Глава 17

      У каждого из нас есть своя история, и в этих историях мы теряемся и находим себя снова. Есть утешение в осознании, что где-то существует версия нас самих, и значит, мы не ничтожны. Когда-то нас знали, и однажды узнают снова.               — Сафия аль-Джабар, 1915               Весь день оказывается потрачен впустую, потому что Гермиона напрочь отказывается сдаваться первой.               Однако проблема возникает тогда, когда Гермиона понимает, что ей нужен Малфой из-за её же собственной глупости. Ей не следовало вообще идти к нему с вопросами о рунах и их переводах. Не следовало и отдавать половину книг по этим самым рунам и переводам, потому что теперь у неё появились вопросы, а из-за упрямства она не может получить на них ответы. К тому же Амина, вечно занятая организацией и решением новых проблем, ежедневно возникающих в экспедиции, не может помочь Гермионе с исследованием.               Таким образом, Гермиона остаётся одна, снова и снова перечитывая одну и ту же книгу. Технически, это было бы благом, если бы не тот факт, что ей нужен кто-то, с кем можно переброситься идеями. А из-за вышеупомянутой глупости единственный человек, который смог бы понять, о чём идёт речь, не вынуждая её уходить в бесконечные отвлечения и тратить ещё больше времени, — это Малфой.               Но Гермиона должна доказать свою точку зрения.               А суть в том, что Гермиона Грейнджер не нуждается ни в ком, чтобы находить ответы на трудные вопросы, и не потерпит больше ни одного проявления неуважения со стороны одного конкретного блондина. Эта точка зрения, разумеется, требовала весьма демонстративного избегания Малфоя в течение всего дня.               Это могло бы стать отличной и продуктивной целью, если бы не ограниченные возможности: слишком мало мест, где можно было бы спрятаться, чтобы по-настоящему избегать Малфоя. Сначала Гермиона решила, что останется в своей палатке за завтраком и вообще никого не увидит. Но потом она услышала смех снаружи, и знакомая нервная паника сжала ей горло. Ей показалось, что она упускает какую-то ценную шутку или забавный рассказ, и если Гермиона не выйдет немедленно, все успеют сблизиться без неё, и тогда до конца путешествия она останется чужой, вынужденная часами хвататься за обрывки, пытаясь наверстать упущенное. Гермиона знала, что такие мысли — безумие. Она не была чужой, и никто, кроме Малфоя, не относился к ней с такой злостью, чтобы намекнуть на какие-либо идеи или планы по её остранению.               И всё же Гермиона вздохнула, взяла книгу и поплелась наружу.               Она оказалась последней, кто пришёл на завтрак, и сначала собиралась присоединиться к остальным, но тут заметила Малфоя, читавшего Словарь, и в груди её вспыхнула ярость при виде книги. Это была её книга, несмотря на то что он заплатил за неё. Гермиона отдала её ему, а он осмелился сидеть и читать её с таким спокойствием, словно ничего не было поставлено на карту. Словно время не поджимало. Когда Амина позвала её по имени, Малфой поднял глаза, и на краткий миг их взгляды встретились.               Но Гермиона должна была доказать свою точку зрения, поэтому взяла тарелку с едой, сослалась на необходимость просмотреть что-то в дневнике и ушла завтракать в свою палатку.               Во второй раз, за обедом, Гермиона села рядом с Тони и Аминой. С книгой в руке, она бездумно ела плов, пытаясь одновременно слушать рассказ Тони о пройденном маршруте и читать погребальные тексты. Когда Малфой подошёл задать Амине вопрос, Гермиона снова собрала вещи, очень демонстративно избегая Малфоя, и ушла. Его лёгкая нахмуренность была единственным признаком, что он вообще это заметил.               Гермиона пыталась доказать свою точку зрения, но боялась, что каждый раз, когда уходила, в глазах других она выглядела грубой. Хуже всего было то, что к середине дня Гермиона уже начала забывать, зачем вообще пыталась что-то доказывать. Её злила привычка Малфоя рушить каждый интимный момент между ними своими неосторожными словами. Но злость постепенно сменилась раздражением больше на саму себя, чем на Малфоя.               В чём был смысл ждать другого исхода, когда Малфой снова и снова показывал, кто он есть? Гермиона знала, едва увидела его в том саду в Марракеше, чего ждать от него в этой поездке. Дремлющая и неразрешённая злость, которая принимала форму дерзости и сопротивления переменам. В конце концов, это действительно была её вина — в том, что у неё были какие-то ожидания. В этом и заключалась суть, когда дело касалось Гермионы. Гермиона всегда думала, что она ближе к людям, чем они к ней, и потому её ожидания возрастали до огромных размеров. Достаточно было одного мгновения, и вот она уже считала, что дружит с теми, кто видел в ней лишь коллегу, знакомую, подругу подруги. Ту, кого приходится видеть каждый день в поездке.               Гермиона думает, что, возможно, преувеличенные заблуждения в отношениях с другими начались ещё в Хогвартсе, до войны. Она так отчаянно хотела завести друзей в этом незнакомом мире, в который её забросило, что позволяла кому угодно говорить ей жестокие вещи, лишь бы о ней вообще думали. Ведь если она была скучной всезнайкой, раздражающей зазнайкой, грязнокровкой, по крайней мере, она была нужна. По крайней мере, у неё была своя роль. Кто-то мог протянуть ей запасное перо на уроке, и вот Гермиона уже рассказывала, какую книгу недавно прочла или как однажды сломала кость ещё в начальной школе. Она позволяла любым мнениям о себе существовать, какими бы обидными они ни были, лишь бы не слиться с занавесками, не провалиться в щель кровати, не раствориться в стенах. После войны стало только хуже. Гермиона начала понимать, что все эти отношения, которые раньше имели такую большую ценность в её жизни, постепенно теряли значимость в глазах других. Друзья, ставшие семьёй, уходили в новый мир, за который они так упорно боролись, чтобы наслаждаться его непредсказуемыми возможностями и встречами с новыми людьми.               — Вся Магическая Британия тебя знает, — сказал Гарри в тот редкий момент, когда Гермиона решила поделиться своими чувствами. — Просто думай о них, как о своих друзьях. Тогда ты не будешь чувствовать, что ты одна.               Гермиона лишь улыбнулась.               Она не знала, как сказать ему, что она не одна — она просто одинока. И это чувство не менялось, находилась ли она в помещении, полном сотни людей, выкрикивающих её имя, или в комнате с одним человеком, который даже не узнавал её лица. Всё равно она ощущала отчаянное желание вцепиться пальцами в то, что ещё оставалось в её жизни, пока не начнёт течь кровь, и ещё, и ещё. Потому что если она будет кровоточить, тогда, может быть, то, что она чувствует, будет реальным.               Гермионе не нужны были новые друзья или толпы незнакомцев, которые воспринимали её так, будто она — нечто далёкое, неосязаемое, словно бесформенный корабль на горизонте, совсем не совпадающее с тем, кем она на самом деле является. Она хотела своих друзей и ту жизнь, что была у неё раньше, до того, как все двинулись дальше. Да, она жива. Но в то же время словно покрытая пылью реликвия прошлого мира, которую выносят на свет и полируют только тогда, когда остальным кажется, что настал подходящий момент.               И именно это и случилось с Малфоем, понимает Гермиона. Она всегда испытывала любопытство к нему.               Гермиона задавалась вопросом, каким человеком стал тот мальчик, которого она когда-то знала. Её представление о нём застыло где-то во времени — там, где другие уже оставили её позади, — и было уютно застыть там вместе с ним. Те редкие фрагменты, что попадались ей в газетах, ничего не значили по сравнению с реальным человеком, и Гермионе хотелось раскрыть его, словно любимую книгу, прочитать каждое слово, каждый вопросительный знак и снова собрать их в предложения и абзацы, пока она не выучит наизусть каждую страницу. Он смеялся, и вдруг, где-то в глубине души, это стало значить нечто большее. Вдруг рядом оказался кто-то из прошлого, кто мог бы стать чем-то большим сейчас.               Но в конце концов всё это было лишь в её голове. Это была её вина в том, что она придавала значение моментам, которые для Малфоя оставались всего лишь моментами. Мимолётные, пустые мгновения, предназначенные для того, чтобы их сменили другие мимолётные мгновения.               К ужину Гермиона была так раздражена самой собой, что сказала Амине, будто не голодна, и ушла спать пораньше. Она изо всех сил старалась игнорировать смех, пока читала, и, спустя час, к её облегчению, голоса превратились в приглушённый гул и шёпот, а ещё через час единственными звуками за окном были звуки ночной пустыни.               Удушающая тишина палатки давит на грудь, словно наковальня, и Гермиона закрывает глаза, чтобы хоть немного снять это давление. Проходят секунды, пока она пытается просто дышать, прежде чем вытянуть ноги из-под одеяла и сесть на край кровати, уставившись в противоположную стенку палатки. Гермиона нервничает. Нужно пошевелиться или выйти наружу после двух часов, проведённых внутри. Не раздумывая больше, она натягивает ботинки и берёт с кровати книги, которые читала. С зажжённой свечой в руке и шалью на плечах она расстёгивает молнию палатки и выходит наружу.               Ночь спокойная и безветренная.               Воздух здесь не такой, как у океана. Зловещая тишина создаёт иллюзию отсутствия жизни на многие мили вокруг — спокойствие нарушают лишь стрекотание сверчков и кузнечиков, и редкое уханье пустынной совы неподалёку. Гермионе придётся к этому привыкнуть. Она скучает по резкому ветру в волосах на утёсе и по бесконечному реву океана.               