некоторыми старыми изданиями, которые могут пригодиться.               Когда становится ясно, что без посторонней помощи они не смогут найти это место, Гермиона сворачивает в цветочную лавку, чтобы спросить дорогу. Торговец у входа — пожилой мужчина, который приветствует их широкой улыбкой.               — Мархаба! Входите, входите! Чем могу вам помочь сегодня?               — Здравствуйте, — Гермиона протягивает ему бумажку с названием, которое записала Амина. — Мы ищем дорогу в этот книжный магазин.               — Ах, да, Хакима бывает трудно найти, — отвечает мужчина, прищуриваясь, чтобы рассмотреть. — Не уверен, что он всё ещё в лавке в это время дня. Но если вы здесь впервые, сами дорогу не найдёте. Мой внук может вас проводить туда.               — Спасибо, мы будем очень признательны.               — Что привело вас в Сахрит? — спрашивает он, возвращая бумажку.               — Мы просто проезжали мимо, — резко вставляет Малфой в тот же момент, когда Гермиона говорит:       — Мы ищем Кахиф аль-Нур.               Торговец замирает, вся кровь отходит от его лица. Гермиона игнорирует взгляд, который бросает на неё Малфой. Они договорились с группой не разглашать, чем именно занимаются в пустыне, чтобы им дали возможность спокойно делать то, что нужно, и чтобы другие не помешали. Амина предупреждала, что люди могут либо попытаться остановить их поиски, либо следовать за ними, чтобы опередить их. Но слишком многие рассчитывают на Гермиону, которая всё ещё имеет слишком мало представления о том, что говорится в дневнике, и потому считает, что любая информация может оказаться полезной.               — Вы знаете что-нибудь об этом? — спрашивает Гермиона, внимательно изучая мужчину.               — Нет, нет. Мы здесь не говорим об этом месте. — Торговец качает головой, его беспокойный взгляд перескакивает с одного на другого. — Слишком много смертей. Слишком много тех, кто уходит и больше не возвращался.               Гермиона хмурится.               — Что вы имеете в виду?               — Ничего, ничего. Мы здесь не говорим об этом, — повторяет он и качает головой, будто отгоняя мысли. Вдруг он широко улыбается, тянется за прилавок и достаёт розу для Гермионы. — Как насчёт розы для розы пустыни?               Гермиона колеблется, всё ещё зацикленная на странной реакции торговца о пещере. Она хочет задать больше вопросов, ей нужны ответы. Она смотрит на Малфоя, который выглядит таким же озадаченным, но его взгляд ясно говорит, чтобы она не настаивала. Гермиона нехотя поворачивается к старику и принимает розу с улыбкой.       — Спасибо. Она прекрасна.               — Пожалуйста, примите её в качестве подарка, — серьёзно говорит торговец, когда Гермиона тянется в сумку за деньгами. — И в качестве обещания, что вы вернётесь сюда снова.               Возвращайтесь из пустыни живыми и невредимыми — таковы его невысказанные слова.               Гермиона ещё раз благодарит его и осторожно кладёт розу в сумку, её мысли беспокойно прокручивают в голове зловещее невысказанное послание.               — Амин! — окликает торговец через плечо. Из задней двери выходит мальчик. Мужчина говорит ему что-то по-арабски, и тот кивает, улыбаясь Гермионе. — Амин отведёт вас к Хакиму, — сообщает торговец.               Гермиона снова благодарит его и следует за мальчиком через лавку. Она оглядывается как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина жестом подзывает Малфоя. Она замедляет шаг у входной двери, поворачиваясь, чтобы наблюдать за их разговором.               Мужчина спрашивает Малфоя что-то по-арабски, кивнув в сторону Гермионы. Глаза Малфоя на миг скользят к ней, задерживаются, а потом он отводит взгляд, и кончики его ушей краснеют. Он отвечает, но всё, что удаётся расслышать Гермионе, — это «хаяти».               Торговец снова качает головой, и на его лице появляется мрачная гримаса. Он наклоняется ближе к Малфою и шепчет что-то слишком тихо, чтобы Гермиона разобрала слова, но от чего у Малфоя сжимаются кулаки.               Как только Малфой выходит наружу, Гермиона спрашивает:       — Что он сказал?               Малфой пожимает плечами, отводя взгляд.       — Ничего важного.               — Малфой.               — Просто забудь об этом, Грейнджер.               Она изучает его лицо — сжатая челюсть, плотно стиснутые губы. Что-то не так, и ей нужно знать.       — Скажи мне. Пожалуйста.               Малфой резко выдыхает, всё ещё избегая её взгляда.       — Он сказал быть осторожнее с огнями.               — С огнями? — Гермиона оборачивается к лавке. — Какими огнями, Малфой?               Ни Амина, ни кто-либо другой ни разу не упоминали никакие огни, и в дневнике не было ни слова о них. Или, может быть, там всё же встречались отсылки к каким-то источникам света, и Гермиона не обратила внимания, решив, что это не имеет отношения к самой пещере. Но напряжённость в плечах Малфоя показывает, что он всё ещё что-то скрывает, и она чувствует, что это связано с тем, что торговец сказал именно о ней. Гермиона открывает рот, чтобы спросить ещё, но в этот момент мальчик, Амин, берёт её за руку и жестом торопит идти.               Книжный магазин оказывается неприметной лавкой, приютившейся в углу узкого переулка. Зелёные лианы вьются по стенам серого камня, их листья скрывают любую возможность разглядеть вывеску. Закрытые ставни не позволяют понять, есть ли кто-то внутри, и на мгновение Гермионе кажется, что магазин и вовсе закрыт. Малфой пробует открыть входную дверь, и, к счастью, она поддаётся после некоторого сопротивления. Звон колокольчика оповещает об их приходе в тускло освещённое помещение, и в нос ударяет аромат пряностей, смешанный с запахом дерева. Золотистые тёплые отблески капающих свечей освещают углы магазина, подсвечивая тихое шелестение раскрытых книг.               В тёмной лавке никого больше нет, и владельца лавки нигде не видно.               Поэтому Гермиона неспешно идёт вдоль узких рядов, тянущуюся к книгам, как к естественному призванию. Она не уверена, что именно ищет, а арабские тексты на некоторых обложках только усложняют задачу, но надеется, что что-то похожее на записи в дневнике, бросится ей в глаза.               Гермиона оборачивается, чтобы попросить Малфоя перевести название одной книги, когда замечает, что он листает тот самый том, который она только что вернула обратно на полку.               Она останавливается, задумавшись.               С верхней полки Гермиона берёт ещё одну книгу, просматривает название и ставит обратно, а затем проводит пальцем по корешку другой. Двигаясь дальше по ряду, она краем глаза наблюдает, как Малфой берёт обе книги, чтобы взглянуть на них, но после беглого взгляда тоже возвращает на место. Гермиона скользит пальцами по корешкам книг, проходя вдоль ряда. Малфой повторяет её путь. Она поворачивается к нему, едва сдерживая улыбку.               — Могу я Вам чем-то помочь?               Гермиона вздрагивает от глубокого голоса и поднимает взгляд в темноту в конце прохода. Высокий мужчина в чёрной мантии выходит в круг света от свечей. Тусклый свет отражается от золотой серьги в виде кольца в его ухе. Острый тёмный взгляд скользил между ними.               Гермиона чувствует, как Малфой встаёт ближе за её спиной.               — Меня зовут Хаким, — произносит мужчина, его язык перекатывает слоги, словно вода по гладким камням. — Это мой магазин.               — Мы ищем кое-какие книги для исследования, — объясняет Гермиона, роясь в сумке в поисках дневника Сафии. — В частности, пытаемся найти любую информацию об этом. Вы узнаёте эти символы?               Хаким подходит ближе, его мантия струится за ним, словно шёлк. Сблизившись, он нависает над Гермионой и Малфоем. Взмах палочки, и луч света парит над страницей, которую Гермиона показывает ему.               Хаким замирает.       — Откуда это у вас?               — Одолжила.               — Вы ищите пещеру, — утверждает он, отступая назад, едва взглянув на дневник. — Кахиф аль-Нур.               — Вы узнаёте эти символы? — твёрдо повторяет Малфой.               От Хакима исходит жуткое ощущение неподвижности, когда его тёмные глаза сужаются, сначала глядя на Малфоя, а потом снова на Гермиону.       — Да.               Гермиона кивает, впервые чувствуя надежду, что удастся найти хоть какую-то зацепку.       — Мы будем благодарны за любые тексты или информацию, касающиеся этих символов. Что угодно может оказаться полезным. Может, взгляд со стороны…               — Я не приближусь к тому, что ты держишь, — говорит Хаким, отступая назад. — Смерть — лишь милосердие, а любое искажение священных текстов есть богохульство, которое обязательно принесёт беду. Вы ищете пещеру, но вы не готовы к той цене, что она потребует. Многие жизни были унесены в погоне за этим мифом.               — Мы не спрашиваем о пещере, — нетерпеливо обрывает его Малфой. — Либо расскажите нам, что Вы знаете о символах, либо дайте книги, которые нам нужны.               — Что он хотел сказать, — быстро вмешивается Гермиона, бросив на Малфоя сердитый взгляд, который тот игнорирует, — это то, что сейчас нас интересует исключительно сами символы. Но если у Вас есть какая-либо отдельная информация о Пещере, мы были бы Вам признательны.               — Ах, но ведь символы в этом дневнике и Пещера, которую вы ищете, — это одно и то же, не так ли? Вы не первые, кто пришёл сюда в надежде обрести Свет. На протяжении многих лет путешественники со всего мира приезжают в этот город, задавая нам вопросы и думая, что смогут найти Пещеру. Вы ничем не отличаетесь от тех, кто был до вас, и подозреваю, что не станете последними. Я могу ответить на ваши вопросы и могу показать вам тексты, что у меня есть. Но готовы ли вы пожертвовать тем, что Пещера потребует от вас?               Неловкая тишина, нарушаемая лишь треском ближайших свечей, наполняет пространство между ними тремя.               — Что Вы знаете? — спрашивает Гермиона, сердце её бьётся в знакомом ритме, которого она давно не ощущала.               Именно ради этого она отправилась в поездку — ради этого чувства предвкушения в поисках чего-то большего, чего-то необъяснимого, но всепоглощающе значимого. То, что говорил торговец цветами, и явная нерешительность на лице Хакима могли бы отпугнуть других, но для Гермионы это лишь знак, что она близка к разгадке.               Хаким качает головой, и Гермиона ловит в его взгляде искру неодобрения.       — Я покажу вам то, что у меня есть.               Он резко разворачивается и скрывается в другом ряду.       — Ты хоть знаешь, что делаешь? — спрашивает Малфой, прежде чем Гермиона успевает последовать за Хакимом.               — А кто знает?               Малфой не колеблется. Даже не утруждает себя понизить голос.       — Грейнджер, это уже два человека.               — Я знала, что так и будет, — шёпотом отвечает Гермиона. — Я достаточно изучила вопрос, чтобы понять, что Пещеру почти невозможно найти, и всё равно приехала, несмотря на записи о пострадавших. Вопрос в том, почему ты здесь?               Малфой выглядит так, будто готов наконец что-то сказать и объяснить ей. Но вместо этого решает промолчать и лишь смотрит на неё, как будто разочарован тем, что она всё ещё не поняла этого.               Гермиона бросает Малфою строгий взгляд, затем идёт за Хакимом. Того уже поглотила темнота, но Гермиона замечает движение его мантии, исчезающей вниз по крутой лестнице. Золотистые оттенки горящих свечей постепенно сменяются сиянием цвета индиго в тёмном лестничном пролёте.               — Аккуратнее, — тихо говорит Малфой, подхватывая её за локоть, когда Гермиона спотыкается на особенно крутой ступеньке. Гермиона хватается за холодную каменную стену, чтобы удержать равновесие, и быстро бормочет извинение. Хаким не утруждает себя оборачиваться, ведя их всё глубже и глубже под лавку, и Гермионе кажется, что он ведёт их к более старым архивам.               Лестница приводит их в тесную комнату, снова освещённую парящими свечами. Хаким тихо бормочет заклинание, кладя руку на невидимую стену, которая дрожит под его прикосновением, и через секунду проходит сквозь чары. Гермиона и Малфой следуют за ним. У Гермионы возникает странное ощущение, будто они вошли в гробницу: в комнате холодно, несмотря на множество свечей. Хаким проводит палочкой по стене, призывая книги с полок, и левитирует их на большой захламлённый стол. Он зажигает на столе единственную свечу, перебирает стопку и достаёт большой, переплетённый кожей том. Аккуратно раскрывает его, страницы мягко скрипят, и Гермиона наклоняется ближе, наблюдая, как он перелистывает их.               — В своё время я занимался исследованиями по поводу содержания текстов Александрийской библиотеки, — говорит Хаким, прищуриваясь на страницу, прежде чем перевернуть её. — Хотя, возможно, правда заключается в том, что масштаб её содержания невозможно измерить человеческой жизнью.               — Я думал, что из Библиотеки все доступные тексты были уничтожены, — говорит Малфой.               Хаким прерывает свои поиски и смотрит на Малфоя.       — Знание нельзя уничтожить. Но, поскольку знание — это сила, ей можно завладеть и использовать в своих интересах. Многие древние архивы хранятся и разбросаны по всему миру в зависимости от того, какой правитель или хранитель считал их своей собственностью. Благодаря моей учёбе в Египте мне удалось получить несколько текстов для этой лавки. Во время моих исследований я познакомился с текстом, в котором упоминалась информация о приобретении магических способностей, присущих египетским божествам, через их потомков. Символы в вашем дневнике напоминают руны, встречающиеся в одном из писаний, связанном с Текстами пирамид.               — Тексты пирамид? — Гермиона нахмурилась, услышав знакомое слово. — Вы имеете в виду погребальные тексты времён Древнего царства?               — Именно, — кивает Хаким, и в его глазах вспыхивает огонёк. — Вы тоже исследователь?               — В каком-то роде, — отвечает Гермиона, ощущая жгучий взгляд Малфоя.               — Тексты пирамид известны тем, что содержат древнюю мистическую энергию. Манипуляция любым из этих ритуалов не может быть проведена простыми смертными. Полагаю, потребуется либо прямое благословение божества, либо происхождение от него, чтобы обладать достаточной силой, — Хаким захлопывает книгу и берёт следующую из стопки. Он открывает её и указывает на страницу со списком имён, которые Гермиона узнаёт как имена египетских богов.               — Хека, — шепчет Гермиона, протягивая руку, чтобы указать на имя.               Хаким мгновенно отдёргивает книгу от её прикосновения.       — Вы узнали это имя?               — Хека был египетским богом медицины и магии, — отвечает Малфой, глядя на Гермиону. — Ты говорила, что Сафия была потомком ведьмы, благословлённой Хекой.               — Его связывали с энергией речи и силой, заключённой в слове. Считалось, что руны, относящиеся к Текстам пирамид, были объединены в отдельный плотный и всеобъемлющий трактат.               — Что-то вроде книги заклинаний? — уточняет Гермиона.               — Похоже на книгу заклинаний. Тексты пирамид в основном состоят из ритуалов, заклинаний и погребальных речей, связанных с окончательным превращением умершего в Акх — совокупный дух человеческой души, который должен пройти через окончательный суд после смерти.               — У вас есть эти книги?               — Текстам пирамид нет цены, — отвечает Хаким, ошеломлённый самим предложением. Он поворачивается к полкам и достаёт ещё несколько книг. — Но у меня есть книги по Текстам пирамид. И, возможно, книга об основах рун в вашем дневнике. Вам придётся самостоятельно собрать информацию воедино, чтобы расшифровать разные значения.               — Мы возьмём их, — говорит Гермиона, ища свой кошелёк с монетами.               — Я знаю, вы говорите, что осознаёте последствия поиска этой Пещеры, и я не притворяюсь, будто не знаю о бремени, что вы несёте, — говорит Хаким, кивая на дневник в руках Гермионы и передавая ей книги. — Те, кто приходили до вас, спрашивали о Пещере, но никогда — об этом конкретно. С тех пор как последняя группа искала Пещеру, прошли годы, и я считаю своим долгом, от одного ученика к другому, предупредить вас, что в пустыне есть вещи куда страшнее диких драконов. Вы потеряете нечто ценное, и это может оказаться вовсе не ваша жизнь.               Гермиона смотрит на высокого мужчину, прямо в его серьёзные глаза, которые пытаются сказать больше, чем то, что говорит он.       — Что Вы знаете об огнях?               Хаким коротко, беззвучно смеётся. Ни тени веселья в его глазах.       — Я вижу, вы говорили с горожанами. И всё же… продолжаете искать дальше?               — Нас… предупреждали об огнях, — Гермиона бросает взгляд на Малфоя. Она не может разобрать его выражение лица, скрытого в тени, но напряжённые плечи выдают, что он тоже думает о словах торговца. Ей нужно будет отвести его в сторону и спросить, что ещё тот ему сказал.               — Некоторые считают их дурным предзнаменованием. Многие видели огни в небе над пустыней перед песчаной бурей или несчастными случаями. Уже почти сто лет ходят слухи, что после их появления неизбежно приходит Смерть.               — Вы сами их видели?               — Было время в моей жизни, когда их не существовало, а потом настало время, когда они появились.               Ошеломлённая этим, Гермиона тут же пытается понять, сколько же лет мужчине, хотя на вид ему не больше пятидесяти.               