Глава 16

      Мир осудит нас за выборы, которые мы сделаем. Но ради тебя я охотно выпью этот нектар и навеки буду проклята.               — Сафия аль-Джабар, 1915       Гулко звучат шаги, пока Гермиона бежит, не отрывая глаз от летящего впереди дракона. Сердце колотится в груди, словно испуганная птица, бьющаяся в клетке. Следом за ней бежит Малфой. Тот факт, что он не окликает её, не пытается остановить или хотя бы спросить, что она делает, заставляет её где-то на задворках сознания задуматься о том, насколько далеко она сможет зайти с ним без сопротивления. Впрочем, сама Гермиона тоже не знает, что делает, ведь догнать дракона ей всё равно не по силам.               Всё, что ей ясно, это то, что здесь есть драконы, и она должна понять, почему.               Они вместе петляют по улицам, всё дальше уходя от города и толпы, пока не оказываются на окраине. Здесь тропинки у́же, и Гермионе приходится несколько раз менять направление, когда они попадают в тупики. В какой-то момент она теряет дракона из виду и останавливается, не понимая, куда идти, и задаётся вопросом, зачем она вообще гонится за этими существами. Но вдруг земля сотрясается, и воздух снова взрывается — над ними пролетает ещё один дракон, на этот раз поменьше.               И снова Гермиона бежит, слепо мчась по переулкам, пригибаясь, проскальзывая мимо открытых дверей и тележек с фруктами.               Дракон выводит их на открытое поле. Гермиона и Малфой резко останавливаются, где впереди, возле лагеря, отдыхает пятеро драконов.               — Что это? — выдыхает Гермиона, опускаясь на колени и пытаясь перевести дыхание.               — Похоже на заповедник, — отвечает Малфой, подходя сзади и указывая на вывеску возле одного из больших шатров. Капля пота на его виске — единственный признак дискомфорта на его лице после бега. — «Североафриканский заповедник драконов», — переводит он, прищурившись, чтобы разобрать арабскую надпись.               Они приближаются к краю лагеря, где группа волшебников окружила небольшого дракона, которого Гермиона узнаёт как второго из тех, что они видели в небе. С дракона спрыгивает мужчина, с глухим стуком приземляясь на землю и поднимая облако пыли. Он снимает капюшон и проводит рукой по своим рыжим волосам, достигающих плеч. На мгновение Гермиону охватывает паника: ей кажется, что это Чарли. В голове начинают бешено крутиться мысли, пытаясь придумать какое-то объяснение. Но когда он поворачивается полностью, Гермиона понимает, что это другой человек, и старается не зацикливаться на том огромном облегчении, которое испытала.               Всадник подходит, кивая им в знак приветствия. Оказываясь ближе, он кричит:       — Драконы привели вас сюда?               — Мы были в городе и увидели их, — объясняет Гермиона, выпрямляясь. Она всё ещё не может поверить, что здесь есть настоящие, живые драконы. Волшебники в светлых мантиях снуют по лагерю, выкрикивая распоряжения, занимаясь делами вокруг животных. Малфой колеблется, предпочитая держаться позади, в то время как Гермиона подходит ближе, чтобы получше рассмотреть дракона, с которого мужчина только что спустился.               — Они часто привлекают людей! Жители города уже привыкли к пролетающим драконам! Но почти всегда находятся неожиданные путешественники, приходящие посмотреть, что происходит!               Зверь издаёт глубокий фыркающий звук, уткнув морду в крыло, пока трое молодых волшебников подходят с верёвками. Двое из них машут палочками вокруг крыльев дракона, чтобы осторожно связать его, а третий выставляет вперёд вёдро, полное сырого мяса. Когда двое с верёвками пытаются сдвинуть дракона, тот сопротивляется с выражением, ясно показывающим, что не сдвинется с места, пока не получит ещё кусок мяса. Два куска побеждают, прежде чем дракон, наконец, решает последовать за ними.               — Меня зовут Заим Нефрит! — кричит всадник, оборачиваясь к Гермионе и Малфою. Он замечает гримасу Малфоя и неловко улыбается, значительно понижая голос: — Простите! Всё время забываю, что на земле куда тише. Плохая привычка. Что привело вас в Сахрит?               — Мы проезжаем мимо по пути в пустыню, — отвечает Малфой, протягивая руку Заиму для рукопожатия. — Что вы делаете с драконами?               — Эта партия драконов была привезена сегодня утром с алжирской границы, — объясняет Заим. Он жестом приглашает Малфоя и Гермиону подойти ближе к драконам. — Мы надеемся их реабилитировать, а через несколько дней снова отпустить в пустыню.               — Что с ними случилось? — спрашивает Гермиона, разглядывая двух крупных драконов. Несмотря на жару, они дрожат и жмутся друг к другу. Их хвосты обвиваются вокруг массивных тел, уменьшая их в размерах. Драконы медленно моргают в их сторону, глаза тусклые, их веки полуприкрыты, и потом отворачиваются, тяжело опуская головы. Даже на расстоянии и с её ограниченным опытом Гермиона понимает, что с их поведением что-то не так.               — Жертвы испанского браконьерства, к сожалению, — мрачно говорит Заим. — Самец сахарского огнеспинного дракона в последние годы стал мишенью: их панцири добывают, а потом самих бросают умирать. При измельчении панциря получается жидкость с наркотическими свойствами. Эти драконы здесь — самки погибших. Мы нашли их в Алжире, где находится сестринский заповедник САЗД, занимающийся их восстановлением. Когда они снова оказываются способны летать, мы возвращаем их в регион, ближайший к их естественной среде. Эта группа, которую мы привезли, родом из марокканской части пустыни Сахара.               У Гермионы сжимается сердце от боли, когда она встречает взгляд тёмных, ртутных глаз дракона, который тяжело фыркает в её сторону, а затем прячет морду под крылом, будто испугавшись собственного звука.               — Они выглядят такими отчаявшимися, — шепчет Гермиона.               Заим кивает, разглядывая драконов.       — Они выбирают пару на всю жизнь. И когда один умирает, другой впадает в такое отчаяние, что больше не может летать. Горе от потери партнёра может оказаться смертельным — они перестают есть, двигаться и вообще делать что-либо необходимое для жизни. Со временем их тела могут настолько ослабнуть, что реабилитация уже будет невозможна. Цель САЗД в том, чтобы вернуть самок драконов в стабильное, сознательное состояние. Мы учим их снова летать, снова ощущать ветер, чтобы у них появилась надежда жить, даже без своих спутников. В конце концов, это всё, чего мы можем от них просить.               — Сколько вам удалось реабилитировать? — спрашивает Малфой. Глаза Гермионы пробегают по двум унылым драконам, пока не останавливаются на том, что стоит чуть поодаль.               — К сожалению, меньше дюжины. И лишь малая часть из тех, кого мы приняли за все эти годы, родом из Марокко. Те пятеро, которых мы привезли вчера, считались готовыми после шестнадцати месяцев реабилитации, но, как видите, эти двое снова впали в то же уныние, в каком мы их и нашли. С другой стороны, дракон, на котором я летел, Арья, уже завтра готова к отправке. Я почувствовал в ней перемену во время сегодняшнего полёта. Я не ощущаю утраты, когда думаю, что она улетит, понимаете. Потому что дракон, с которым однажды установилась связь, остаётся связанным с тобой навсегда. Я снова найду её, или она найдёт меня.               Малфой задаёт ещё один вопрос, а Гермиона тем временем невольно тянется взглядом к третьему дракону, что привлёк её внимание. Этот дракон, куда меньше остальных, следит за каждым её шагом — тёмные бусинки глаз настороженно отмечают её каждое нерешительное движение. Зверь лениво моргает, но в его взгляде сверкает та острота, которой так не хватает двум другим, и она вспыхивает ярче, когда Гермиона делает к нему шаг.               — Привет, — мягко шепчет Гермиона.               Дракон склоняет голову набок, будто с любопытством, услышав её голос, и тихо фыркает. На таком расстоянии Гермиона может рассмотреть чёрную кожу дракона — мягкую, несмотря на морщинки и трещинки, с бледно-серыми вкраплениями, создающими иллюзию ночного неба. Тусклые оранжевые чешуйки разных оттенков и изрезанные шрамами, рассыпаны по спине, напоминая о её имени. Гермиона делает ещё один шаг ближе, понимая, что, возможно, заходит слишком далеко, но не в силах сделать иначе. Она медленно поднимает руку и замирает на полпути, когда раздвоенный хвост дракона резко ударяет по земле. Её сердце учащённо бьётся, а по спине будто стекает холодный кубик льда.               И всё же рука не опускается.       — Меня зовут Гермиона, — шепчет она, стараясь выровнять дрожащее дыхание, чтобы не напугать лишним шумом или движением. Дракон моргает и тянет голову ближе к её ладони. Настолько близко, что, встав на носки, Гермиона может коснуться кончика морды. Она остро ощущает приближающиеся шаги, остановившиеся прямо позади неё.               — Мне жаль, — произносит Гермиона сдавленно, и живот сводит от боли при воспоминании о том, что сказал Заим о том, как драконы остаются в одиночестве без пары. — Мне жаль, что ты его потеряла.               Возможно, дракон понял её слова, а может, просто услышал в голосе Гермионы искреннюю печаль о жадности мира, не желающего учиться, потому что он издаёт низкий, мучительный звук, будто вырвавшийся из самой глубины его существа. А затем, с новым фырканьем и не дав Гермионе осознать происходящее, дракон склоняет свою величественную голову под её протянутую ладонь.               Позади раздаётся резкий вздох, но Гермиона не смеет пошевелиться. Даже не дышит. Она заворожена неожиданным теплом, исходящим от толстой шкуры, и тяжёлым весом морды, оказавшейся в её руках. Когда дракон не делает больше никаких других движений, Гермиона выдыхает.               — Блестяще, — восхищённо выдыхает Заим, подходя и вставая рядом с Гермионой. — Просто блестяще.               — Как её зовут?               — Лейла. В честь самой ночи, которой она является, — отвечает он. — Должен заметить, что она редко кому доверяет. На самом деле, эти драконы настолько недоверчивы к большинству людей, что лишь немногим позволено подняться с ними в полёт. Лейла же разрешила прикоснуться к себе только одному человеку, и это был я. И поверь мне, это произошло далеко не через несколько минут после знакомства.               