Навес, под которым в течение дня выполняется бóльшая часть работы, установлен на восточной стороне лагеря — достаточно далеко, чтобы её звуки не мешали другим, и достаточно близко, чтобы можно было различить любое движение. Гермиона устраивается на одном из стульев и ставит свечу рядом. Она в пижаме, поэтому потирает руками, чтобы согреться под навесом. Достаёт сахарное перо и уже через пять минут углубляется в чтение, пока чьи-то шаги не заставляют её поднять голову.               Тело замирает в состоянии выбора между «бить» и «бежать», а глаза мечутся по теням в поисках укрытия. Но вокруг лишь открытая темнота, и Гермиона ругает себя за то, что вообще решила выйти сюда. Хотя откуда ей было знать, что Малфой не спит? То, что он всё ещё в дневной одежде, лишь подчёркивало, что он даже не ложился.               Гермиона уже начинает поспешно собирать вещи в последней попытке сбежать, когда Малфой входит под навес и говорит тоном, который предполагает, что он уже устал от этого разговора:       — Ты избегаешь меня.               Желудок переворачивается. Гермиона задирает подбородок:       — Смело с твоей стороны предполагать, что ты достаточно значим для меня, чтобы я делала что-то, что имеет к тебе отношение.               В темноте его глаза похожи на пепел.       — Я хочу кое-что сказать.               Гермиона опускает взгляд, перекладывая книги туда-сюда, чтобы хоть чем-то себя занять. Если она не будет смотреть ему в глаза, то не забудет свою точку зрения.               — Какая досада. Придётся подождать до завтра или, желательно, никогда.               — Я нашёл ошибку в твоём переводе.               Взгляд мгновенно поднимается к нему, прежде чем Гермиона успевает себя остановить.       — Невозможно.               — Я думал, мы уже обсуждали твою неспособность принимать критику, Грейнджер.               Гермиона закатывает глаза:       — Да, Малфой, я помню. Я неидеальная, и так далее, и тому подобное.               — Поистине поразительно, как быстро ты учишься.               Она сердито смотрит на него, пока Малфой, не спрашивая разрешения, отодвигает стул и садится.               — Чего ты хочешь, Малфой? Я как раз собиралась идти спать.               — Ты не пробыла здесь и пяти минут.               И он мог это знать только в том случае, если считал минуты.               Гермиона прищуривается, но молчит. Когда становится ясно, что она ждёт, чтобы он поскорее продолжил, Малфой говорит:       — Твой перевод «вход» и «доступ» неверен.               — Это одно и то же.               — Да, но ты перевела их под одной руной. Я думаю, их следует сгруппировать по намерениям, например, по доброй воле.               Гермиона хмурится:       — Какое отношение имеет к этому «добрая воля»?               Малфой тянется к пергаменту под её руками, стараясь не коснуться её кожи, и разворачивает его к себе. Берёт сахарное перо и на секунду задерживает взгляд на нём — в его глазах мелькает странное выражение, — а потом возвращается к пергаменту.               — Я видел нечто подобное раньше, — начинает он, записывая по памяти руну, которую Гермиона обозначила как «вход» и «доступ». Она имеет форму полумесяца с одной перпендикулярной линией посередине. — В некоторых переводах древних рун основные команды часто группируются по глаголам, а не по намерению. Однако во время моих занятий лингвистикой я делал упор на древние языки, и там говорилось, что…               — Когда ты занимался лингвистикой?               Малфой замирает, бросая на неё взгляд.       — В прошлом году.               — Где? — настаивает Гермиона. Единственное, что она когда-либо изучала в области лингвистики, — это книга «Лингвистика заклинаний», которую она получила во время своего очень короткого пребывания в качестве преподавателя. Это было для дополнительной статьи о технических аспектах и особенностей произношения заклинаний. Настоящее изучение языков и их этимологии, кроме Древних Рун, никогда не входило в программу Хогвартса, так что интерес к лингвистике мог появиться только по собственной инициативе.               — На курсе, — сухо отвечает Малфой.               — Как он назывался?               Малфой сдержанно выдыхает:       — Теоретическая и прикладная лингвистика.               Гермиона не может припомнить этого названия.       — Его где-то преподавали? Я не знала, что есть дополнительные занятия по лингвистике древних языков. Это была лекция от Министерства?               — Да какая к чёрту разница, Грейнджер? — сквозь зубы спрашивает Малфой. Он явно теряет часть самообладания. В его голосе появляется нотка, которая даёт понять, что он хочет, чтобы она прекратила. Но Гермиону это только подталкивает к наступлению.               — Я просто интересуюсь, если есть лекции по лингвистике, я, может быть, тоже могла бы их посещать. Очевидно, если в моём переводе ошибка, было бы полезно знать, почему…               — Я прямо сейчас тебе объясняю, почему.               — Я прекрасно знакома с лекциями, которые читают в Министерстве и Хогвартсе, но я никогда…               — Есть и другие способы изучить лингвистику. Есть университеты…               — Да, но ты сказал, что посещал курс, и я лишь спрашиваю, какой именно… Подожди, университеты?               — …и курсы, о которых ты не знаешь. Ты не можешь знать всё чёртовы курсы в мире…               — Университеты, — повторяет Гермиона с недоверием. — Маггловские университеты, ты имеешь в виду?               Рот Малфоя сжимается, и он сердито смотрит на неё. Даже в темноте Гермиона различает, как кончики его ушей заливаются красным — это и есть ответ на её вопрос, который он не собирается озвучивать.               Маггловские университеты.               Драко Малфой посещал маггловскую лекцию в маггловском университете.               И изучал лингвистику.               Слишком много. У Гермионы слишком много вопросов, которые она хотела бы задать, но она выкидывает их все из головы, потому что всё равно не сможет узнать на них ответ. Любое объяснение будет для неё недостаточным, напоминает она себе, а они с Малфоем не друзья, чтобы обсуждать такие вещи.               Гермиона прочищает горло.       — Так что там была за ошибка?               Его брови поднимаются от удивления. Малфой колеблется, словно ждёт, что Гермиона задаст свой настоящий вопрос. Но когда её взгляд остаётся спокойным и нейтральным, он нехотя возвращается к пергаменту.               — Некоторые команды переводятся не по глаголу, а по намерению, — говорит Малфой. — Предоставление доступа кому-то путём создания входа может требовать указания намерения. Например… — Гермиона наклоняется ближе, когда Малфой перерисовывает руну и делит её на два компонента, затем переставляет их так, что полумесяц оказывается наклонён влево, а линия остаётся параллельной. — …наклон любой из рун влево показывал бы, что для активации требуется намерение. — Он наклоняет влево другую руну, обозначающую «объединение». — Объединение также требует намерения, будь то злой умысел или добрая воля. Но злой умысел заблокировал бы выполнение любой команды.               Гермиона поджимает губы в раздумье:       — Как именно можно измерить намерение?               Малфой кладёт перо.       — Думаю, это похоже на произнесение заклинания. Заклинание сильно зависит от цели, подобно стреле. Есть… определённые заклинания, которые должны исходить от чёткого намерения того, кто их произносит.               — Ты говоришь о Тёмных искусствах.               Малфой кивает.               Тёмная магия требовала быть выполненной уже надломленной душой, и ещё глубже разрушала эту душу при каждом использовании. Волшебник должен по-настоящему хотеть применить Непростительное заклинание, и всё же Гермиона знала, что не всякая тёмная магия имела разрушительное воздействие. Тёмное заклятие, применённое из милосердия или с правильным намерением, как тогда, когда Снейп убил Дамблдора, не имело того же разрушительного эффекта для души.               — Всё снова сводится к активации руны, — вздыхает Гермиона, лениво закручивая локон у плеча. Её волосы, казалось, отросли за эти две недели в поездке больше, чем за весь прошлый год. — Наши намерения выражаются напрямую через палочку и, значит, через магию, но мы уже установили, что эти руны активируются иначе.               Гермиона бросает взгляд на Малфоя, когда он молчит, и замечает, что его внимание приковано к её пальцам, обхватившим прядь. Выражения лица Малфоя нечитаемо, но сила его взгляда сковывает Гермиону. Она мгновенно выпускает локон, и его глаза, кристально-серые, резко поднимаются к её лицу. Приходится вдохнуть один раз, два, чтобы наконец выпустить застрявший в груди воздух. Когда Гермиона сглатывает сухость во рту, взгляд Малфоя скользит вниз к её шее, выглядывающей из-под шали. Его губы приоткрываются одновременно с её, и…               Её точка зрения. Где-то в неясной глубине её сознания у неё была точка зрения.               С огромным усилием и окоченевшими конечностями, Гермиона начинает захлопывать разбросанные книги. Гулкие хлопки болезненно отдаются в ночной тишине, но она продолжает нарочито шумные движения, делая вид, что не чувствует, как Малфой всё ещё наблюдает за ней.               Когда Гермиона тянется забрать свой пергамент из-под его руки, он удерживает его, резко потянув к себе.               — Грейнджер.               Ей ненавистно, как он произносит её имя. Будто оно — единственный ответ на ультиматум.               Его она тоже должна ненавидеть, думает Гермиона. Всё было бы куда проще, если бы она хотя бы ненавидела его.               