Глава 18

      Берегитесь, потерянные влюблённые этой земли, у этого безумия нет исцеления. Ибо ночь длинна, пустыня широка, а сердце слабо.               — Сафия аль-Джабар, 1915       Воздух не становится ядовитым.         Звёзды не падают с небес.         Земля не раскалывается.         Взгляд Гермионы прикован к огням, сердце колотится, пока она ждёт и ждёт, но ничего не происходит. Она хватается за кулон на своей шее, большим пальцем проводит по деревянному узору — по солнцу в объятиях полумесяца. И ждёт, когда что-нибудь произойдёт.         Но пустыня остаётся такой же тёмной, ночь — такой же тихой, как и прежде. Всё остаётся неизменным. Они живы, по-видимому.         По крайней мере, пока.               Остальные, должно быть, пришли к такому же выводу, потому что паническое обсуждение стихает, превращаясь в недоумённые перешёптывания, и люди возвращаются в свои палатки. Шарканья шагов позади Гермионы постепенно удаляются, голоса Тони и Амины растворяются вдали, и всё же Гермиона остаётся на месте, неспособная пошевелиться. Чем дольше она смотрит на флуоресцентные огни, тем больше простирается ночное небо, но стоит ей моргнуть — и огни исчезают, чтобы вновь появиться на другое мгновение. Адреналин, бушевавший в её теле, постепенно растворяется в усталости, оставляя конечности налитыми свинцовой тяжестью.               Почему ничего не происходит?               Потому что ничего и не должно было произойти. Потому что это миф, как и Пещера, которую они ищут, а значит вся экспедиция окажется напрасной попыткой — в итоге они останутся ни с чем, без единого результата за все свои усилия.               Гермиона вздыхает. Страдание стало привычным спутником теперь, когда Смерть решила пощадить их ещё на один день.               Мягкий поток тёплого воздуха ласкает её ухо, задевая локоны у виска.               — Он не был ядовитым, — пробормотал Малфой. Его голос мягкий, как густой бархат. — Но чтоб ты знала, Грейнджер…               Гермиона замирает.               — Я бы не позволил тебе умереть.               Гермиона вздрагивает от этой уверенности. Проходит несколько мгновений, прежде чем до неё доходит глубина сказанных слов, и когда она оборачивается, готовая извиниться, Малфой уже ушёл.        

***

      Когда проходит целый день, и ничего апокалиптического не случается, миф об огнях оказывается просто мифом.               — Будем следить за огнями, но ясно, что угрозы они не представляют. Пока что, мы продолжаем двигаться так, как и планировали, — сообщает Амина группе. Остальные кивают в согласии, чувствуя себя достаточно спокойно, чтобы продолжить путь на юг.               На юг в направлении огней.               На юг, где Кармина и её команда блуждали пять дней.               — Похоже, это было скорее нарушение работы их навигационных приборов, чем что-то иное, — объясняет Амина, когда Гермиона отводит её в сторону после ужина и заводит разговор о Кармине. — Я попросила Тони изучить их маршрут, и они оба решили, что дело скорее всего было в сбое компаса, который водил их по кругу, пока они не наткнулись на нас.               — Но это всё равно не отменяет того факта, что в записях предыдущих экспедиций есть упоминания о том, как группы терялись на несколько дней. И на самом деле потеря направления — наименьшая из наших проблем в сравнении с тем, с чем мы можем столкнуться на нашем пути, Амина, — замечает Гермиона, и по её коже пробегает дрожь, когда она бросает быстрый взгляд на огни в небе.               Сегодня ночью они выглядели не такими явными — то появлялись, то исчезали каждый раз, когда Гермиона поднимала взгляд. Но отрицать их присутствие было невозможно: это повисло над ними, как знак надвигающейся катастрофы. Весь день Гермиона чувствовала себя так, будто её охватывала паническая клаустрофобия, пока она отсчитывала часы до наступления темноты. Со вчерашнего дня она надеялась, что огни были лишь обманом зрения, словно какой-то мираж, но едва солнце опустилось за горизонт и мир окутала тьма, они снова появились.               — За всем странным могут стоять логичные причины, — продолжает Гермиона. — Но, думаю, ошибкой будет делать вид, будто всё нормально, как прежде. Они что-то значат, я это знаю.               — Что ты хочешь, чтобы я сделала, Гермиона? — спрашивает Амина. В каждом слове слышится усталость, и Гермиона физически видит, как поход отражается на лице её подруги. — Я не могу вселять страх и поднимать панику в команде из-за каких-то огней. Это никому не принесёт пользы, верно? Поверь мне, Гермиона, я серьёзно отношусь к тому, что ты говоришь. Я ценю твою заботу и не стала бы пренебрегать твоими словами. Я бы никогда не взяла тебя в эту экспедицию, если бы дело было в этом. Но у нас и так ограничено время, и я хочу найти Пещеру, чтобы мы все могли вернуться домой. Я очень этого хочу — слишком многое поставлено на карту, чтобы уйти ни с чем. Ты понимаешь, о чём я?               