Гермиона скользит рукой от морды к заострённым гребням вдоль хребта. Лейла закрывает глаза.       — Она прекрасна.               Гермиона оглядывается в поисках Малфоя. Не обнаружив его рядом, оборачивается через плечо. Малфой стоит позади, подальше от досягаемости дракона, сжимая палочку в руке. Его взгляд прикован к ладони Гермионы, глаза сузились, внимательно следя за драконом, словно ожидая от него подвоха.               — Малфой, — зовёт Гермиона. Она замечает напряжённость его фигуры. Его взгляд нехотя отрывается от дракона. — Разве ты не хочешь подойти и посмотреть на неё?               Он решительно трясёт головой.       — Мне и здесь хорошо. На самом деле, я думаю, нам пора уходить, Грейнджер. Ты ведь хотела апельсинов, верно? Нужно успеть до закрытия рынка.               — Малфой, — мягко упрекает Гермиона. — Ты не можешь бояться драконов. Это космически недопустимо.               — Я не боюсь. — Он бросает на неё сердитый взгляд, но тут его плечи едва заметно вздрагивают, когда Лейла фыркает под рукой Гермионы. Его глаза слегка расширяются, и пальцы крепче сжимают палочку.               Гермиона прикусывает щёку, чтобы не рассмеяться.       — Обещаю, она не причинит тебе вреда. — Она оборачивается к Заиму. — Лейла ведь не причинит ему вреда, правда?               — Сложно сказать, — задумчиво отвечает Заим, улавливая игривый блеск в глазах Гермионы. — Она явно расположена к тебе, так что если ты останешься рядом, возможно, Лейла не нападёт. В моей практике было лишь несколько случаев нападений на мужчин. Но раз ты здесь, думаю, всё будет в порядке.               Гермиона согласно кивает.       — Думаю, я справлюсь, если что-то случится. Это ведь не первый мой раз, знаешь ли. С драконом. По моему скромному мнению, у меня с драконами особая, давняя связь. А сколько раз тебе доводилось встречаться с драконами, Малфой?               — Да чтоб тебя, — бурчит Малфой и направляется к ней. Он снова сердито смотрит на неё, но, встав рядом с Гермионой, чуть заметно колеблется, и злости в этом взгляде уже нет. Лейла рычит, её глаза подозрительно щурятся на Малфоя. Тот резко отшатывается и бросает на Гермиону взгляд, который говорит: видишь?!               — Вот так, — говорит Гермиона и тянется к его руке, зная, что сам Малфой не решится. Его взгляд падает на их переплетённые пальцы, задерживаясь на них, а потом поднимается снова к ней. Когда он понимает, что Гермиона собирается сделать, Малфой пытается выдернуть руку, но Гермиона держит крепко, сжимая его пальцы своими.               — Грейнджер, что…               — Доверься мне, — шепчет она. Достаточно тихо, чтобы услышал только он.               Он смотрит и смотрит, и Гермиона надеется, что он понимает всю важность слов, которые она пытается до него донести. Понимает, что она не относится к этому легкомысленно — к этой просьбе, которую, пожалуй, труднее принять, чем всё остальное, о чём она могла бы просить. Кажется, он перестал дышать, если судить по неподвижности его тела, или, может быть, он просто готовится оттолкнуть её в любую секунду — к чёрту доверие, к чёрту дракона — и сбежать. Но Гермиона удерживает его взгляд и ждёт, ослабляя на нём хватку на случай, если он захочет полностью вырваться. Несколько секунд тянутся, и тогда Малфой шумно сглатывает и слегка кивает. Едва заметный наклон головы, предназначенный только для неё. Он выдыхает коротко, и Гермиона почти физически ощущает, как часть его паники рассеивается.               Малфой перестаёт сопротивляться.               Гермиона перемещает руку, отпуская его пальцы так, чтобы её ладонь легла на тыльную сторону его руки. Она сжимает его руку один раз, предупреждая, и затем ведёт их ладони вместе к морде Лейлы. Из пасти дракона вырывается низкое рычание, и Малфой напрягается под её рукой. Гермиона снова останавливается на полпути, обе их руки вытянуты, и ждёт.               Лейла не отстраняется от Малфоя — её жидкие глаза сужаются в узкие щёлки.               Но рычание переходит в низкий рокот, когда вторая рука Гермионы осторожно поднимается, чтобы коснуться её с другой стороны.               — Его зовут Драко.               Глаза Малфоя мгновенно поднимаются к ней — так резко, что Гермиона почти ощущает их жар у себя на щеке. Но она не отводит глаз от Лейлы. Огромный зверь поворачивает голову в её сторону.               Имя кажется странным на её языке — непривычные слоги спотыкаются, сбиваются в неровный ритм, прежде чем сорваться с губ. Непривычное теперь вслух, думает Гермиона, но никогда прежде в её мыслях.               — Он не причинит тебе вреда.               И это самое лёгкое, что Гермиона могла сказать.               Глаза Лейлы расширяются, вновь обретая живую выразительность. Она фыркает и медленно склоняет голову под руку Малфоя. Гермиона косится на него, и Малфой выглядит так, будто его вот-вот стошнит, но всё же с огромным усилием воли делает выдох.               — Всё в порядке, Малфой? — тихо шепчет Гермиона спустя несколько секунд, когда становится ясно, что Лейла не собирается на него наброситься.               Он кивает медленным, коротким движением головы, словно опасаясь, что резкость может спугнуть дракона.               Гермиона осторожно ведёт его руку вниз по гребню Лейлы и постепенно убирает свою ладонь, отдавая ему полный контроль.               — Она уже летала сегодня? — спрашивает Гермиона у Заима. Она не может сдержать улыбку, когда Малфой делает робкий шаг ближе, а хвост Лейлы обвивается вокруг его ног.               — Мы скоро её увезём. Завтра у неё последний полёт, а послезавтра мы выпустим её на волю.               Хотя им всё равно предстояло уехать этой ночью, Гермиона чувствует тяжесть в груди от того, как мало времени им позволено провести с драконами.               — О, понимаю, — произносит она и проводит рукой по длинной шее Лайлы. Не глядя на Малфоя, Гермиона добавляет: — Пойдём, Малфой? Амина и остальные наверняка уже ищут нас.               Малфой не отвечает, хотя она чувствует на себе его взгляд. Когда он наконец заговорил, то обратился к Заиму. Они несколько минут переговариваются на арабском, и Гермиона пытается уследить за разговором, переводя взгляд с одного на другого, стоя рядом с Лейлой. Заим смеётся, а Малфой повторяет что-то, похожее на вопрос, уже более твёрдым тоном. Гермиона замечает перемену в его осанке: голова чуть наклонена, руки небрежно убраны в карманы, и он говорит так, будто точно знает, как добиться желаемого. Он выглядит неотразимо — непринуждённо или в соответствии со своим характером, как будто надел привычную, удобную мантию и точно знает, что сказать и что сделать, чтобы добиться своего.               — В чём дело? — Гермиона подходит к ним, всё ещё поглаживая Лейлу. — Малфой, по-английски.               — Твой друг спрашивает, что нужно, чтобы я позволил тебе полететь с Лейлой, — объясняет Заим, весело блеснув глазами. Гермиона с недоумением смотрит на Малфоя, но тот упорно избегает её взгляда. — Я заверил его, что нет необходимости предлагать большие суммы. Ты можешь полетать на ней, если хочешь. Потом он спросил, безопасно ли это, и мне пришлось трижды заверить его, что да. Лейла знает маршрут и сможет вернуть тебя обратно.               Гермиона ахает, сердце у неё подскакивает от одной лишь мысли.       — Но для неё это не будет тяжело?               — Не вижу проблем, — отвечает Заим. — Сахарские огнеспинные драконы обладают прекрасной памятью и отличными навигационными способностями. Запомнив вчерашний маршрут, она сможет облететь его и вернуться прямо сюда. Судя по её поведению рядом с вами, я абсолютно уверен, что с полётом не будет никаких сложностей.               Её ответ — немедленное «да». Она поворачивается к Малфою, вопросительно глядя на него.               Его брови взлетают в удивлении.       — Блять. Нет.               — Малфой…               — Грейнджер, ни за что, блять, на свете.               — Малфой, ты должен! Это будет так легко! И весело!               — Ты же даже на метле летать не умеешь! С чего ты взяла, что летать на драконе будет легко?               Он прав. Гермиона боится полётов на метле, именно поэтому ей не по душе квиддич. Неудивительно, что Малфой это знает — она достаточно опозорилась на уроках полётов в Хогвартсе, чтобы её врождённая неприязнь стала очевидной каждому.               Но это другое. Она ощущает это всем существом с той же уверенностью, что не сделает этого без него.               — У меня уже был опыт с драконами, — фыркает она. — Это совсем не то же самое, что лететь на метле…               — Да, потому что это чертовски живое существо, которое в любой момент может сбросить тебя…               — Лейла бы так не поступила, — вмешивается Заим.               — Видишь? Лейла бы так не поступила! Малфой! Я хочу, чтобы ты полетел со мной. Чего ты так боишься…               — Я на это не куплюсь, Грейнджер.               — Ладно. Но тебе же нравится летать на метле? Я думала, ты обожаешь квиддич!               — И снова: на метле гораздо больше контроля, чем на драконе. Ты лети, а я останусь здесь…               — Хорошо, тогда мы оба не пойдём.               — Не будь такой упрямой, — раздражённо говорит Малфой. — Это не имеет ко мне никакого отношения. Просто лети сама…               — Это будет не то же самое!               — То же самое? Откуда ты знаешь…               — Вот оно, Малфой, — перебивает Гермиона, глядя прямо ему в глаза. — Ты сам сказал, помнишь? Больше ничего нет. Это всё, что у нас есть. И я не сделаю этого без тебя.               Малфой выглядит так, будто жалеет, что вообще заговорил с ней об этом. Его язык упирается в щёку, но Гермиона не отводит взгляда, бросая ему вызов не опровергать собственные же слова. Невысказанные фразы летают между ними, когда Гермиона прищуривается, а Малфой вздёргивает подбородок.               Заим с нерешительностью наблюдает за ними.       — Так полетят двое или один?               Гермиона ждёт. Малфой сжимает челюсть.               И, выругавшись себе под нос, произносит:       — Двое.