Гермиона полностью отпускает пергамент, всё ещё избегая смотреть на него.       — С остальным разберёмся завтра.               Взяв книги, она уже собирается уйти, когда её останавливают.               Глаза Гермионы расширяются, опускаясь к руке Малфоя, сжимающей её запястье, прежде чем подняться к его лицу.               Малфой без выражения смотрит на свою руку.       — Я пытаюсь, Грейнджер.               Гермиона не может отвести взгляда от его лица. Не чувствует ничего, кроме тепла его пальцев на своей коже. Но каким-то образом ей удаётся выговорить:       — Пытаешься что?               — Делать то, что ты хочешь. — Его большой палец едва заметно скользит по нежной коже её запястья, так легко, что Гермионе кажется, будто она это вообразила. Малфой отпускает её и с выражением полного смятения смотрит на руку, которой держал её, а потом сжимает её в кулак.               Не спрашивай. Не спрашивай. Не спрашивай.               Не спрашивай — и ничего не изменится.               — И чего же я хочу, Малфой?               Голос звучит так, будто Гермионе не хватает дыхания. Будто она задерживала его сто лет и его ответ станет для неё командой выдохнуть.               — Ты хочешь чего-то настоящего. Друга, — отвечает Малфой, скованный дискомфортом. — Но я не могу дать тебе этого. Я не могу дать тебе ничего из того, что ты хочешь. Я не знаю, как быть твоим другом, Грейнджер. Я не знаю, как это делать.               Её губы пересохли, а дыхание стало болезненным.       — Я не думаю, что это правда, Малфой.               — Я не знаю как, Грейнджер, — резко перебивает он, решительно качая головой. — Ты должна поверить в это. Всё это притворство. И только.               Притворство, потому что это никогда не будет настоящим. Притворство, потому что ничего никогда и не было настоящим. Лёгкие Гермионы сжимаются, а живот падает вниз, будто она рухнула с двадцатого этажа. Малфой говорит, что не может этого сделать, и она должна ему верить. Никаких объяснений. Никаких ожиданий.               — Хорошо. Это нормально. — Гермиона проглатывает ложь до тех пор, пока она не смешивается с её кровью и костями и не становится такой же реальной, как воздух в груди. — Я верю тебе.               Малфой закрывает глаза и болезненно сжимает челюсть. Гермиона наблюдает за ним, за тем, как всё его тело напрягается, словно он пытается запереть самого себя, лишь бы не совершить то, о чём пожалеет. Решив, что Малфой хочет остаться один, Гермиона снова делает шаг к выходу.               — Мой отец подарил мне два редких яйца Императорской Золотогрудой птицы за пять месяцев до моего тринадцатилетия.               Гермиона замирает, услышав его голос.               Малфой склоняет голову, его взгляд падает на сцепленные на столе руки.       — Одно яйцо Императорской Золотогрудой птицы стоит сорок пять тысяч галлеонов, а одно золотое перо взрослой особи оценивается до тысячи галлеонов. Одно перо. Я услышал о них, когда мать взяла меня в Италию к семье Забини. В их замок привели эксклюзивного заводчика, и он вскользь упомянул о продаже императорских яиц для какого-то принца. Как только я услышал эти слова, я понял, что должен заполучить это себе. Всё, что я знал — мне нужны эти чёртовы яйца, и мне было плевать, что придётся сделать, чтобы их получить. Это была одержимость. Я не мог думать ни о чём другом. Только о чёртовых птицах. Я провёл месяцы после той поездки, уговаривая отца купить их мне на день рождения, понимая, что это практически невозможно. Я был ребёнком с упрямым требованием, и отец его исполнил. Птицы, должно быть, обошлись ему ещё дороже, но он сделал, как я просил, потому что так поступал отец. Я знал ещё тогда, когда впервые попросил об этом, что он согласится. И, может быть, поэтому я видел в этом проявление его любви, а он — возможностью преподать урок.               Голос Малфоя звучит горько, но в нём есть что-то ещё, чего Гермиона в нём ещё не встречала. Она замирает — сердце отдаётся прямо в горле, а пульс бешено колотится. Гермиона знает, к чему это ведёт и чем закончится. Хочет сказать Малфою, что это нормально, и что ей не обязательно знать, чего ему это стоило. Но она понимает, что в этом и есть весь смысл. Малфой пытается объяснить ей причину, и хочет, чтобы она поняла. Хочет что-то отдать в этом ядовитом обмене, чтобы Гермиона поняла, почему он не может.               — Я ухаживал за этими яйцами три грёбаных месяца, и два месяца после того, как вылупились птенцы. Днём и ночью я думал только о птицах и обо всех дополнительных расходах, которые приходилось покрывать, и я брал деньги из своего хранилища. Иногда Блейз и Пэнси приходили посмотреть, но им никогда не разрешалось прикасаться к ним. Это мои птицы, говорил я. Я вырастил их, и они были так зависимы от меня, что в голове звучало только мои, мои, мои. Отец, должно быть, знал, как я к ним привязался, потому что накануне моего дня рождения, когда мать уже легла спать, он отвёл меня в отдельную комнату. Посадил, отложил палочку и прочитал мне лекцию о терпении. Он сказал, что грядёт новый мир, но нам нужно запастись терпением. Сказал, что мне нужно узнать, что такое настоящая боль, потому что люди будут пытаться отнять у нас всё, что нам дорого, и мне нужно хотеть этого достаточно сильно, чтобы никогда не позволить этому случиться. Я должен был быть готов бороться за всё это. И я говорил «да» на каждый его приказ, как всегда, потому что он был моим отцом. Он был моим отцом, и он всегда был прав. Это и была моя истина — отец всегда был прав. Но потом он привёл птиц, и я сразу понял, что это не та речь, с которой можно слепо согласиться. Отец достал одну из птиц и сказал мне сломать ей шею.               Гермиона прижимает ладонь ко рту, чтобы заглушить вскрик.               — Они были такими хрупкими, что одно неверное движение пальца могло легко сломать им позвоночник. Но я не смог этого сделать. Я плакал и умолял отца не трогать их. Я говорил ему, что он может забрать всё моё наследство. Я сказал, что никогда больше ни о чём не попрошу. Но я не мог сделать того, о чём он просил. Отец был так разочарован моими мольбами, что ему пришлось выйти из комнаты. Он сказал, что придёт завтра, и если они к тому времени не будут мертвы, он возьмёт дело в свои руки, и их смерть не будет такой милосердной, как та, что он предложил. Я дрожа просидел всю оставшуюся ночь на полу. В конце концов я вынес клетку на улицу, отпустил их обоих и соврал отцу. Но он, должно быть, знал правду, потому что на следующий день отец сказал, что птицы были одомашнены и не выживут в дикой природе. В конце концов они всё равно умерли.               Малфой тяжело сглатывает и смотрит на Гермиону, сдвинув брови. Она видит в его налитых кровью невыразимую боль и разбитость, от которой любой упал бы на колени.               — Вот, что я сделал, Грейнджер, — хрипит Малфой. — Я умолял о тех птицах только ради того, чтобы убить их. Я беру то, что никогда не должно было быть моим, и разрушаю это до такой степени, что пути назад уже нет. Вот чему я научился, и это то, откуда я родом. Это то, кто я есть.               — Ты не такой, — твёрдо отвечает Гермиона, её голос звучит уверенно, несмотря на дрожь в теле.               Малфой смотрит на неё с недоверием:       — Ты что, меня не слушаешь?               — Я слушаю. Это не была твоя вина…               — Как ты можешь так говорить? Я, блять, убил этих птиц! Они умерли, и умерли бы независимо от того, кто бы их убил, а вина всё равно легла бы на меня! Это сделал я…               — Почему ты отпустил птиц?               — Что?               — Ты отпустил обеих птиц, Малфой. Он сказал одну птицу, а ты отпустил обеих. Почему?               — Я… я не знаю. — В его глазах мелькает тысяча вопросов, которые он отгоняет моргнув. — Это… это вообще не имеет значения.               — Имеет. — Гермиона опускается на колени, её голос звучит как мольба. — Имеет. У тебя ложные представления… — Малфой уже трясёт головой, но она продолжает, — И ты убедил себя, что ты гораздо хуже, чем есть на самом деле!               — Ты что, не понимаешь? Правда в том, что я убил своих птиц!               — Правда в том, что ты был ребёнком и тебе дали выбор, которого на самом деле не существовало! Ты боялся, ты любил своего отца, и ты любил этих птиц…               — И посмотри, что делает моя любовь, — хрипло перебивает Малфой. — Моя любовь убивает, Грейнджер.               Гермиона резко втягивает воздух, не находя слов. Малфой крепко зажмуривается, и боль вновь искажает его лицо — редкое мгновение истины, такой разбитой, такой непохожей на того Малфоя, которого Гермиона знает, что она без колебаний тянется к его руке. Но Малфой дёргается, почувствовав её близость, и Гермиона замирает на полпути с протянутой к нему рукой. Он выглядит суровым и напряжённым, и в итоге Гермиона опускает руку обратно.               — Твоя любовь дала им жизнь, — говорит она, наконец, выпрямляясь во весь рост и выдыхая весь воздух. — Их жизнь, какой бы короткой она ни была, была наполнена той любовью, которую они, возможно, никогда бы не познали, если бы не ты. Ты прав. Они всё равно бы умерли… — Малфой вздрагивает, — …но на мгновение они были по-настоящему живы, Малфой. Они испытали такую сильную, такую освобождающую любовь, что на этот короткий миг их жизнь стала достойной. Твоя любовь дала им жизнь. Я только хочу, чтобы ты тоже смог это увидеть.               Когда Гермиона уходит и ошеломлённый силуэт Малфоя растворяется во тьме, она вытирает влажность со щёк и понимает, что забыла, в чём была её точка зрения.        