Увидев её размышления, он чуть улыбается.       — Знание — это жизнь, не так ли?               — Владелец этого дневника, — медленно произносит Гермиона, мысли её вихрем проносятся в поисках связей и упущенных деталей, — вовсе не упоминал ни о светящихся в небе огнях, ни о каких-либо предупреждениях о них, когда искал Пещеру.               Хаким делает паузу и встречается с ней взглядом.               — Разве не было достаточно предупреждений о том, что Смерть близка? — Гермиона почти физически ощущает, как Малфой закатывает глаза. — Но пустыня и без того известна своей трансцендентной природой. Несколько огней в небе перед песчаной бурей, которая и так регулярно опустошает её земли, — это наименьшая из забот для тех, кто решает там оставаться.               Гермиона кивает, чувствуя, как упускает что-то невероятно важное, что находится прямо перед её глазами.       — Мы будем иметь это в виду. Спасибо.               Хаким колеблется, будто хочет сказать что-то ещё, но передумывает и принимается за оформление покупки. Гермиона уже роется в поисках монет, когда Малфой кладёт деньги на стол раньше её.               — Я могу заплатить, — говорит она.               — Я плачу за всё, Грейнджер, — протягивает Малфой лениво. Гермиона думает, не поспорить ли с ним, но сдаётся, понимая, что он прав. Вместо этого, Гермиона размышляет, пока Хаким упаковывает книги. Так много новых переменных добавилось, и она никак не может понять, почему ничего из того, что они сегодня узнали, не упоминалось раньше — ни Аминой, ни Сафией, ни в каких-либо записях экспедиций. Возможно, стоит расспросить людей в городе, но реакция торговца может отражать общее мнение всех жителей. К тому же, Амина ясно дала понять, что нельзя распространяться о том, что они ищут Пещеру, а это значит, что Гермионе придётся снова вернуться к записям, взглянув на них, возможно, под новым углом.               Хаким протягивает ей пакет, и Гермиона берёт книги, рассеянно пробормотав «спасибо».               — Что тебе сказали его демоны?               Взгляд Гермионы мгновенно обращается к Хакиму. Помутневшие тёмные глаза, окаймлённые странным золотистым оттенком, смотрят прямо на неё.               Воздух застывает, волосы на затылке встают дыбом от резкой перемены в атмосфере. Сердце колотится в груди, а предплечье внезапно начинает зудеть и гореть.               Почему ты прячешься, если твои демоны — те же?               Наверняка она ослышалась. Гермиона пытается сделать шаг назад, но её останавливает крепкая хватка на книгах. Она снова тянет пакет к себе, но Хаким не отпускает. Вместо этого он лишь продолжает смотреть на неё не мигая, с бесстрастным выражением и с каким-то ожиданием на лице, будто ждёт её ответа.               Гермиона не в силах пошевелиться: кости словно сжаты в тисках, дыхание застряло в горле.               — Грейнджер.               Гермиона вздрагивает и поворачивает голову к Малфою.               Малфой делает шаг к ней, нахмурив брови.       — Он спросил, не нужно ли тебе ещё что-нибудь.               Гермиона снова смотрит на Хакима, широко раскрыв глаза. Исчезли золотистые глаза и безучастное лицо. Вместо этого Хаким поднимает бровь, внимательно изучая её лицо.               — Нет, простите, — она прочищает горло. — Больше ничего. Спасибо за помощь.               Гермиона забирает книги, засовывает их в сумку и торопливо выходит из лавки.               Снаружи Малфой не медлит с вопросом:       — Что случилось?               Гермиона качает головой, сжимая ладонью левое предплечье от знакомого тревожного ощущения. Глаза Малфоя сужаются, задерживаясь на её руке, а затем снова поднимаются к её лицу с немым вопросом. Гермиона тут же опускает руку.               — Грейнджер. — Голос Малфоя звучит низко, растягивая её имя в предупреждении, заставляя её взглянуть на него.               Гермиона вздыхает, вновь машинально почесав руку, и даже не уверена, поняла ли она, что именно увидела или услышала, чтобы рассказать ему…               Воздух взрывается грохотом, и земля содрогается от внезапной силы. Малфой накрывает Гермиону рукой, прижимая к себе, но она поднимает голову как раз вовремя, чтобы увидеть огромное существо, которое парит в небе, широко расправив крылья так, что они заслоняют солнце. Гермиона отталкивает Малфоя и разворачивается к нему лицом.               — Драконы.