***

      — Только не забывайте держаться за ремни всё время, — объясняет Заим, пока Гермиона подтягивается и садится в седло. Малфой сразу же следует за ней, перекидывая ногу и усаживается как можно дальше от неё. — Она вернёт вас прямо сюда. Это не займёт много времени.               — Есть ещё какие-нибудь советы? — спрашивает Гермиона, собирая волосы на затылке. Она закрепляет сумку и ещё раз проверяет, туго ли она привязана. Сердце так и не вернулось к нормальному ритму с того момента, как им вынесли седло, а желудок сжимается и подпрыгивает от волнения, пока адреналин разливается по венам.               Заим ухмыляется.       — Не упадите.               Лейла делает несколько шагов вперёд, хвост подрагивает, помогая удержать равновесие на задних лапах. От рывков седло качает, и Гермионе приходится вцепиться в кожаные ремни, чтобы удержаться.               Малфой говорит напряжённым голосом, стиснув зубы:       — Это безумие, Грейнджер.               — Я знаю. — Руки дрожат от напряжения, и Гермиона даже представить не может, с какой силой придётся держаться, когда они поднимутся в воздух. — Я знаю.               — Готовы? — кричит Заим, отходя далеко назад вместе с другими волшебниками.               — Сколько раз ты вообще летала на драконе? — голос Малфоя слышится уже ближе.               В тот же миг крылья расправляются, раскинувшись широко по сторонам. Лейла резко вздрагивает и издаёт низкое рычание.               — Один раз, — выдыхает Гермиона.               — Что? — вскрикивает он. — Один? Грейнджер, какого хрена…               Лейла взмывает в небо.               Гермиона тут же скользит назад в седле, бесполезно сжимая ремни, и врезается в грудь Малфоя. Он хрипит от удара, и Гермиона пытается извиниться, но слова уносит ветер. Руки Малфоя рефлекторно обхватывают её талию, и Гермионе кажется, он что-то кричит, но Лейла выпускает такой оглушительный крик, что у Гермионы дрожат кости, а слова Малфоя тонут в этом звуке.               Пока Лейла продолжает набирать высоту, Гермиона осмеливается взглянуть вниз. Она различает Заима и остальных драконов, а когда Лейла увеличивает скорость, Гермионе открывается целая панорама города, окружённого лесами. Толпы людей внизу становятся крошечными, словно колонии муравьёв, пока и вовсе не исчезают из виду.               — Если я умру, Грейнджер, — шипит Малфой у неё над ухом.               — Я умру вместе с тобой, Малфой, — заканчивает Гермиона, перекрикивая ветер. Она не уверена, достаточно ли громко сказала. — Просто держись, ладно?               Видимо, Малфой услышал, потому что его руки крепче обхватили её за плечи. Его ладони скользнули к её рукам и вцепились в кожаные ремни, а Гермиона прижалась к ровной, крепкой плоскости его тела.               Безо всякого предупреждения Лейла меняет курс. Мир переворачивается и наклоняется, когда она разворачивается против ветра и резко падает вниз.               Мир превращается в размытое пятно, деревья и скалы сливаются в единую линию, пока они несутся во тьму. Гермиона пытается поддаться движению, но скорость полёта не даёт сделать её телу ничего, кроме как дрожать.               Кто-то кричит, или это ветер рвёт её уши — в любом случае, в голове Гермионы только одна мысль: я умру, я умру, я умру.               И ей кажется, что гулкий барабан, бьющийся под ней, — это великое сердце вновь родившегося зверя.               Бам! — рычит кровь Лейлы. Бам, бам!               Смерть! — кричит в ответ сердце Гермионы. Смерть! Смерть!               Когда становится ясно, что Лейла не собирается отклоняться от острых скал, Малфой бесполезно дёргает за ремни, пытаясь заставить её свернуть прочь от явной смерти. Но ремни почти не поддаются, и Гермиона зажмуривается, сдерживая крик, а Малфой громко ругается.               И как раз в тот момент, когда кажется, что конец неизбежен, Лейла стремительно поворачивается и взмывает вверх, громко взмахивая крыльям, пока она, наконец, не выходит в ровный полёт. Скорость, к счастью, снижается, и Гермиона наконец выпускает задержанный вдох.               Город остаётся позади, а Лейла парит над верхушками деревьев, поднимая в воздух стаи птиц, которые некоторое время летят рядом, прежде чем разлететься. Руки Малфоя всё ещё крепко обхватывают её за талию, но Гермионе это не мешает. Она слишком потрясена, слишком заворожена тем, что видит. Гермиона наклоняется в сторону, заглядывая вниз как раз в тот миг, когда они пролетают над двумя машинами. Слишком маленькая фигура, чтобы её разглядеть, машет им рукой.               Вскоре исчезают и деревья, и они уже пролетают над пиками Атласских гор. Здесь воздух холоднее, и, выдыхая, Гермиона видит перед собой облачко пара. Ветер, словно чья-то ладонь, поднимает их легко, как дуновение, играющее с одуванчиком.               И вот они уже над всем миром, где мифы о горах Атласа рождают бури, подобные легендам и вековым сказаниям. Эти Атласские горы, гордые и высокие, что стали свидетелями становления величия и сохранили предания в веках, теперь тоже видят её.               Я здесь, — говорит им Гермиона.               Да, — отвечают они, — вот ты где.               Малфой тяжело дышит за её спиной, и это единственное подтверждение, что с ним всё в порядке. Гермиона надеется, что его глаза открыты, потому что когда горы и зубчатые скалы уступают место индиговому океану, у неё перехватывает дыхание.               Мир замирает, даже когда Лейла снова начинает падать. Впереди океан встречается с бесконечным небом. Внизу вода колышется от потоков воздуха, создаваемого крыльями Лейлы, и громкий рёв волн смешивается с воем ветра.               Они летят прямо над поверхностью воды. И именно здесь, на стыке двух стихий, Гермиона ощущает себя. Они скользят почти по поверхности, и когти Лейлы едва касаются воды. Она парит достаточно близко, чтобы они тоже могли коснуться воды, если захотят.               Малфой, должно быть, понимает это, потому что ослабляет одну руку, оставляя другую крепко обнимать Гермиону, и тянется к воде внизу. Его пальцы скользят по поверхности воды, и брызги разлетаются по руке, заливая рубашку. Малфой бросает на Гермиону взгляд, и, если бы она не была уже так потрясена всем происходящим, его взгляд и яркая улыбка, медленно расцветающая на лице, были бы достаточны, чтобы лишить её дара речи.               Когда Лейла взмахивает крыльями, Малфой снова возвращается к Гермионе.               Вместо того чтобы вновь обхватить её, он тянется к её рукам и медленно вытягивает их вперёд. Гермиона задыхается, пытаясь вернуть руки обратно к себе, но Малфой сопротивляется и ждёт. Оборачиваясь через плечо, Гермиона встречается с ним взглядом в паническом вопросе.               — Доверься мне, — шепчет он. А может, и кричит.               Доверься мне.               Доверься Малфою.               Это оказывается не таким трудным решением, как он, возможно, думает.               Гермиона кивает.               Малфой не отводит взгляда, когда медленно, мышца за мышцей, вытягивает их руки в стороны.               Их руки слегка колеблются в сильных потоках ветра. Ладони Малфоя скользят от её запястий и оказываются с тыльной стороны её ладоней, а их пальцы переплетаются. Руки Гермионы, и без того крепко сжимающие Малфоя, сжимаются ещё сильнее, почти болезненно, но ей всё равно. Взгляд Малфоя опускается к её губам, а потом вновь поднимается к её глазам.               Жар Малфоя вдоль спины отражает жар дракона под ними. Они одинаковы в этом, думает Гермиона в оцепенении: Малфой и дракон. Оба живут свободой, оба властны над своим сиянием.               С комом в горле и тяжело вздымающейся грудью от каждого стремительного вдоха Гермиона ещё мгновение смотрит на него, прежде чем снова повернуться вперёд.               Вместе, как одно целое, они взмывают ввысь, и Гермиона готова расплакаться от странного чувства, разливающегося в груди и оставляющего за собой приятную дрожь. Она думает о том, как это может быть для Лейлы, — учиться летать заново, когда это так же естественно, как дышать, после такой разрушительной утраты, — утраты своего партнёра.               Учиться жить заново, когда для этого нет никаких причин.               И Гермиона понимает — она понимает это всем своим существом. И это едва не заставляет её разрыдаться.               Но вместо этого, когда Лейла выпускает ещё один победный рёв, Гермиона запрокидывает голову и тоже кричит.       