***

      — Лина?               — Да, хабибти.               — Ты помнишь стихотворение, которое читала в первую ночь, когда мы приехали в Сахрит?               Руки Лины всё ещё были в волосах Гермионы.       — Да, я помню.               — Я не могу перестать о нём думать. О чём оно было?               — Это была история о любви.               — О любви?               Лина продолжила заплетать косу.       — Возможно, я предвзята, но я всё же верю, что арабский — один из самых богатых языков в мире. Некоторые даже называют его «матерью языков», потому что множество слов других языков происходят от арабского. Говорят, что одно слово может иметь три разных значения, семь способов произношения и двенадцать различных толкований. Стихотворение, которое я читала, — история о двух влюблённых, или скорее обо всех влюблённых, и о загадочности любви.               — Расскажешь его ещё раз для меня?               — В стихотворении лишь вскользь упоминаются некоторые из стадий, через которые проходят все влюблённые, — сказала Лина, улыбаясь. Она потянулась за палочкой и взмахнула ею, чтобы свечи стали гореть тише. Ещё один взмах, и из конца палочки вырвался поток бледного света, образуя на поверхности зеркала две фигуры. — Любовь начинается с аль-хава. Притяжение образуется из трёх основных букв, которые также составляют слово «ветер». Это намекает, что первый шаг любви так же мимолётен и неустойчив. Если нет начального притяжения, то влюблённые, ещё не ставшие любовниками, могут вновь стать чужими так же быстро, как дуновение ветра, коснувшееся виска.               Знакомая мелодичная интонация голоса Амины была гипнотической, оставляя Гермиону парализованной в трансе. Две фигуры в зеркале превратились в порыв ветра, а затем преобразились в розу.               — Аль-аляк — это привязанность, когда мимолётное влечение проникает в сердце, и оно больше не колышется, как ветер. Подобно ткани, зацепившейся за шип, требуется сознательное усилие, чтобы освободиться. Аль-каляф, или влюблённость, — это физическая форма, в которой существует любовь. Её корни связаны с другим словом, означающим трудность или страдание. Любовь теперь ощущается в груди, в руках, на лице. Она существует как нечто телесное, на что можно указать. Аль-ишк и аль-шааф — это, пожалуй, высшее состояние наслаждения в любви. Аль-ишк — это ослепление сердца одного влюблённого другим, когда удовольствие ощущается без ограничений. Аль-шааф — это приятное жжение, сродни теплу, которое ощущаешь, когда воск касается кожи. Это пламя, которое принимаешь. Даже нуждаешься в нём. Наслаждение возможно оценить лишь через боль.               Пока Лина говорит, две фигуры начинают сливаться, их руки обвиваются вокруг их шей, а лица тают и превращаются в капающие свечи. Гермиона не смеет моргнуть, слишком боясь пропустить слова Лины или происходящее перед её глазами.               — Когда эти четыре стадии пройдены, любовь поворачивает в иную, извращённую сторону, как и всё, что предопределено судьбой. Аль-шаагаф — первый шаг к разрушительной любви, что захлёстывает целиком. Это окутывание сердца, словно болезнью, сначала искажая его, а потом распространяясь на другие органы, как поверхностный слой разрушения. Болезнь, что началась снаружи, прокладывает путь внутрь и превращается в аль-джава — всепоглощающее состояние скорби, которому нет равных.               Фигуры сливаются в одну, и в груди возникает крошечная искра света.               — Когда сердца становятся порабощены друг другом — аль-тайм, — снова происходит преображение, теперь уже в болезнь — аль-табаль. Это навязчивое стремление сердца поглотить возлюбленного. Есть только одна цель, и цель эта — уничтожить.               Гермиона ахает, когда искра начинает распространяться по телу — от груди, переплетаясь с конечностями, пока каждая нить не вспыхивает всепоглощающим пламенем.               — На этом этапе конец любви неизбежен. Она вступает в состояние полного хаоса и беспорядка — аль-тадлих. Это цепь событий, где каждое замешательство приводит к новому падению во тьме. Нет ясного пути, нет очевидного прохода, где можно найти хоть какое-то облегчение.               — Каково последнее состояние? — спрашивает Гермиона. Фигура вновь делится на две — они стоят друг напротив друга.               — Аль-хуюм. Безумие — окончательное разрушение разума. У этого слова тот же корень, что и у аль-хава — то,  с чего мы начинали. Даже само произнесение аль-хуюм заканчивается смыканием губ. В конце не остаётся ни разума, ни безумия. Когда возлюбленный умирает, остаётся лишь любовь.               Гермиона смотрит, как фигуры наклоняются друг к другу, касаются лбами и падают на колени. Через секунду они исчезают в клубах дыма.               — Неужели любовь должна быть именно такой? — выдыхает Гермиона, встречаясь глазами с Линой в зеркале. — Разве мы не можем выбрать?               Лина завершает косу и перевязывает конец ниткой.       — В любви нет выбора, Гермиона.               Но Гермиону этот ответ не удовлетворяет. Она качает головой, коса мечется с плеча на плечо.       — И всё? Любить — значит быть жестоко уничтоженным? Как я узнаю, какая любовь выпадет мне?               Лина кладёт ладони по обе стороны головы Гермионы и прижимает щёку к её виску. Её голос мягок, как голос матери, обращающейся к ребёнку.       — Мектуб, моя дорогая. Что бы ни было написано для тебя, ты это найдёшь.