***

      Когда Лейла приземляется, вернувшись в заповедник, Гермиона и Малфой остаются на ней, не в силах пошевелиться. Не желая двигаться. Они сидят в тишине, пытаясь осознать, что только что произошло.               Наконец, когда Заим и другие волшебники подбегают, Малфой убирает руки от Гермионы и спрыгивает с дракона.               — Я… — Малфой качает головой в неверии и пытается продолжить. — Я… это было…               Гермиона, всё ещё ошеломлённая и дезориентированная, наблюдает, как полное восхищение заполняет его глаза.               — Я знаю, — шепчет она, встречаясь с его взглядом.               Малфой изучает её, и между бровями появляется лёгкая морщинка. Похоже, что он собирается что-то сказать, но вместо этого выдыхает и протягивает руки, чтобы помочь ей спуститься.               Гермиона тоже хочет сказать что-то ещё. Чувствует потребность увековечить то, что они только что пережили, но тошнота внезапно поднимается в груди, и привкус желчи щиплет горло. Знакомое ощущение, которое у неё часто бывает после аппарации, выворачивает желудок. Лейла крутила их перед приземлением, и мозг Гермионы ударился о череп, — так что она понимает, ей придётся заплатить за это.               Вдалеке ей кажется, что Амина зовёт их, но даже это может быть галлюцинацией в голове. Ладони потеют, во рту накапливается слюна, и Гермиона отстраняется от Малфоя и прыгает рядом, а не в его ожидающие объятия. Она чувствует, как кровь уходит с лица, и поднимает слабые руки, чтобы откинуть мешающие локоны.               Малфой хмурится.       — Грейнджер.               — Вот вы где, ребята! — кричит Амина, и её шаги отдаются в голове Гермионы, словно молотки. — Мы вас заждались! Представь себе моё удивление, когда я увидела тебя и Гермиону верхом на чёртовом драконе.               — Амина… — стонет Гермиона и отворачивается от обоих как раз вовремя, чтобы вырвать.               — Чёрт возьми, — бормочет Малфой. Тёплые руки скользят по её влажной шее, пока Гермиону выворачивает, и её глаза закрываются от этого успокаивающего прикосновения. Она чувствует, как её длинные волосы, которые, несомненно, распутались во время полёта, отрываются от её кожи, когда она снова сгибается.               Амина отодвигается подальше от беспорядка и приседает рядом.       — Я тоже рада тебя видеть, — подшучивает она.               Гермиона машет палочкой и все следы исчезают. Амина суёт ей в руки бутылку с водой, и та благодарно осушает её.               — Нам, пожалуй, стоит идти домой, — говорит Малфой где-то у её затылка. Амина помогает Гермионе подняться, и Малфой выпускает её волосы, отступая назад.               — Подожди, апельсины, — стонет Гермиона, морщась от кислого привкуса во рту.               — Я куплю тебе грёбаный сад, Грейнджер, — нетерпеливо огрызается Малфой. — Тебе надо домой.               Слишком уставшая, чтобы спорить, Гермиона бросает прощальный взгляд на Лейлу и позволяет Амине усадить себя в ожидающую машину. Дома она едва добирается до своей комнаты и с головокружением падает на кровать. Спустя несколько часов её будит Амина, и вместе они собирают её вещи. Сознание теперь гораздо яснее, но оно застывает, когда Гермиона наблюдает за организованным хаосом, в котором все пакуют палатки и грузят чемоданы. Сумерки постепенно поглощают дневной свет, ветер такой же прохладный, как в ночь их приезда. В горле встаёт ком, когда Гермиона понимает, насколько глубоко это место проникло в её сердце. Хотя они пробыли здесь всего несколько дней, глубина каждого мгновения изменила её невероятно.               Это должно закончиться, думает она, глядя на тропу среди деревьев, ведущую к утёсу. Всё это когда-нибудь должно закончиться.               Когда укладывают последний чемодан, Гермиона следует за Линой в машину. Она уже собирается захлопнуть дверь, когда Амина врывается в салон и кладёт пакет ей на колени.               Гермиона заглядывает внутрь и ахает, погружая руки в дюжину ярких апельсинов, сияющих в ответ. Она поднимает взгляд на Амину с улыбкой, благодаря её, но та качает головой.               — Это не я, — говорит Амина, и Гермиона хмурится, не понимая. Амина отвечает мягкой, понимающей улыбкой и уходит.               Ещё несколько секунд уходит, чтобы до Гермионы дошло, а потом голову наполняют вопросы.               Почему, хочется спросить ей. Просто… почему?               Это непостижимо, но ничто из происходящего между ней и Малфоем не имеет смысла или внятного объяснения. В голове роятся вопросы, но едва ли половина из них найдёт ответы, и ещё меньше тех, которые Малфой может дать ей напрямую.               Ошеломлённая, Гермиона не в состоянии ни сказать, ни сделать что-то, кроме как снова откинуться на сиденье и держать апельсины на коленях, словно они могут хранить секреты божественных предсказаний. Когда машины, одна за другой, выезжают в лес, деревья шелестят, махая ветвями, океан напевает прощальный гимн, и Гермиона отделяет дольку апельсина.               Поездка в пустыню долгая и занимает большую часть ночи. Сгущающаяся тьма за окном скрывает перемену пейзажа, когда они покидают Сахрит. Решив не останавливаться, они едут без перерыва, и Гермиона большую часть дороги спит, положив голову на плечо Лины.               К часу ночи они оказываются глубоко в пустыне, и группа останавливается на ночлег. В темноте трудно что-то рассмотреть, кроме нависающих теней песчаных дюн, хотя луна светит достаточно ярко, чтобы различить фигуры перед собой. Лагерь охватывает холод, и костёр разжигают лишь на время, чтобы согреться, пока все готовятся устроиться до утра. Уставшая и с тяжёлыми ото сна глазами, Гермиона механически помогает другим ставить палатки. Когда доходит очередь до её собственной, она так вымотана, что Амина и Лина берут это на себя. Через час костёр затухает, а голоса переходят в приглушённый шёпот.               Когда больше не остаётся дел, Гермиона поворачивается к своей палатке, но Лина подходит сзади и берёт её за плечи.               — Посмотри наверх, — шепчет она.               Гермиона поднимает голову и ахает от увиденного.               Вся чернота ночного неба насыщена кристальными точками звёзд, уходящих в бесконечность. Неделимые, мерцающие и сверкающие, они окружают бледный полумесяц, словно путеводные фонари. Теперь полностью проснувшись, Гермиона не знает, куда смотреть и на чём задержать взгляд.               Она сразу начинает искать глазами по всему лагерю. Малфой опускает взгляд с неба и встречается с её глазами в тот же момент, когда она находит его. Между ними разгорается костёр, прохладный ветер проносится между палатками, бросая танцующие тени на его лицо. Холодные глаза Малфоя горят в огне, и он тоже не отводит взгляд.               Сердце Гермионы поёт, пускает корни и вьётся лианами, и она не может не улыбнуться ему. Она замечает тот самый миг, когда выражение его лица ломается в чистое смятение. С приоткрытыми губами и выпрямленными плечами, его глаза расширяются, словно его ударили, и он несколько раз моргает, пытаясь понять то, что видит, но безуспешно. Улыбка Гермионы становится ещё шире, и она вновь поднимает взгляд к небу.               Гермиона думает о том, как однажды луна уйдёт в небытие, как пожары и ураганы опустошат мир, и в конце света она окажется далеко от Малфоя, замёрзшая до самой души. Она думает также о том, что через семьдесят лет, когда будет лежать в постели, старая, лишённая памяти, забытая так же, как были забыты другие, всё будет в порядке. Всё будет в порядке, потому что у неё останется этот единственный момент.               Момент, среди всех других утраченный и обретённых моментов, с Малфоем.               Здесь, за тысячи миль от дома, с полным сердцем под звёздным небом.        