***

      Гермиона выходит из своей палатки, поправляя косу, чтобы убедиться, что она держится. За ночь температура поднялась, и теперь стояла приятная жара — ещё не удушающая, но могла такой стать, если солнце решит неумолимо палить. Гермиона не слишком любит косы — обычно руки устают на полпути, начинают ныть, — и она собирает всю тяжесть волос в пучок на макушке. Но Лина заметила её борьбу с непослушными кудрями и предложила заплести их в косу. Гермиона всё ещё возится с упрямыми и выбивающимися локонами, когда напротив открывается другая палатка.               Гермиона замирает.               Из палатки выходит Малфой, пригибая голову под пологом и застёгивая манжеты на запястьях. Его взгляд тут же скользит по лагерю, но останавливается на Гермионе. Малфой смотрит на её волосы, слегка нахмурив брови. Гермиона не может разгадать перемену в его выражении, но руки всё же опускает, внезапно ощущая неловкость. Её взгляд, широко раскрытый, остаётся устремлён на него.               Малфой выглядит иначе. Больше нет безупречно сшитых тёмных рубашек и брюк. На нём лён. Настоящий. Или, по крайней мере, Гермионе кажется, что это лён. Хотя, вполне возможно, что ткань сделана специально для него где-нибудь в Кабо-Верде, откуда ей знать. Но поразительным кажется не столько сама ткань, сколько цвета, которые он выбрал. Рубашка цвета взбитых сливок, верхняя пуговица расстёгнута, и светло-коричневые брюки. Ботинки из драконьей кожи остались прежними. Гермиона всегда считала, что Малфой преображается в темноте. С его резкими чертами он растворяется в высоких тенях ночи, сам становясь тьмой, незаметным, как полуночный вор. Может быть, для него в темноте есть что-то знакомое — в том простом смысле, что он и есть часть этой тьмы, и её источник. Он был и нависающей тенью, и тем, кто эти тени отбрасывал.               Однако при свете его черты становятся мягкими. Доступными. Почти приветливыми, если закрыть глаза на его вечное равнодушное выражение лица. Он выглядит легче и моложе. Словно сбросил старую кожу, оставил в сундуке прежнего себя и шагнул в другую жизнь. Гермиона редко видела Малфоя при прямом солнечном свете, но теперь, под ярким дневным солнцем, смотреть на него почти больно.               И всё же, приоткрыв губы, она встречает его взгляд и смотрит прямо. Часть той свинцовой тяжести, что витала между ними вчера, исчезла. Завтрак прошёл обычно: Малфой сидел в своём углу с блокнотом, работая, как всегда, и когда Гермиона вошла, он поднял глаза, а у Гермионы не возникло желания сбежать. Когда Малфой снова отвёл взгляд, это тоже не выглядело пренебрежительно. Всё, казалось, застыло на месте, и это всё, о чём она могла бы у него просить.               Малфой делает шаг в её сторону, как вдруг за их спинами раздаётся рёв моторов. Их головы одновременно поворачиваются в том же направлении. Гермиона идёт посмотреть, что происходит, и Малфой сразу же следует за ней.               Шум выманивает и других из палаток. Амина выглядывает из-под навеса и встаёт рядом с Гермионой. Вместе они наблюдают, как в вихре пыли проявляется вереница грузовиков.               — Oi vey, — говорит Тони, морщась в недовольстве. — Люди.               Гермиона прикрывает глаза рукой от поднимающейся пыли, когда грузовики останавливаются всего в нескольких метрах от их лагеря. Дверь первого грузовика открывается, и оттуда выпрыгивает молодая красивая женщина с тёмными волосами и загорелой кожей.               — Помните, что я говорила, — пробормотала Амина себе под нос, бросив всем строгий взгляд. — Мы просто путешественники.               Она разворачивается к чужакам, натягивает широкую улыбку и направляется к грузовикам. Гермиона идёт следом.               — Мерхаба! — приветствует Амина. Двери других грузовиков открываются и захлопываются, люди выходят наружу, потягиваются, разговаривают между собой на языке, который Гермиона распознаёт как испанский.               — Здравствуйте! — улыбается женщина с тёмными волосами, отряхивая пыль с рубашки. В её акценте есть особая мягкая мелодичность, от которой голос звучит словно мёд и летние каникулы. — Простите, что вот так вторгаемся. Но встретить вас здесь — настоящее чудо. Мы просто обязаны были остановиться.               — Меня зовут Амина Малик, — говорит Амина, пожимая женщине руку, а затем неопределённым жестом указывает на Гермиону и остальных, без представления. — Чем можем помочь?               — Меня зовут Кармина Сильва, — отвечает женщина. Её взгляд бегло скользит по лагерю, задерживаясь на Гермионе. Глаза Кармины на мгновение расширяются в узнавании, и у Гермионы от волнения потеют ладони. Она делает маленький шаг назад, стараясь бесполезно спрятаться за плечо Амины. Женщина нехотя отводит взгляд и снова обращается к Амине. — Мы из подразделения испанского Департамента Магического Сотрудничества, который занимается в основном культурной и социальной антропологией. — Она делает паузу, доставая из-под рубашки бейдж с удостоверением. Амина подходит ближе, чтобы рассмотреть. — Последние три месяца мы провели в Марокко, а последние пять дней — абсолютно потерялись в пустыне.               Брови Амины поднимаются к волосам.       — Пять дней?               Кармина серьёзно кивает.       — По крайней мере, так мы подсчитали. Мы были южнее последние несколько месяцев и пытались направиться к следующей точке, что должна была быть всего в нескольких милях к северу. Планировали остаться ещё на месяц, затем отправиться в Сахрит и оттуда домой, в Испанию. Но мы потеряли много времени. Вы можете сказать, где мы сейчас находимся?               — Всего в четырёх днях пути от Сахрита, — отвечает Амина и жестом подзывает Тони. — Мы собираемся идти на юг ещё шесть дней. Тони поможет вам с координатами и скорректирует путь обратно на север. Если хотите, можете остановиться у нас на ночь. Представляю, как все устали.               — Это было бы замечательно! — благодарно улыбается Кармина. Она быстро отдаёт несколько распоряжений своим людям. Те выгружают часть снаряжения и уходят вместе с Тони. — А что привело вас в пустыню?               — Просто проезжаем мимо, — отвечает Амина. — Мы как раз собирались пообедать, можем накрыть и для вас, и для вашей группы…               Слова Амины обрывает резкий вздох Кармины. Она несколько раз моргает и делает шаткий шаг вперёд.       — Это… это Драко Малфой?               Гермиона отскакивает в сторону как раз в тот момент, когда Кармина радостно вскрикивает и бросается к Малфою, чтобы прыгнуть в его объятия. Гермиона успевает заметить мимолётное удивление на его лице, которое тут же исчезает, когда он обнимает её в ответ.               — Dónde has estado, gilipollas? — Кармина обвивает руками шею Малфоя, и её длинные ноги позволяют им смотреть друг другу прямо в глаза, не запрокидывая голову.               Глаза Гермионы прикованы к разворачивающейся сцене, и её живот сводит, когда Малфой наклоняется к Кармине так близко, что его губы едва касаются изгиба её уха. Он говорит что-то слишком тихо, чтобы Гермиона могла расслышать, но Кармина вскидывает голову и разражается мелодичным смехом.               — Что, чёрт возьми, происходит? — шепчет Тони Гермионе.               — Понятия не имею, — так же тихо отвечает она.               Кармина игриво хлопает Малфоя по руке, затем отпускает его и поворачивается к остальным, ошарашенно наблюдающим за сценой. Её улыбка так широка, что всё лицо озаряется светом.       — Прошу прощения за мою резкость. Просто… я не видела этого человека почти… сколько? Десять лет, верно, Драко?               Малфой быстро потирает костяшками щёку и коротко кивает, явно избегая взгляда Гермионы.               — Ну что ж, — Амина хлопает в ладоши. — Похоже, за обедом у нас будет история! Пойдём?        

***

      — А ведь это я тогда была с разбитым коленом, но Драко всё плакал и плакал: «Тут везде кровь!» — кричал он. Но когда я посмотрела вниз, его кожа была чиста, как стекло. Он всего лишь вывихнул лодыжку! — Все смеются, Кармина вытирает слезу из уголка глаза, продолжая хохотать. — Я едва могла идти, а он так вопил о боли в ноге, будто у него кость торчала наружу, так что мне пришлось нести Драко домой!               Когда снова раздаётся смех, кончики ушей Малфоя краснеют.               — Ну, это совсем не тот джентльмен, которого мы знаем! — дразняще восклицает Амина. — Драко! Как ты мог? Бедная девочка.               — Кармина не несла меня.               — А вот мне точно показалось именно так! Я тогда была вдвое меньше тебя, и всё равно тащила тебя через всё поле. Ты всё твердил, что нога болит, как будто её тебе отрубили. А когда мы вернулись ко мне домой, моя гувернантка была в ярости и запретила нам когда-либо снова лазить по деревьям.               — Трудно представить Малфоя, выражающего какие-то эмоции, — небрежно говорит Гермиона. Глаза Малфоя мгновенно устремляются на неё. — Он всегда такой серьёзный. Я думала, что он был таким же и в детстве.               — Не знаю, какой он теперь, но тогда он был очень драматичным, — отвечает Кармина. — У него были, можно сказать, очень сильные французские чувства.               — Малфой и драматичный? Никогда бы не подумала, — усмехается Гермиона. Глаза Малфоя сужаются, а сама она улыбается ещё шире. Его губы чуть подрагивают, будто он с трудом сдерживает улыбку. — Ты должна рассказать нам больше, Кармина.               — Каждое лето семья Малфоев приезжала в наш дом в Мадриде и оставалась на неделю, — продолжает Кармина. Её голос становится заговорщическим, когда она наклоняется ближе к Гермионе. — У меня не было братьев и сестёр, и почти все каникулы я проводила одна, так как друзья обычно уезжали за границу. Когда я узнала, что ко мне приедет кто-то моего возраста, я была вне себя от радости. У меня было столько планов, чем заняться и куда сводить Драко, чтобы это стало лучшим летом для нас обоих. Но в первый же день нашей встречи я сразу поняла, что это лето в нашем доме не будет великим летом Кармины Сильвы. Оно, как и все последующие, принадлежало Драко Малфою.               — Она преувеличивает, — вставляет Малфой.               Кармина игнорирует его.       — Он сказал всего одно слово — «Hola». И все были очарованы! Кто бы мог подумать, что мальчик с белыми волосами и вечной надутой гримасой знает испанский, пусть даже одно слово?               — Я знал больше одного слова, — горячо возражает Малфой.               — В конце концов — да! С каждым летом твой испанский становился лучше. Но стоило только Нарциссе сказать в тот первый день, что Драко учил испанский, как только узнал, что к нам поедет, и все вдруг влюбились в него. От моей матери, которая велела домовикам готовить только любимые блюда Драко, до моего отца, который не упускал случая показать ему все свои антикварные коллекции, — всю неделю я слышала только «Драко то, Драко это». А когда наша гувернантка кричала на нас за травмы… чью рану она смотрела первой? Конечно же, Драко.               Гермиона ахает, энергично кивает Кармине, а потом укоризненно качает головой на Малфоя.               Малфой закатывает глаза.               — Но я должна признать, было невозможно устоять, когда он ходил так, будто весь дом принадлежал ему. Даже в десять лет я знала, что в Драко Малфое есть что-то особенное.               Малфой качает головой:       — Я был дураком.               — Действительно, дураком, — ласково соглашается Кармина. — В последнее лето, что Драко провёл у нас, он пробыл всего четыре дня вместо привычных семи. Нарцисса привезла его и сразу же уехала — у неё с Люциусом были срочные дела, а Драко должен был остаться с нами. Моя мать случайно рассказала Драко о местном мальчишке, что дразнил меня в школе. У меня были эти огромные передние зубы, и я походила то ли на крысу, то ли ещё на какого-то грызуна.               Бросив быстрый взгляд на Малфоя, Гермиона ловит его уже смотрящим на неё. Кожа у неё покрывается мурашками под его взглядом, и по его мрачному выражению она понимает, что они вспоминают одно и то же.               Гермиона отводит взгляд первая.               — Не особо задумываясь, я указала на мальчишку, когда мы пошли за мороженым. Драко не колебался ни секунды. Он протянул мне свой рожок и так целеустремлённо пошёл к нему, что я испугалась. Но не за Драко, хотя ему тогда было всего пятнадцать, а мальчику как минимум на два года больше, а за самого того парня. Драко не сказал ни слова: он бросил палочку и просто пустил в ход кулаки. Когда я подбежала, чтобы его остановить, он выхватил мороженое у меня из рук и тоже стал бить им! У самого Драко, кроме носового кровотечения, не было ни единой царапины, а вот парень… ух! Хорошо, что нам удалось уйти до того, как вызвали полицию. Так что да, Драко, дураком ты был! Всегда считал, что несёшь ответственность за большее, чем на самом деле.               Воздух заполняет тишина, пока Малфой и Кармина смотрят друг на друга.               Гермиона хочет встать и уйти, но остаётся на месте, с тарелкой нетронутого обеда в руках. Пока одни заводят отдельные разговоры, а другие идут готовить палатки, Кармина и Малфой остаются рядом. Их головы склонены друг к другу, и разговоры звучат шёпотом, словно они провалились в прошлое. Улыбка, которой Кармина одаривает Малфоя, сжимает грудь Гермионы, а взгляды, которыми они обмениваются, заставляют её чувствовать себя подглядывающей за чужой тайной. Она едва замечает, как рядом садится Тони и начинает рассказывать о своём месяце в Южной Африке с беглой огневицей.       Большинство воспоминаний Гермионы разделены нитью времени — на то, что было до войны, и то, что после. Оказалось, что люди из каждого периода связаны между собой, и потому воспоминания о них для Гермионы омрачены и причиняют боль, словно свежая рана, всякий раз, когда она встречает кого-то или думает о них. Гермиона не помнит, когда в последний раз говорила о Хогвартсе или о подробностях войны с Гарри и другими. Если разговор и заходил об этом, то либо под предлогом празднования конца войны, либо в связи с кипящей злостью на людей вроде Малфоя. Сама Гермиона с опаской привлекает внимание к старым воспоминаниям, хотя раньше с ней такого не было. Сначала желание всё знать было таким сильным и всепоглощающим, что Гермиона только и мечтала, как выйти на улицу, схватить кого-нибудь за плечи и спросить: Ты видел то же, что видела я? Ты тоже это чувствовал?               Вскоре после войны, казалось, все молчаливо согласились, что воспоминания нужно избегать ради здравого смысла и новых начинаний. Так Гермиона привыкла думать, что, возможно, можно жить, не вороша прошлое. Если ей и приходилось страдать от воспоминаний, то пусть они остаются только у неё в голове.               Теперь же, наблюдая за тем, как Кармина смеётся, а тело Малфоя понемногу, дюйм за дюймом, расслабляется под звуки её смеха, Гермиона понимает: может быть, существует жизнь и между этими крайностями. Что, несмотря на боль, возникающую, когда открываешь книгу общих воспоминаний, есть шанс среди страниц найти нечто, в чём горечь превращается во что-то почти нежное и светлое. Во что-то, что стоит произнести вслух.               Когда Кармина склоняет голову, пряча слёзы, Малфой внезапно берёт её за руку и помогает подняться. Он ведёт её в свою палатку, ни разу не обернувшись. Гермиона несколько раз моргает, пока полог палатки не смыкается за ними. С невыносимым усилием она переводит своё внимание на Тони. Секунды становятся минутами, пока Гермиона сидит, оцепенев, не слыша ничего. Через пятнадцать минут она тихо извиняется и уходит.        

***

      После завтрака на следующее утро Кармина и её группа готовятся к отъезду. Гермиона держится в стороне от суеты, решив, что лучше не вмешиваться в последние консультации и торопливые разговоры между двумя отрядами. Она избегала людей и вполне преуспела бы в этом, если бы Кармина не заметила её сквозь толпу.               — Тебя трудно найти, — говорит она, подходя к Гермионе, стоящей в тени навеса.               Гермиона улыбается.       — Печальное последствие привычки прятаться.               Кармина смотрит на неё с лёгким весельем, которое сменяется неверием, когда она качает головой.       — Знаешь, я всегда думала, что скажу, когда встречу кого-то из Золотого трио.               Может, от усталости, а может, от облегчения, но на этот раз Гермиона решает не притворяться.       — И что бы ты сказала?               Кармина пожимает плечами.       — Что вообще можно сказать героине войны? Ты, должно быть, слышала всё это уже тысячу раз.               — Никогда не помешает услышать снова.               Кармина смеётся, и улыбка Гермионы становится шире от этого звука. Она испытывает чувство гордости за то, что сумела вызвать у ведьмы смех.               Смех Кармины стихает, и её лицо становится серьёзным.       — Моя семья уехала из Европы задолго до того, как вообще заговорили о войне. Поэтому я не была вовлечена ни в какие события. Но всё равно я следила за каждой новостью из-за страха за близких, которых мы оставили.               — Ты имеешь в виду Малфоя.               Кармина кивает.       — Драко, да. И Нарциссу тоже. С Люциусом Малфоем я никогда не была знакома, хотя Драко не переставал о нём говорить. Но я очень заботилась об их семье, как заботятся о своей собственной. Когда я в последний раз видела Драко, я и не знала, что это будет в последний раз. Я даже не успела как следует попрощаться, когда он уехал. Просто заснула, думая, что у нас ещё будут дни. Что впереди ещё будет не одно лето. — Кармина встречает взгляд Гермионы, и в её светлых глазах явно читается скрытая печаль. — Он был всего лишь мальчиком. А теперь он мужчина, и так странно не знать, как это случилось.               — Под всем этим он всё тот же человек, — мягко говорит Гермиона.               — И это невероятно, — вздыхает Кармина. — Это чувство ни с чем не сравнить — увидеть того, кого считал потерянным навсегда, и ещё в таком далёком месте.               — Могу только представить, — тихо произносит Гермиона. — Но, должно быть, приятно наверстать упущенное и поговорить обо всём, что вы пропустили.               — Так и было, — соглашается Кармина. — Он теперь не такой откровенный, как раньше, но я всё же сумела выжать из него кое-что о его нынешней жизни. Раньше я думала: чтобы понять, что для Драко имеет значение, достаточно было лишь заметить, говорит он об этом или нет. — Кто-то из людей Кармины окликает её, и она резко поворачивается к Гермионе. — Жаль, что мы встретились, когда времени почти не осталось. Уверена, у тебя есть чудесные и интересные истории, Гермиона Грейнджер.               — Боюсь, я тебя разочарую, — с лёгкой усмешкой сказала Гермиона, тронув пальцами висок. — В конце концов все эти истории начинают звучать одинаково.               — О, я в этом сомневаюсь! Такой человек как ты, не может быть обычным. Но, признаюсь, мне и правда кажется, будто я знаю тебя давно. — Гермиона хмурится, не понимая. Кармина обнимает её, улыбаясь: — Он просто не мог перестать говорить о тебе.               Кармина уходит, бросая понимающий взгляд, машет Гермионе через плечо и садится в грузовик. Гермиона вдруг замечает, что Малфоя среди толпы нет. Один за другим грузовики тронулись и исчезли в клубах пыли.               Лагерь вскоре снова ожил обычным шумом и разговорами. Но Гермиона так и осталась стоять под навесом — ошеломлённая, опустошённая и совершенно лишённая дара речи.        