***

      Это словно пройти через знакомую дверь и очутиться на совершенно другой планете. Гермиона думала, что уже видела всё — океан, драконов и горы, прячущиеся среди лесов.               Но ничто не могло подготовить её к пустыне.               Песчаные дюны, величиной с горы, колышутся и переливаются в сухом дыхании пустыни, пока полуденное солнце — пылающий золотой диск — покоится среди чистого неба. Но даже за кажущейся простотой этого продуваемого ветрами края Гермиона ощущает шёпот жизни. Жизни, которая когда-то была здесь и, возможно, будет найдена снова, если они двигаются по верному пути.               В палатке собирается вся группа, чтобы наметить дальнейший маршрут и разработать план, поскольку теперь до конца путешествия остаётся меньше двух недель.               Всё утро Гермиона провела в своей палатке, перелистывая дневник Сафии. Как и ожидалось, никаких упоминаний об огнях в небе в нём не оказалось. Она рассказала группе всё, что они узнали от Хакима и из книг, купленных в книжной лавке. Сегодня Гермиона собиралась погрузиться в них и попытаться расшифровать руны в дневнике Сафии. Она также упомянула Амине о тех огнях в небе, о которых их предупреждали, но Амина лишь пожала плечами.       — Я слышала о них, — говорит она, разглаживая складку на карте. — Моя двоюродная бабушка рассказывала нам истории о пустыне. Огни в них упоминались мельком, но я никогда не воспринимала их иначе, чем просто сказки. Не думаю даже, что у бабушки было какое-то собственное мнение, так как в городе об этом говорили, и она просто пересказывала услышанное.               — Те двое, которых мы встретили в городе, говорили об этом так, будто за этим есть нечто большее, — заметила Гермиона. — Что-то, чего нам стоит бояться.               — В пустыне есть много вещей, которых стоит бояться, — вздохнула Амина. — Мы будем осторожны, но я всё же думаю, что это не более, чем миф.               — Пещера тоже миф, и вот мы слепо гоняемся за ней. Почему к огням нужно относиться иначе? — невозмутимо возразил Малфой.               Гермиона поднимает глаза на звук его голоса, удивлённая, как обычно, всякий раз, когда он говорит. Сегодня Малфой не произнёс в её сторону ни слова и даже не взглянул на неё. Она думала, что, может быть, после полёта на драконе у них появятся темы для разговора или, по крайней мере, они будут достаточно вежливы друг с другом, чтобы завести беседу хоть о чём-то. Раньше Гермиона бы провела всё утро, пытаясь понять, что могло вызвать между ними эту дистанцию. Но теперь она понимает, что какова бы ни была его причина, долго это не продлится, а если и затянется, то для неё всё равно это никогда не станет достаточной причиной. Или, по крайней мере, так она себе говорит.               Гермиона прищуривается, зная, что он прекрасно понимает направление её взгляда, когда его челюсть напрягается.               Амина проводит рукой по своим чёрным, как воронье крыло, волосам.               — Потому что мы следуем записям экспедиции Сафии, — говорит она, — и, судя по словам Гермионы, Сафия никаких огней не видела. Мы будем считать их важными, но не препятствующими. Я даже не уверена, что именно нам нужно искать. Вспышки? Кольца? Мы должны оставаться сосредоточенными на маршрутах, по которым идём, чтобы не сбиться. Боюсь, у нас нет права на ошибку, если мы хотим вернуться домой вовремя.               Все собравшиеся бормочут слова согласия и начинают расходиться.               Амина берёт первую книгу из стопки, поворачивает, чтобы глянуть на корешок с названием, и протягивает её Гермионе. Это книга по основам рун, упомянутых в дневнике Сафии, — «Словарь заклинателя об основах древнеегипетских рун». Остальные книги в стопке посвящены дополнительной информации о Пещере и текстам пирамид.               — Это так захватывающе, правда? Почти как в старые времена, — Амина раскрывает рот от удивления, когда Гермиона вытаскивает ещё две книги из своей сумки. — Гермиона, здесь девять книг!               Гермиона хмурится, глядя на коллекцию.       — Мало, да?               — Мы никогда не справимся, если будем работать только вдвоём, — Амина оглядывает лагерь, пока взгляд не останавливается на фигуре по другую сторону палатки. — Драко! Драко, подойди сюда, пожалуйста!               Гермиона поднимает глаза от книги в руках как раз в тот момент, когда Малфой перестаёт писать в своём блокноте. Крайне неохотно он поднимается с места и направляется к ним.               — Занят чем-то важным? — невинно спрашивает Амина.               Малфой чешет висок, всё ещё тщательно избегая смотреть на Гермиону.       — Не особо, но я как раз собирался…               Амина с силой всовывает одну из книг ему в руки.       — Отлично! Будь лапочкой, помоги Гермионе, ладно? У нас девять книг и катастрофически мало времени.               Малфой колеблется, но, когда Амина добавляет ещё одну книгу к той, что уже у него в руках, он сдержанно опускается на стул напротив Гермионы.               Гермиона наблюдает, как он раскрывает книгу на случайной странице. Его губы сжимаются в тонкую линию, морщина между бровями углубляется, но Малфой так и не поднимает на неё взгляд. Гермиона проводит языком по передним зубам и возвращается к своей книге. Амина устраивается рядом, вытаскивая том о текстах пирамид.               Гермиона пробегает глазами по странице, но ничего не улавливает. Впервые её мысли заняты чем-то другим, а не чтением. Она поднимает взгляд от книги в сторону Малфоя. Потом прочищает горло.               Его брови разглаживаются, и хотя он выглядит так, словно погружён в глубокие раздумья, Гермиона прекрасно знает, что это не так. Даже склонив голову над книгой, она видит, что глаза его застыли где-то посередине страницы. Он шумно выдыхает носом — нетерпеливый звук, напоминающий протест против того, к чему его вынудили. На этот раз Амина поднимает глаза, её взгляд перемещается с Малфоя на Гермиону, но, когда никто ничего не говорит, она возвращается к чтению.               Гермиона откладывает свою книгу в сторону и тянется к дневнику Сафии. Она смотрит в его содержимое ровно десять секунд, прежде чем снова перевести взгляд на Малфоя. Несмотря на все попытки убедить себя, что она больше не пытается понять Малфоя, мысли неизменно вращаются вокруг него. Это переключение внимания происходит столь же естественно, как потянуться за стаканом воды, и она ничего не может с этим поделать, что бы там себе не говорила. Правда в том, что они продолжают проживать важные моменты, моменты, которые необратимо изменили её, а потом никак это не обсуждают. Они идут дальше, делая вид, будто ничего не произошло, а Гермионе нестерпимо хочется усадить его и вытащить из него всё, что он думает.               Потом она задумывается, почему Малфой не смотрит на неё и почему его настроение меняется, как времена года — предсказуемые в своей цикличности, но всё равно удивляют, когда падает первый осенний лист. Гермиона задаётся вопросом, позволил бы он ей подстричь его, ведь пряди возле ушей завиваются иначе, чем в прошлый раз, когда она на них смотрела, и она почти уверена, что у неё бы получилось отлично, если бы она как следует изучила технику стрижки. Она также задумывается, думает ли он о её волосах, ведь его лицо стало для неё настолько знакомым, что это почти тревожно — она уже может мысленно копировать его выражения или представить точные переплетения его ресниц за закрытыми глазами.               Малфой проводит ладонью по странице, которую якобы читает, и резко поднимает взгляд на Гермиону.               Он прищуривается обвиняюще, будто говоря: Что?               Глаза Гермионы расширяются в невинном ответе: Я не знаю, о чём ты.               Малфой сжимает челюсть: Хватит на меня пялиться.               Гермиона ухмыляется в ответ и скрещивает руки — книги теперь почти полностью забыты: Ты первый.               Малфой сверлит её взглядом ровно пять секунд, затем закатывает глаза так театрально, словно не намерен потакать причудам Гермионы сегодня, и возвращается к своей книге. Она бы восприняла его показное раздражение всерьёз, если бы не видела, как по его шее расползается лёгкий розовый румянец. Гермиона глупо улыбается, словно только что выиграла что-то в этой игре, и уже собирается вернуться к дневнику, когда замечает, что Амина смотрит на неё.               Брови Амины взлетают вверх, её взгляд мечется от Гермионы к Малфою и обратно, прежде чем расшириться в очень недвусмысленное и намекающее выражение.               Когда Амина ухмыляется так, словно говорит: «Я знаю, что здесь происходит, и я это одобряю!», торжественная улыбка Гермионы сползает, и она поспешно опускает голову, чтобы скрыть румянец, окрасивший её щёки.               К тому моменту, как Амину зовут и она уходит, а Малфой почти сразу же встаёт и уходит следом, полдень уже переходит в день, и Гермиона так ни разу и не подняла глаз от дневника.        

***

      Позже той ночью, когда костёр уже превратился в искры, а остальные вернулись в свои палатки, Гермиона стоит у входа в палатку Малфоя.               С руками, полными книг, она переминается с ноги на ногу, глядя на серую ткань палатки и пытаясь придумать разумный способ привлечь его внимание. Малфой ушёл в палатку сразу после ужина, и Гермиона решила бы, что он спит, если бы не тусклый свет, просачивающийся сквозь швы. Она могла бы позвать его по имени, но тогда пришлось бы говорить достаточно громко, чтобы он услышал, а это наверняка разбудило бы других. И хотя Гермиона пришла к Малфою по вполне разумной причине — попросить помощи с тем, что она прочитала, — ей совсем не хотелось бы, чтобы кто-то сделал неверные выводы, увидев, как она заходит в его палатку так поздно.               Может, постучать палочкой по палатке? Тогда, возможно, рябь на материале даст ему понять, что снаружи кто-то есть. Или, может, зажечь палочку, и тогда шар света будет достаточно ярким, чтобы…               Полог палатки откидывается, и Малфой выходит в прохладу ночи. Его взгляд на секунду падает на книги, а потом поднимается к лицу Гермионы. Он скрещивает руки на груди и ждёт. На его лице нет и тени удивления.               — Я хотела тебя кое о чём спросить, — говорит она, теперь неловко ёрзая под его пронзительным взглядом. — О том, что я прочитала.         — Ладно. — Коротко. Но не совсем отталкивающе.               — Это довольно длинный вопрос, и нам придётся просмотреть книги.               — Я слушаю, Грейнджер.               Гермиона неловко перехватывает тяжёлые книги, руки немеют от их веса. Взгляд Малфоя снова падает на стопку, он тяжело выдыхает и откидывает палатку. Он придерживает полог, и Гермиона, пригибаясь под его рукой, заходит внутрь.               Это не то, чего она ожидала. Вернее, она и не знала, чего именно ожидать, ведь Гермиона никогда не думала, что окажется в его палатке, но суровость обстановки странным образом не совпадала с её представлениями о Малфое. Она думала, что здесь будет куда больше зелёного, как минимум. Его серая кровать, аккуратно заправленная, за исключением одной складки, где он, вероятно, сидел до этого, придвинута к одной из стен палатки. Кроме одинокого стула с другой стороны и тумбочки у изголовья, мебели почти не было. Чемодан стоял у кровати, а на тумбочке — лишь две книги, которые Гермиона уже видела у него в руках, создают впечатление, что Малфой ещё не распаковал свои вещи. Резкий контраст с палаткой Гермионы.               Малфой заходит следом, и полог палатки смыкается за их спинами. Он обходит её и направляется к кровати, где успевает схватить лежащую на ней книгу прежде, чем Гермиона успевает прочесть название. Малфой стоит, молча наблюдая, как Гермиона бесцеремонно осматривается вокруг.               Здесь аккуратно. Что, впрочем, неудивительно, учитывая, с какой тщательностью Малфой всегда следит за собой. К счастью, он никогда не увидит, что здесь чище, гораздо чище, чем в палатке у Гермионы.               Здесь ещё и темно. Единственный источник света — свеча у изголовья рядом с книгами. В палатке так много пустого, неиспользованного пространства, что у Гермионы прямо зудит в руках и хочется добавить хоть что-то: плед, ковёр или гирлянду из свечей, чтобы можно было хотя бы нормально видеть друг друга, не щурясь. Здесь пахнет всем, с чем Гермиона уже привыкла ассоциировать Малфоя, но медовое тепло ароматов резко контрастирует с холодностью комнаты.               Всё это должно что-то говорить о нём, ведь личные вещи всегда говорят о своих владельцах. Но обстановка такая стерильная и пустая, что единственный вывод, который можно сделать, — Малфой не любит оставлять следов.               Гермиона оглядывается и видит тени других палаток. Её собственная, прямо напротив его, стоит чуть дальше, за кострищем. Гермиона резко разворачивается и сверлит его обвинительным взглядом.               — Ты видел, как я стояла снаружи целых десять минут. — Это не вопрос.               Малфой ухмыляется, и что-то внутри расслабляется при этом.       — Я человек возможностей, Грейнджер.               Она закатывает глаза. Воздух вокруг словно замирает и становится неловким, когда они смотрят друг на друга.               Малфой откашливается:       — Твой вопрос.               — Да, мой вопрос. — Гермиона намеренно отводит взгляд в сторону от кровати. — Где я могу…               Малфой убирает свечи и книги и превращает тумбочку в стол. Удваивает стул и расставляет всё для них подальше от кровати.               Гермиона кладёт книги, садится и придвигает свечу поближе.       — На самом деле это не совсем вопрос, а скорее утверждение.               Малфой садится только спустя несколько секунд колебаний.       — Утверждение.               — Которое, я надеюсь, приведёт к обсуждению, потому что, ну, как ты знаешь, у нас остаётся мало времени, — затараторила Гермиона, вытаскивая дневник Сафии и роясь в сумке. — Мне необходимо разобраться в этом, потому что я уверена, что это имеет какое-то отношение к Пещере. Хотя, может, это всего лишь домыслы, поскольку в дневнике не говорится об этом прямо…               — Грейнджер, — перебивает Малфой. Его голос, на удивление, мягкий, не раздражённый. — Какое утверждение?               — Я разгадала руны.               Его брови взлетают вверх. Гермиона переворачивает страницу с первыми символами в дневнике и разглаживает её ладонью. Достаёт Словарь вместе с заметками, которые она сделала за целый день в палатке, и раскладывает всё на столе. Малфой наклоняется ближе, подтягивает к себе пергамент, чтобы рассмотреть, и оба делают вид, что не замечают разряда, пробежавшего между ними, когда его пальцы коснулись её.               — Ну, не прямо все руны, — поправляет Гермиона. — Но я весь день систематизировала различные символы из дневника, превращая их в осмысленные руны, сравнивая с основными символами из Словаря. Они очень похожи на иероглифы из текстов пирамид, только многие из них объединены в слова или команды.               — Команды?               Гермиона кивает. Она показывает Малфою список, который составила. На одном пергаменте указаны руны и связанные с ними команды, на другом — все руны, которые она собрала из дневника. Руны разложены на самые простые составляющие, похожие на англосаксонский алфавит.               — Вознестись. Связать. Преобразовать. Разделить. Все эти команды и другие связаны с отдельной руной, а некоторые можно комбинировать, создавая ритуальные заклинания. Но, думаю, нам понадобится та книга заклинаний, о которой упоминал Хаким, чтобы собрать руны в полноценные ритуалы. Я подозреваю, что любое плохо составленное заклинание было бы катастрофическим, учитывая, что мы имеем дело с погребальными текстами.               — Ты думаешь, она использовала руны для Пещеры?               — А зачем ещё она записывала их в дневнике? — размышляет Гермиона. — Первые упоминания появляются только после катастрофы, с которой столкнулась её команда. По нашим подсчётам, она продолжила экспедицию и нашла Пещеру, несмотря на потерю своей группы. Я думаю, она могла использовать эти руны, чтобы защитить местоположение. Или, возможно, чтобы снова отыскать Пещеру, ведь считается, что она хотела вернуться.               — Это то, что ты сделала за один день? — спрашивает Малфой, его глаза мечутся между записями и книгой.               Гермиона хмурится.       — Это не так уж и много, я знаю. Мне нужно собрать ещё больше рун, не говоря уже о том, что базовые команды слишком примитивны, чтобы быть полезными. Скорее всего, она пользовалась заклинаниями для работы с Пещерой, но без книги я могу упустить что-то важное.               — Это безумие, — тихо говорит он. Низкий тембр его голоса вибрирует в тишине палатки. Он поднимает глаза к её лицу. — То, что ты сделала это всё за один день, — чистое безумие. И ты сумасшедшая, если думаешь, что этого недостаточно.               — О. — Её голос снижается до шёпота. Это комплимент. Возможно. Гермиона неловко чешет ногу, не зная, что ответить. — Ладно.               — Я могу помочь с остальной частью перевода, — предлагает Малфой нейтрально.               Гермиона качает головой:       — С переводом я справлюсь, это не проблема. Меня больше беспокоит, как активировать руны.               — Что ты имеешь в виду?               — Должен же быть способ их активировать, не так ли? Древние Руны, которые мы изучали, не опираются на внешний источник, кроме внутренней сущности магии. — Гермиона достаёт палочку и верёвку из сумки, разрезает её пополам. Затем палочкой выводит над ней руну с командой «связать», но, как и ожидалось, ничего не происходит. — Я не думаю, что эти руны используют магию как источник активации. Но я прочла книги, и там нет упоминаний о каких-либо других требованиях. Я думала, будет полезно, если ты прочтёшь книги и попробуешь понять, что я упустила.               — Ты думаешь, я смогу найти что-то, что упустила ты?               Может, дело в ночи, а может, в том, что они сидят в его палатке, но Малфой здесь кажется куда более открытым. Его выражение лица читается легче и менее напряжённо, чем обычно за маской, и в голосе слышится явное недоверие, которое иначе Гермиона не смогла бы уловить. Он, похоже, удивлён тем, что Гермиона рассчитывает, что он найдёт что-то важное там, где она не нашла. И Гермиона сама не знает, как с этим быть.               Она пододвигает книги к нему:       — Это не повредит.               Малфой рассеянно перелистывает страницы книг, и шелест бумаги — единственный звук в палатке, кроме потрескивания свечи между ними. Другой рукой он проводит по волосам — нервный тик, который Гермиона уже заметила, — и его взгляд замирает на какой-то точке на столе. Пламя свечи превращает его стальные глаза в пепельные. Во второй раз за этот вечер воздух меняется, становясь чем-то вроде неловкости или дискомфорта — и это чувство им обоим уже знакомо, просто Гермиона больше не хочет его принимать. Малфой снова избегает её взгляда, и Гермиона догадывается, что ей стоит уйти самой, раз она уже сделала то, ради чего пришла, вместо того чтобы дождаться, когда он сам попросит её об этом.               