*** 

      — Что с тобой? — голос Малфоя звучит скорее как ленивое протяжное замечание, нежели вопрос. Он смотрит на Гермиону с нахмуренным видом.               — Ничего, — бормочет Гермиона и переворачивает страницу книги, которую читает.               Сейчас ранняя ночь, и им следовало разбираться с активацией рун, но прошёл уже час, а никаких открытий так и не случилось. Кроме украдкой брошенных взглядов и шелеста страниц — ничего значимого. Гермионе почти хочется заменить Малфоя на Амину, лишь бы был хоть какой-то прогресс, но, судя по смеху, доносящемуся из палаток, все ещё бодрствуют, и портить подруге вечер она не хочет. Она и сама не понимает, как снова оказалась с Малфоем один на один над книгами, ведь в последний раз они разговаривали друг с другом полтора дня назад. Не то чтобы Гермиона возражала провести остаток ночи с ним, разбираясь в дневнике и рунах — сидеть так близко к Малфою куда легче, когда они сосредоточены на поиске ответов.               — Ты ведёшь себя ещё страннее, чем обычно.               Конечно, Гермиона ведёт себя странно. Она не знает, как себя вести рядом с Малфоем, не подвергая всё чрезмерному анализу. Выключить голову, чтобы не думать о нём, всё равно что впасть в вегетативное состояние.               — И, полагаю, ты хорошо разбираешься в этом.               — Что ты сказала Кармине?               Гермиона поднимает взгляд.       — Что ты сказал Кармине?               Малфой хмурится.       — И что это должно значить?               — Я просто повторяю твой вопрос.               — Только ты сказала это так, будто в этом есть какой-то скрытый смысл.               — Нет никакого скрытого смысла, Малфой. Это обычная просьба о дополнительной информации, и предполагается, что у того, кто спрашивает, нет конкретных сведений по данному вопросу.               — Тогда зачем повторять мой вопрос вместо того, чтобы ответить?               — Потому что я тоже хочу знать, что Кармина сказала тебе.               — Или, может быть, ты уходишь от моего вопроса, потому что знаешь что-то, чего не знаю я. И пытаешься отвлечь меня, запутывая и притворяясь, будто ты не знаешь, что я знаю, что ты знаешь.               Гермиона закатывает глаза и снова утыкается в книгу.       — А может, ты просто думаешь, что знаешь, что я знаю и что я притворяюсь, что не знаю, хотя я знаю, чего не знаю, и задаю вопрос только для того, чтобы узнать…               — Что ты вообще несёшь?               — Я просто спрашиваю, что ты знаешь!               — Я не собираюсь рассказывать тебе, что я знаю, пока ты не скажешь, что знаешь ты, и…               — Это совсем не честно!               — Какая разница, честно это или нет, Грейнджер. Просто ответь на мой вопрос и скажи, что ты знаешь!               — А что я вообще должна знать? Я не понимаю твой вопрос…               — Я спросил, что сказала Кармина…               — И я сказала… Подожди! Малфой, кажется, я кое-что нашла! — Гермиона подносит свечу ближе к странице. — Тут есть отрывок, в котором говорится о жизни и переходе души. Из четырёх, что составляют оболочку космоса, четыре составляют сосуд души. И потому двойственность жизни зависит от расположения и равновесия этих частей. Темперамент силы не связан с законами жизни, которыми она манипулирует. Смерть и переход души — лишь следствия используемого инструмента. Как и во всём живом, должна быть уплачена цена. Природа этой силы такова, что лишь её существование вновь даёт рождение жизненной силы. Из жизни она рождается, а в её отсутствии исчезает. Сила достигает своего могущества в этом единственном слоге.               Гермиона ненадолго задумывается.       — Когда я впервые прочитала этот отрывок, я его пропустила, решив, что он не имеет отношения к рунам в дневнике Сафии, потому что в нём главным образом говорилось о превращении духа в Акх. Но сила, о которой здесь идёт речь, может быть связана с древними рунами и их особой формой активации. Четыре, что составляют космос… это должны быть земля, воздух, огонь и вода. Но четыре, что составляют сосуд…               — Кровь, флегма, жёлтая и чёрная жёлчь, — заканчивает за неё Малфой.               Гермиона поджимает губы.       — Ты говоришь о четырёх гуморах. Это восходит к Гиппократу, который утверждал, что взаимодействие четырёх жидкостей организма и окружающей среды объясняет человеческий темперамент. Но мы обсуждаем погребальные тексты, которые берут своё начало ещё в Древнем Египетском Царстве. За сотни лет до Гиппократа или других греческих философов.               — Древнеегипетская медицина была инновационной и образцовой в своей самой базовой форме и, таким образом, вдохновила на развитие других направлений маггловской медицины, таких как греческая, — цитирует Малфой по памяти. Он проводит рукой по волосам, отводя взгляд и фокусируясь на чём-то в дали ночи.               Гермиона медленно кивает, услышав знакомые слова.       — Это правда… Во время своих исследований я читала, что Гиппократ и другие греческие философы иногда занимались исследованиями в храме Аменхотепа. Существовала гипотеза, что гуморальная теория могла иметь истоки в Древнем Египте или в Золотом веке мавров.               — Смерть и переход души — лишь следствия используемого инструмента. Это должно быть то, о чём говорил Хаким: погребальные тексты использовались именно для этого. А инструментом здесь являются руны.               Гермиона качает головой.       — Я всё же думаю, что сами древние погребальные тексты вряд ли связаны с учением о четырёх гуморах — временные рамки не совпадают. Гораздо вероятнее, что ветвь медицины Гиппократа была под влиянием текстов Древнего Царства, а не наоборот. Но вот книга заклинаний, что возникла позднее на основе этих текстов… могла быть связана с этим. — Она снова поворачивается к книге. — Если учитывать это, то один из четырёх гуморов вполне может быть ключом к активации руны.               На лице Малфоя появляется привычное выражение сосредоточенности.       — Считалось, что дисбаланс гуморов приводит к болезни и изменению настроения. И не только тело, но и окружающая среда влияет на это. Так, кровь горячая, связана с воздухом, и её равновесие ведёт к сангвиническому темпераменту. Флегма делает человека флегматиком и связывается с водой. Чёрная жёлчь ассоциируется с землёй и ведёт к меланхолии, а жёлтая — с огнём и создаёт холерический темперамент.               Гермиона кусает нижнюю губу в задумчивости.       — Из жизни она рождается, а в её отсутствии исчезает…               Малфой постукивает пальцем по деревянному столу.       — Сила достигает своего могущества в этом единственном слоге…               Они встречаются глазами, уловив момент, когда для каждого всё встаёт на свои места, и одновременно произносят:       — Кровь!               Конечно.               Теперь всё кажется таким очевидным — руны требуют крови для активации. Многие древние заклинания и могущественные чары требовали плату, которая нередко оказывалась кровью. Большинство древних ритуалов, проводимых для связывания или преобразования души, также требовали магии крови из-за её чистой природы силы. Более того, кровь, имея куда больший запас, чем другие телесные жидкости, позволяла легче передавать намерение для некоторых команд.               Они продолжают смотреть друг на друга, их глаза ярко сверкают. Гермиона улыбается, сердце колотится от адреналина; ухмылка Малфоя исчезает, и он шумно сглатывает. Не теряя времени, Гермиона приступает к делу. Она достаёт из сумки верёвку, которую разрезала ранее, и аккуратно раскладывает два куска на столе. Бросает быстрый взгляд на Малфоя и поднимается.       — Попробуем?               Малфой едва успевает открыть рот, вскакивая на ноги, прежде чем Гермиона проводит палочкой по своей ладони, и из её губ вырывается шипение. Он смотрит на неё слегка расширенными глазами, пока Гермиона макает палец здоровой руки в струящуюся кровь. С болезненной гримасой она сильнее давит на рану, чтобы собрать достаточно крови для написания руны. Затем она поворачивается к лежащим на столе кускам и рисует кровью руну объединения поверх верёвок.               Гермиона делает неуверенный шаг назад, прижимая раненую руку к груди.               С ощутимым нетерпением они смотрят на верёвку, покрытую кровью Гермионы. Проходят долгие, напряжённые секунды, и Гермиона думает, что, возможно, они ошиблись, и собирается сказать об этом Малфою, когда прямо на её глазах её размазанная кровь начинает шипеть. Гермиона ахает, когда кровь распадается на мельчайшие частицы. По коже бегут мурашки, и тело пронзает тревожный холод. Как и прежде, когда Гермиона использовала магию крови, воздух успокаивается до сверхъестественного состояния. В атмосфере чувствуется трепет и ясное предупреждение о том, что они сделали и что вот-вот произойдёт. Но в отличие от предыдущих раз, кажется, что весь мир вокруг них остановился.               Насекомые, далёкий смех, звёзды. Вселенная.               Просто замирают.               И задерживают дыхание.               Может, это была ошибка, думает Гермиона, тревожно оглядываясь. При одной только мысли в груди разливается тревога. Их предупреждали, а они, возможно, только что открыли ящик Пандоры из которого вырвется нечто, что они не смогут контролировать. Это не совсем та тёмная магия, которую она чувствовала раньше, но в этих рунах заключена неоспоримая сила. Сила, ниспосланная и благословлённая богом.               Но тут руна, которую она написала на верёвке, превращается в лужицу ярко-красной жидкости и исчезает, будто верёвка её проглотила. Куски верёвки начинают дрожать. И затем, извиваясь, чтобы пересечь разделяющее их расстояние, потрёпанные концы сливаются друг с другом, превращаясь в единое целое.               Гермиона и Малфой неотрывно смотрят на только что образовавшуюся верёвку. Странное чувство — наконец-то увидеть что-то существенное в этой поездке, понять, что, возможно, они на правильном пути. Повисшая между ними тишина полна благоговения и неверия. Но жгучая боль в ране разрывает напряжение, и Гермиона решает залечить порез, когда что-то в глубине сознания Гермионы спотыкается, и затем встаёт на место.               Не отрывая взгляда от ладони, Гермиона шепчет:       — Ты читал мою книгу.               Малфой не отвечает. Ни подтверждения, ни отрицания — и Гермиона не собирается с этим мириться.               Она резко поворачивается к нему, и мышцы на его челюсти напрягаются под её пронзительным взглядом.       — Ты сказал: «Древнеегипетская медицина была инновационной и образцовой в своей самой базовой форме и, таким образом, вдохновила на развитие других направлений маггловской медицины, таких как греческая». Это слово в слово из моей книги.               —Твои книги никто не читает, Грейнджер? — язвительно бросает Малфой, всё ещё глядя на верёвку. — Мне положен автограф как твоему первому читателю?               Гермиона даже не моргает в ответ на его насмешки.       — Ты знаешь, что я не это имею в виду, Малфой.               Малфой устало выдыхает. Поднимает на неё глаза и безразлично говорит:       — Это просто книга.               Только вот это не просто книга. Это тяжёлый, шестисотстраничный труд, посвящённый развитию маггловской медицины и магического целительства, цель которого — преодолеть разрыв между магическим и немагическим мирами. Это был проект её души, опубликованный четыре года назад, родившийся ещё тогда, когда она случайно наткнулась на книгу, утверждавшую, что многие из первых маггловских врачей обладали магическими способностями, позволявшими им видеть медицину за пределами человеческого тела. Ей понадобился целый год исследований, которые Гермиона проводила в свободные от работы часы, ведь у неё были и другие, финансируемые Министерством проекты. И, разумеется, книга, вышедшая в столь узкой области, не пользовалась популярностью и продавалась плохо. Но для Гермионы это никогда не было проблемой: она с самого начала не рассчитывала, что её кто-то будет читать. И потому сам факт, что Малфой её прочёл, уже ошеломлял. Но ещё более поразительно было то, что он процитировал совершенно незначительную фразу, спрятанную где-то ближе к концу.               Таким образом, Гермиона мысленно делает два вывода. Во-первых, Малфой прочитал всю её книгу. Во-вторых, он её запомнил.               А для этого он либо перечитывал её снова и снова, либо с самого начала читал с такой глубокой сосредоточенностью, что запомнил всё до мелочей. Оба варианта казались настолько немыслимыми, что если бы Малфой не процитировал ей её же книгу в лицо, Гермиона ни за что бы не поверила, что это возможно. Вероятнее уж было представить её самой превращающейся в феникса, чем Малфоя с её книгой в руках.               По крайней мере, так она думала.               Гермиона даже не пытается спросить «зачем», так как знает, он всё равно не ответит. Поэтому спрашивает другое:       — Сколько моих книг ты прочитал?               — А сколько их у тебя? — невозмутимо парирует Малфой.               Гермиона смотрит на него с недоверием. Он лжёт. Всё это должно быть ложью, потому что если нет, тогда это значит слишком многое. То, что он прочитал все её книги, что-то да значило, даже если у Гермионы и не было никаких ожиданий. Малфой молча наблюдает за ней с нахмуренным лицом, пока Гермиона делает два шага назад от стола и почти спотыкается.               — Грейнджер.               — Дай мне минуту.               — Я думаю…               — Мне нужно…               — …у тебя что-то… послушай меня, Грейнджер…               — …минутку—               — У тебя что-то на грёбаном плече, — агрессивно выпаливает Малфой. Тон заставляет Гермиону замереть и повернуть голову назад. Она замечает маленькую тёмную форму размером с её ладонь.               — Что…               Она щурится в темноте и проводит светящейся палочкой за плечом. Ей удаётся рассмотреть хвост, заканчивающийся жалом…               Гермиона издаёт пронзительный визг. Её руки хаотично бьют по плечу, пока она снова и снова кричит:       — Убери это с меня!               — Грейнджер, перестань…               — Убери, убери, убери!               — Уберу! Я уберу…               — Малфой! Сделай что-нибудь!               Её крик срывается в жалобный всхлип, когда Малфой берёт её за руку твёрдой хваткой. Но потом она снова кричит, почувствовав, как что-то похожее на когти впивается в кожу на её шее.               Она отталкивает Малфоя, извиваясь и крутясь во всех направлениях. Отвращение вызывает прилив желчи во рту.       — Убей его! Малфой, убей его! — кричит она.               — Дай мне свою палочку, Грейнджер!               — Используй свою чёртову палочку! — кричит она в ответ. Она подпрыгивает, изгибается то вперёд, то назад во всех возможных положениях. Руки всё ещё летают в надежде, что что бы это ни было, оно просто отвалится.               — Если бы ты перестала, блять, двигаться, может, я смог бы зачаровать его, — слышится от Малфоя.               — Ты что, с ума сошёл? — её голос пронзительный и хриплый. Гермиона на грани гипервентиляции от паники. Её разум зациклился на том, что это скорпион, судя по его хвосту, но в этой пустыне это может быть что угодно ядовитое, и всё, о чём Гермиона может думать: только не так, только не так, только не так.               — Просто убей его, чёрт возьми! Пока он не убил меня!               — Я не могу убить…Грейнджер, кинь мне свою чёртову палочку!               — …Малфой…               — …перестань двигаться…заклинание...               Краем глаза Гермиона замечает, как что-то падает на землю с глухим стуком. Она отскакивает, чтобы рассмотреть, и, узнав хвост, направляет туда палочку, прежде чем он успевает уползти. Вспышка света вырывается из конца палочки, оглушая существо. Гермиона так тяжело дышит, что каждый вздох сопровождается свистом, но она не теряет ни секунды и с яростью наступает ногой на скорпиона.               Голос Малфоя звучит словно эхо в далёкой пустыне:       — Он мёртв, Грейнджер.               Смутно Гермиона осознаёт, что Тони и Амина подбегают, спрашивая, всё ли в порядке. Из-под её ботинка растекается тёмная жидкость, сопровождаемая отвратительным хлюпаньем, что несомненно похоже на звук раздавленного тела. Но Гермиона всё равно слепо топчет, ведомая яростью, какой не знала прежде.               — Грейнджер, прекрати, — говорит Малфой.               Гермиона резко оборачивается.       — Какого чёрта, Малфой? Что это было?               Но Малфой уже отворачивается, вцепившись рукой в корни волос. Этот очевидный жест пренебрежения вызывает у Гермионы какую-то неконтролируемую реакцию, которая грозит взорваться.               Гермиона трясёт головой и хватает Малфоя за руку.       — Нет! Нет, ты не уйдёшь! Ты всегда уходишь, и я не позволю тебе…               Малфой напрягается под её прикосновением и решительно накрывает её руку своей, чтобы снять.       — Отпусти, Грейнджер.               Гермионе всё равно, что на них смотрят.       — Нет! Да пошёл ты, Малфой! Ты всегда решаешь, но я имею право знать…               — Это не имеет к тебе никакого отношения! — рычит он.               Гермиона гневно смотрит на него. В ушах шумит кровь, как бурный поток, сметая остатки здравого смысла. Она сказала себе, что не будет никаких объяснений, она знает, что это бессмысленно, но в тот момент ей показалось, что она умрёт.               — Не имеет никакого отношения ко мне? Я просила тебя помочь, а ты просто стоял!               — Я бы помог, если бы ты просто послушала меня!               — Это не имеет значения! Я просила тебя убить его, а ты даже этого не смог сделать! В чём дело, а? Когда дело касается меня, у тебя вдруг просыпается совесть, и ты не можешь убить? Вдруг у тебя появляется душа, и ты не можешь убить…               Слишком поздно Гермиона осознаёт, что говорит. Слова обрываются, оставляя после себя дым и горечь на языке. Она тут же жалеет об этом.               — Закончи предложение, Грейнджер, — смертельно спокойно говорит Малфой. Его тихие слова прорезают воздух с такой силой, что Гермиона замирает. — Давай. Скажи то, что собиралась сказать.               Гермиона плотно сжимает губы. Она хочет сказать, что не это имела в виду. Конечно, не это — но теперь это уже не имеет значения, потому что она всё равно это сказала. Они оба тяжело дышат, смотрят друг на друга с такой интенсивностью, что одному из них — если не обоим — суждено сорваться с обрыва.               — Что это? — наконец подаёт голос Амина.               Гермиона отводит взгляд от Малфоя, хотя его прожигающий взгляд по-прежнему ощущается на ней. Она встречает растерянное выражение Амины.               — Что? — шепчет Гермиона, голова мутная, а мысли спутаны.               — Это… — Тони осекается, его глаза устремлены куда-то в ночное небо.               Гермиона поворачивается туда, куда они оба смотрят.               Малфой выругивается.               Амина ахает.               Голоса возле палаток становятся громче — все собираются вместе, лица подняты к той же южной точке на небосклоне.               Там, среди россыпи звёзд, танцуют вихри флуоресцентных шаров — столь неуловимые, что стоит моргнуть, и они исчезнут.               Гермиона смотрит, и смотрит, и смотрит, пока не убеждается, что это не галлюцинация. Тело немеет, когда приходит осознание того, что она видит.               Огни, как их и предупреждали.