Она заставляет себя подняться, но словно прикована к стулу. Чего-то не хватает, и Гермиона просто не готова заканчивать этот вечер. Взгляд блуждает по пустой палатке, ни на чём не задерживаясь, пока снова не останавливается на его фигуре.               — Сегодня днём, — осторожно начинает Гермиона и сразу жалеет, что осталась, когда глаза Малфоя мгновенно поднимаются на неё, словно он только что вспомнил, что она всё ещё здесь, — когда мы говорили об огнях, ты сказал что-то про то, что мы слепо следуем мифу… что ты имел в виду?               — Я думаю, это миф.               — Понятно. Что именно это значит?               — Ты спрашиваешь, считаю ли я Пещеру мифом, потому что её не существует, или мифом из-за её предполагаемых способностей?               — И то, и другое, — отвечает Гермиона после секунды раздумья.               — Я думаю, что Пещера существует, но то, что ей приписывают, — миф. — Гермионе не нравится его ответ, и выражение его лица ясно показывает, что он не ожидал такой реакции. — То, что думаю я, не должно менять твои убеждения, Грейнджер.               Губы Гермионы кривятся.       — Значит, ты не веришь в просветление?               — Я верю в полярность. Жизнь предполагает смерть, а наличие тепла указывает на его отсутствие. Способности магии уравновешиваются её отсутствием. Если есть тьма, то должен быть и свет. Я просто не знаю, верю ли я в эту концепцию высшей силы света, которую можно получить, просто отпив воды. Как вообще может выглядеть это просветление?               — Думаю, эффект воды будет различаться у каждого, кто её попробует. Согласно моим исследованиям, это ближе всего к пробуждению души. Форма высшего счастья, которая не является результатом материальных вещей или удовлетворения таких преходящих целей вроде денег или власти. Это скорее чувство покоя с самим собой — кто ты и что ты есть в данный момент, и признание того, что этого достаточно.               — Это больше звучит как дерьмо Трелони, которое ты ненавидишь.               — Ну, не совсем. Я не верю в изучение или использование вещей, которые нельзя измерить напрямую. Такие вещи, как гадание на чаинках, чтобы увидеть будущее, куда более нелепы, если учесть, что будущее меняется в зависимости от наших нынешних поступков и убеждений. Мне могли предсказать участие в этой экспедиции, но если бы нашлось что-то для меня важнее, чем цель этого путешествия, это могло бы полностью изменить её ход. — Гермиона замолкает, обдумывая дальше. — Пожалуй, я верю, что мы сами создаём свою удачу через поступки и выбор. Но Пещера и её воздействие — это нечто реальное и ощутимое. Сознательно выпив воду, мы видим ясное следствие — просветление. Мне просто кажется, что было бы хорошо подняться выше нашего прошлого и поступков, продиктованных эго, и превратиться в личность, связанную со Вселенной, вне земных мнений и убеждений.               Малфой выглядит так, будто с трудом удерживается, чтобы не закатить глаза.       — Что за сантименты, Грейнджер. Это всё красивые слова, которые не обозначают ничего конкретного в том, кем именно ты станешь, когда увидишь этот «свет». Все эти разговоры о «возвышении» и «пробуждении» слишком субъективны и эфемерны, чтобы считаться чем-то большим, чем философская чепуха.               Гермиона хмурится:       — Конечно, именно так ты и думаешь. Но это не такая уж сложная концепция, Малфой. Маслоу, маггловский философ, считает, что существует лестница потребностей, по которой нужно подняться, чтобы достичь самореализации — конечного состояния, к которому все стремятся, признаёшь ты это или нет. И магглы, и волшебники движимы стремлением к следующему «большему». Когда базовые потребности в еде, сне и жилье удовлетворены, человек ищет безопасность. Потом ты ищешь любовь и чувство принадлежности. Затем — самоуважение, то, как ты ценишь себя и как оценивают тебя другие. И лишь пройдя все эти этапы, можно достичь самореализации и искать то, что даёт полноту жизни. Возможно, Пещера обходит все эти ступени и сразу ведёт к самореализации.               — А что если та самореализация, которую я ищу в жизни, — это обретение власти?               Гермиона моргает, ошарашенная.       — Власти?               Малфой пожимает плечами.       — Что, если величайшая радость в моей жизни — это власть? Предположим, что Пещера всеведуща, получу ли я власть, даже если использую её, чтобы различать свет в других?               — Ты серьёзно ищешь власти, Малфой?               Почему-то от этого вопроса у неё во рту остаётся неприятный привкус. Она столько времени гадала, зачем Малфой вообще ищет Пещеру, что даже не задумывалась, чего он хочет от неё и что собирается делать потом.               — Было бы так странно, если бы я этого хотел, Грейнджер? Разве это не то, чего от меня ожидают?               Гермиона ошеломлённо смотрит на него, удивлённая таким поворотом разговора. Малфой отвечает непринуждённым взглядом — тело расслаблено, плечи опущены, руки твёрдо лежат на книгах на столе. Но в глазах сверкает дерзкий огонёк, будто он бросает ей вызов, ожидая, что Гермиона оступится или совершит ошибку.               — Я не думаю, что цель этой экспедиции — пить из Пещеры, — дипломатично отвечает Гермиона. — Её собираются превратить в исторический объект, находящийся под международной защитой.               Малфой выглядит разочарованным её ответом.       — И как ты собираешься контролировать место вроде Кахиф аль-Нура, которое исторически привлекало путешественников со всего мира, без власти?               — В этом случае власть будет использоваться во благо. Для контроля и безопасности всех, кто захочет посетить это место, а также для обеспечения справедливого доступа для всех.               — Но ты не можешь позволить кому-то вроде меня испить из неё, потому что у тебя не будет контроля над тем, что я смогу сделать с полученным? Потому что если мне нужна власть, то это непременно будет использовано во зло?               — Нет, я не это имела в виду, — говорит Гермиона, раздражённая своей неспособностью контролировать ход разговора. — То, что каждый получает от Пещеры, зависит от индивидуальных потребностей. Я не знаю твоих личных целей, и потому в этом есть элемент неопределённости и отсутствие контроля. Но через избранные методы руководства, демократически согласованных всеми, мы сможем контролировать доступ и обеспечить равенство между теми, кто захочет посетить это место.               — Равенство. Лидерство. Руководство. Все эти слова-утверждения вы, гриффиндорцы, поёте себе на ночь, чтобы уснуть.               — Власть меняется в зависимости от того, в чьих руках она находится.               — «Власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно», — цитирует Малфой к большому удивлению Гермионы. Он не должен знать маггловскую философию. — Все, кто стремится к власти, делают это ради собственных потребностей и желаний. Неважно, с благими ли намерениями или хитроумными средствами. Каждый, кто желает контролировать вещи и людей, будет вынужден делать то, что не всегда можно считать хорошим, а другие будут делать то, что, возможно, сочтут злым, несмотря на их намерения.               Гермиона сердито смотрит на него:       — Что ты хочешь, чтобы я сказала, Малфой? Что я считаю тебя злым? Что ты не заслуживаешь пить из Пещеры из-за того, что думаешь о себе?               Малфой опасно прищуривается.       — Дело не только в том, что я о себе думаю, верно? Это общее восприятие всего мира о тех, кто сражался не на той стороне. Если есть добро, значит, есть и зло. Разве не это было решено в конце войны? Все коллективно сели и разом разделили всех, кто сражался, на добрых и злых. На тех, кто заслуживает шанс на жизнь, как ты, и на тех, кому полагалось провести годы в Азкабане, как другие.               Как он.               Пульс Гермионы учащается от чистой ярости в его голосе, даже несмотря на то, что она знает, что эта злость направлена не только на неё.       — И ты думаешь, всё так просто? Что нет промежуточных оттенков или что у нас нет сознательной способности переходить от одной полярности к другой?               — Как я уже сказал, Грейнджер, есть либо тьма, либо свет.               — А как же зло? Зло — это то, чем ты являешься, или то, что ты делаешь?               В его глазах мелькает узнавание, и эти слова Малфой тоже не должен был знать.               — Ты мне скажи, Грейнджер. Что вам говорили о свете?               — Это не про всё или ничего, Малфой. Всё может измениться.               — Как тёмная комната может физически, молекулярно превратиться в светлую?               Гермиона не понимает, что он хочет услышать, какие выводы он хочет, чтобы она сделала — о нём или о себе. Возможно, он хочет загнать её в ловушку, заставить признать, что её мнение о нём совпадает с общепринятым мнением остальных. Что он заслуживает гнить в Азкабане, потому что настолько порочен и опасен, что его нужно изолировать от мира. И, возможно, конечная цель — вызвать в ней чувство вины за её убеждения и за её самоправедность. Но Гермиона знает, что он не настолько мстителен, каким хочет казаться. Она чувствует это по тому, как Малфой наклонился ближе, как его руки сжались в кулаки до побелевших костяшек, и что прямо сейчас, осознаёт он это или нет, Малфой нуждается в ней. Нуждается в том, чтобы она опровергла то, во что мир привык верить о нём, даже если это будет ложью.               — Я могу принести свечу. Теперь в этой комнате полной тьмы есть свет.               — Но это значит ввести что-то совершенно новое, что по своей сути, по своей химической природе, отличается от самой тьмы, — возражает Малфой.               — Но жизнь не заключается в том, чтобы идти либо в полной слепоте тьмы, либо в ослепительной яркости света, — отвечает Гермиона. — Хотим мы того или нет, всё и все влияют друг на друга. Я могу жить в свете, но кто-то может лишить меня источника света и погрузить в темноту. Или же я могу добавить свет в свою тёмную жизнь, чтобы появилось зрение. Чтобы был более ясный путь, дорога, по которой можно идти, потому что теперь я вижу. Я думаю… иногда мы учимся жить в привычности и комфорте темноты, потому что страшно включить свет и увидеть всех монстров, прячущихся в углах. Но выбор принести свечу, какого бы размера она ни была, остаётся, пока мы живы и пока остаётся тьма.               Между ними проходит ощутимые секунды напряжённого молчания. И маска, которую он сбросил в начале их вечера, открывает Гермионе доступ ко всем эмоциям в его глазах. Малфой борется между упрямством и раздражением, и кажется, будто он готов сказать что-то жестокое или резкое, но на миг в нём вспыхивает надежда, которая, в конце концов, сменяется смирением.               — Если бы только все жили в твоём идеалистичном мире мира и света, Грейнджер. — Малфой усмехается горько, потому что это для него проще, чем признаться вслух в том, что он чувствует. — Но, полагаю, так думать куда легче, если тебе дают за это Орден Мерлина.               Гермиона так резко вздрагивает от его слов, что ухмылка Малфоя исчезает.               Это не самое худшее, что он когда-либо говорил ей, но всё же достаточно больно, чтобы в горле образовался ком, мешающий дышать. Её не должно это так удивлять, но где-то в глубине своей глупой души Гермиона думала, что, может быть, теперь, когда Малфой увидел её, он поймёт, что в её жизни нет ничего лёгкого. Даже надежда — одна из самых трудных вещей для Гермионы. Обесценить её веру и её образ мыслей как средство достижения материальных целей — не так больно, как то, что он притворяется, что всё, что произошло между ними в этой поездке, не имеет значения. Гермиона хочет, чтобы он ценил их общие священные моменты, — моменты, которые безусловно важны для неё, — а не продолжал навязывать ложные и поверхностные мнения и представления, в которые их заставили поверить.               Молча Гермиона начинает собирать вещи, бесцельно запихивая всё в сумку. Грудь сжимается, и ей хочется прижать к ней ладонь, чтобы хоть немного облегчить дискомфорт, но она также отказывается оставаться в его палатке ни минутой дольше. Гермиона чувствует, что Малфой наблюдает за ней, пока она двигается вокруг стола, и глупо надеется, что он скажет хоть что-нибудь, что сможет залечить свежую рану, которую он нанёс. Но когда становится ясно, что он ничего не собирается говорить, она направляется к выходу.               — Грейнджер.               Гермиона останавливается спиной к нему. Она не двигается.               Звук, что-то среднее между нетерпеливым вздохом и разочарованным рычанием, срывается с его губ.       — Грейнджер, посмотри на меня.               Гермиона зажмуривает глаза и сжимает зубы. Ей хочется накричать на него за то, что он всё ещё имеет наглость командовать, и она подумывает уйти, оставив его так, чтобы показать, что он полностью её измотал. Вместо этого Гермиона вздыхает и поворачивается к нему.               Его лицо невозможно прочесть. Половина скрыта во тьме.               — Ничего не изменилось, — говорит он ровно.               Разочарование вытесняет часть боли в её груди. Гермиона смотрит и смотрит на него, ожидая, что он объяснит, что имеет в виду, или возьмёт свои слова назад.               — Ты говоришь это, и я думаю, что это твоя самая большая ложь, — наконец говорит она. — Я видела тебя, Малфой. И это просто ужасает тебя, не так ли?               В темноте сверкнуло серебро — злой блеск, когда Малфой подался вперёд, выходя в свет. Возможно, ей следовало бы испугаться выражения его глаз, но собственное разочарование берёт верх. Гермиона разворачивается и уходит в ночь.        

***

      Позже, лёжа в постели, Гермиона к своему раздражению не может уснуть, несмотря на зелья, и думает о Малфое.               Ей не хочется думать о Малфое, и, если бы существовало зелье, способное стереть любые мысли или воспоминания о нём, Гермиона бы с радостью его приняла. Она злится и расстроена, и хочет оставаться в этом состоянии, пока Малфой не почувствует себя некомфортно, не соскучится по её присутствию и не придёт, чтобы загладить вину. Гермионе хочется, чтобы хотя бы раз кто-то пришёл к ней сам. Но, разумеется, того, чего она хочет, никогда не случится, и остаётся снова и снова прокручивать в голове то, что Малфой сказал во время их спора.         Другим придётся делать вещи, которые могут казаться злом, несмотря на их намерения.               Гермиона не думает, что Малфой заметил, что именно сказал ей, и знает, что если бы он был менее взволнован и меньше стремился заставить Гермиону оступиться, он никогда бы не произнёс этого, но слова явно относились к его слушаниям в Визенгамоте. И Гермиона знает это, потому что была там и слышала каждое сказанное слово. Все девять дней его процесса, пока на десятый день по её просьбе не было назначено отдельное заседание для дачи личных показаний.               Намерение.               Именно к этому всё и сводилось, потому что в конце концов доказательства указывали на то, что Малфой, несмотря на явную верность Волдеморту, несмотря на метку на его руке, никогда никого не убил. В его палочке действительно находили множество защитных и боевых заклинаний, и с этим никто не спорил. Другие, более опасные заклинания, неизвестные Министерству и предположительно созданные самим Волдемортом, также были обнаружены. Не было сомнений, что Малфой сражался ожесточённо и что своими руками причинил многим невообразимые и безжалостные страдания. Но он ни разу не произнёс Непростительное. Ни разу не использовал Убивающее заклятие.               Если бы Гермиона не решила ещё раньше дать показания в его пользу, одно это знание убедило бы её. Потому что Гермиона видела, как почти каждый член Ордена убивал кого-то. Гарри, Рон, Люпин. Список был бесконечным и мог бы включать и её, будь она когда-нибудь в положении, чтобы сделать это. Были люди, ради которых она бы убила, не моргнув и глазом. Они убивали и убивали, и каждое убийство оправдывалось в глазах суда, в глазах всего мира, из-за намерения, что стояло за этим. Цель оправдывала средства просто потому, что нужно было сделать это ради высшего блага. Им приходилось убивать, когда другая сторона думала о геноциде и массовых казнях.               Разве вы не видите?               Они убьют нас первыми, если мы не убьём их.               Разве вы не видите ненависти на их лицах? Именно это и нас убьёт. Их ненависть.               И, возможно, им суждено было страдать до конца своих жизней за развращение собственных душ каждым произнесённым заклятием, но Гермиона знала, что ради свободы все они сделали бы это снова. Перед лицом угнетения, в самой сущности жестокой системы, с которой они сражались, их единственным правом, оставшимся во имя освобождения всех, было право на сопротивление — даже через насилие.               Когда дело дошло до Малфоя, Азкабан был неизбежен, но оставался вопрос: как долго. Оказывается, существует определённое количество лет за использование Тёмной магии и за то, что служил Волдеморту, и весь Визенгамот яростно пытался это количество вычислить. Они яростно спорили, безжалостно рвали его имя на части, сокрушали его за решения и выборы, пока от них не оставалось ничего. Пока от самого Малфоя не оставалось ничего. И он был вынужден наблюдать за всем этим.               — Он был ребёнком, — сказала ведьма, сидевшая рядом с министром магии. — Срок должен быть сокращён!               — Против Волдеморта сражалось больше детей, чем за него, — возразил другой член Визенгамота. — А как же эти дети? По меньшей мере пятнадцать лет в Азкабане.               — Десять лет, — крикнул волшебник.               — Пожизненно, — сказал кто-то ещё.               — Поцелуй, — прошептал голос, и в зале воцарилась тишина.               Гермиона ахнула в тени. В центре зала Малфой, который не произнёс ни слова и даже не дышал слишком громко, лишь моргнул.               Что было в нём такого, размышляла Гермиона, что вызывало в них такую ярость? Его имя? Был ли это единственный шанс для магического мира наконец-то поквитаться с наследником рода за все жизни, что семья Малфоев прожила без последствий?               Это было жестоко, и Гермиона не понимала, почему.               — Он поднял палочку, — наконец свидетельствовал Гарри. — Я видел, как он поднял палочку. Но он не убивал Дамблдора. Это сделал Северус Снейп.               И вот в этом заключалась дилемма. Убил бы он Дамблдора, если бы Снейп не вмешался? Произнёс бы Малфой смертельное заклятие, если бы у него было достаточно времени в ходе войны и достаточно причин для этого? Имело ли значение то, что ребёнка принудили к этому те, кто должен был защищать и оберегать его? Имело ли значение, какие мысли были в голове Малфоя, когда он поднял палочку? Были ли страх и колебания достаточными доводами в суде, чтобы доказать, что Малфой не хотел убивать Дамблдора, что он просто был неспособным убить? Кого вообще заботило то, что ему пришлось видеть и пережить? Однако, ответ же был в том, что Малфой мог убить, а значит, он был убийцей.               Возможно, именно показания Гарри о том, что случилось в Башне и в ночь в поместье Малфоев, в конечном итоге исключили Поцелуй. А, может быть, именно воспоминания Гермионы об этой же ночи и то, что, по её мнению, Малфой сделал тогда лично для неё, сократили срок его заключения.               Как бы то ни было, Гермиона осознаёт, что Малфой прав.               Ничего не изменилось.               Малфой отправился в Азкабан, а его имя было похоронено глубоко, глубоко под землёй.               Ничего не изменилось, потому что миру попросту было всё равно на его намерения или причины, по которым он поступил так, как должен был. Его ненавидели с такой яростью, что сами Пожиратели смерти могли бы позавидовать. Его прокляли за то, что у него не было выбора.               В конце концов, не изменилось абсолютно ничего.               Палочка была поднята, и жизнь Малфоя была проклята навсегда.