Гермиона нерешительно кивает. Она понимает опасения Амины, и какая-то её часть согласна, что не стоит пугать остальных тем, что может и вовсе оказаться неправдой. Она также слишком хорошо осознаёт свою врождённую способность видеть скрытый смысл во всём и преувеличивать опасения из-за незначительных последствий. Но её предчувствия и ощущения, касающиеся серьёзных вещей, грозивших преждевременной смертью, никогда её не подводили. Особенно во время войны, когда опасность подстерегала на каждом шагу. Какие-то тревоги и правда рассеялись после слов Амины, но внутреннее напряжение осталось. Гермиона ещё не готова отказаться от собственных убеждений.               Видимо, понимая, что Гермионе нужно переключить внимание, Амина берёт её руки мягко и спрашивает:       — Ты говорила, ты хочешь мне что-то рассказать. Что именно?               Гермиона осторожно отодвигает карту, выглядывающую из-под подушки, и накрывает ноги одеялом Амины. Палатка Амины пребывает в хроническом состоянии беспорядка в любое время суток, и всегда есть риск наступить или сесть на что-то важное.               — Мы разгадали часть рун в дневнике.               — Мы?               — Малфой и я, — уточняет Гермиона.               При упоминании его имени язык слегка пощипывает, и она машинально царапает незажившую рану на большом пальце, чтобы отвлечься от этого ощущения. Гермиона сегодня его не видела, и это нормально, ведь весь день они провели в пути, так что она мало кого вообще видела. Но что-то всё же гложет её, как будто по коже пробегает раздражение, и, возможно, дело в том, что он не вышел из палатки даже на ужин. Рано или поздно придётся решить, что делать дальше с её крайне необходимыми и ожидаемыми извинениями.               Амина улыбается:       — О, это блестяще, Гермиона! Отличные новости. Что вам удалось выяснить?               Гермиона рассказывает о разных рунах и показывает Амине переводы. Она также сообщает о том, что для их активации требуется плата кровью.               Амина поджимает губы, когда Гермиона заканчивает свой рассказ.               — Магия крови. Я не знала, что мы занимаемся тёмной магией.               — Это не совсем тёмная магия, — медленно отвечает Гермиона. — Или, точнее, это не та тёмная магия, которую мы использовали… или которой нас учили. Разница в том, что здесь магия крови используется как неотъемлемый источник магии, тогда как тёмная магия в том виде, в каком мы её знаем, является лишь ответвлением обычной магии.               Амина скривила губы:       — Обычной магии?               — Светлой магии, — поясняет Гермиона. — Противоположности тёмной. В любом случае существует врождённый источник магии, который течёт в наших венах, когда мы используем её через палочку. Для базовых заклинаний и чар никакой платы не требуется. Но активация с помощью крови нужна не ради чего-то тёмного, а как прямое, физическое звено между магией в нашем теле и магией, заключённой в рунах. Кроме того, если это поможет, то я не почувствовала трещины в душе, как это бывало, когда я пользовалась тёмной магией.               Глаза Амины расширяются от последних слов Гермионы, и видно, что на языке у неё миллион вопросов. Но, как она делала всегда, когда речь заходила об участии Гермионы в войне, Амина проглатывает их все.               — Разве это не странно, — спрашивает Амина вместо этого, — думать, что мы бы и не догадались, что это руны, если бы ты не начала копаться глубже?               В этом нет ничего странного. Гермиона просто последовала своей интуиции относительно записей в дневнике. У неё было ощущение, что они важны — и так оно и оказалось. Этот факт лишь подчёркивает, что к её предчувствиям насчёт огней стоит относиться серьёзно.               — Думаешь, это как-то связано с Пещерой?               Гермиона кивает:       — Вполне возможно. Мы знаем, что Сафия хотела вернуться в Пещеру, судя по письмам, которые отправляла семье. Возможно, она наложила какие-то руны или заклинания, чтобы защитить местоположение Пещеры или помочь себе отыскать её снова в пустыне. Но какие именно руны будут нужны, если вообще будут, чтобы получить доступ к Пещере, мы узнаем, только когда её найдём.               — Тем более нужно поскорее её найти, — вздыхает Амина. — Честно говоря, я надеюсь, что на этом твои открытия закончатся. Я устала от сюрпризов. Единственное, чему я хочу удивиться сейчас — это тому, насколько до нелепости легко окажется найти Пещеру. — Она откидывается назад и с любопытством смотрит на Гермиону. Спустя секунду проводит языком по передним зубам и небрежно спрашивает: — А что вообще происходит между тобой и Драко?               Гермиона замирает с собранными записями в руках:       — Что ты имеешь в виду?               Амина встаёт и идёт за Гермионой, чтобы взять миску с виноградом. Она закидывает одну ягоду в рот.       — Вчера вечером между вами двумя всё выглядело странно. Ну, в общем-то, между вами на протяжении всей поездки что-то не так, но вчера, когда вы кричали, было особенно странно.               Гермиона смотрит на неё через плечо и хмурится:       — Что ты имеешь в виду?               Амина пожимает плечами и возвращается к кровати:       — Не знаю, что это, но всякий раз, когда между вами что-то происходит, это очень… как бы это правильно назвать? Причинное? Если вы двое не ладите, это как будто создаёт какой-то эффект домино, и все остальные тоже становятся не в ладах.               — Что ты…               — Гермиона. — Амина выпрямляется, поднимая руку, будто останавливая поток панических мыслей Гермионы. — Ничего плохого, и это не настолько физическое и очевидное, как я говорю. Я просто думаю, где мне нужно вмешаться и выступить посредником. Я ведь привезла вас сюда и вообще чувствую себя ответственной за всех и за всё, что здесь происходит.               Руки Гермионы падают ей на колени. Она тщательно подбирает слова.       — Было кое-что…               — Ссора?               — Недоразумение, — поправляет Гермиона и неуверенно добавляет: — Я подумала, что скорпион ядовитый.               — Сахарский рогатый скорпион? — уточняет Амина, и Гермиона кивает. — Драко и я нашли одного пару дней назад возле палатки Тони. В отличие от скорпиона с раздвоенным концом, эти скорпионы не ядовиты, и именно они чаще всего встречаются в этих землях. Мне следовало предупредить всех, но, думаю, их привлекают костры, которые мы разводим. Они безвредные.               — Да, теперь я это знаю, — бурчит Гермиона, снова злясь на себя и на свои неосторожные слова. К тому же всю ночь она не могла уснуть из-за грызущего её чувства вины за то, что убила невинное существо. И снова Малфой оказался прав, говоря о её дикости. — Малфой сказал мне. После того как я на него накричала, конечно.               Амина рассеянно мычит и тянется за ещё одной ягодой винограда.       — Может, если бы вы переспали, всё стало бы куда лучше.               Гермиона резко поворачивает голову к Амине так сильно, что у неё закружилась голова.       — Что?               — Между вами всегда такое напряжение, как будто у вас только что был секс или вы собираетесь им заняться.         — Амина! — восклицает Гермиона, потрясённая тем, куда зашёл разговор.               Она не может осознать услышанное. В голове будто повис один-единственный вопросительный знак.               Амина снова пожала плечами, подняв руки и прижав их к плечам в защитном жесте.       — Что? Вы же постоянно ссоритесь… для Драко это практически прелюдия.               — Если мы спорим, то только из-за серьёзных вещей! Мне и в голову никогда не приходило…               — Я лишь говорю, что маленькое пустынное приключение пошло бы тебе на пользу, дорогая.               Гермиона запинается, пытаясь подобрать слова:       — Ты не можешь говорить такие вещи… У меня дома есть Джон…               — Я знаю, что вы больше не вместе, Гермиона, — спокойно произносит Амина.               Гермиона удивлённо раскрыла рот, готовая возразить, но Амина метнула на неё суровый взгляд, словно говоря: «Даже не пытайся мне тут врать, Гермиона Грейнджер!»               — Я не собираюсь заниматься сексом с Малфоем.               Слова, которые она никогда не думала, что скажет вслух или даже подумает. Фраза звучала странно и извращённо, но предательское тепло всё равно растеклось по её груди и поднялось к щекам при одном лишь представлении.               — А он это знает? Потому что то, как меняется его тело, когда ты рядом, очевидно всем, кроме тебя.               Гермиона игнорирует учащённое биение сердца при этих словах.       — О чём ты говоришь?               И в таком обыденном тоне, будто сказанное вовсе не имеет веса, Амина добавляет:       — Его тело будто выдыхает. Как будто он задерживал дыхание сто лет, а ты — его первый вздох.               — Это реакция «бей или беги», — немедленно возражает Гермиона. Она пытается звучать убедительно, но у неё не особо получается. — У него так со всеми. Он хронически готов напасть.               — Ага. Напасть на тебя в постели.               Гермиона закрыла лицо ладонью.       — Не могу поверить, что мы вообще обсуждаем это!               — Я просто не понимаю, как его волосы всё время выглядят идеально и не превращаются в хаос в такую погоду, — пробормотала Амина, возвращаясь к миске у себя на коленях. Она покопалась среди веточек и нашла сочную ягоду. — Может, это какое-то вечное заклинание трансфигурации?               — Это шампунь, — ответила Гермиона, снова ковыряя кожу возле большого пальца, и зашипела, когда из-под ногтя выступила капелька крови. — Но не волнуйся. Я собираюсь его украсть.               — Что?               — Ты знала, что он кладёт в чай четыре ложки сахара? Это же нелепо.               Амина бросает на неё странный взгляд.       — Гермиона.               — И ещё, — продолжила Гермиона, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо, — ты знаешь кого-нибудь по имени Полли? Потому что я никогда не слышала…               — Гермиона.               Гермиона наконец подняла глаза.               — Знаешь, когда у тебя есть очень хорошие новости, и тебе нужно рассказать их кому-то, но это не может быть кто угодно? Потому что есть только один человек во всём мире, кто достаточно важен, чтобы узнать? И ты глазами осматриваешь комнату в поисках этого человека? Вот, что делает Драко. Он входит в комнату и сразу ищет тебя. — Амина накрывает ладонями руку Гермионы. — Ты делаешь то же самое, Гермиона.               Гермиона тяжело выдыхает, не в силах скрыть дрожь.               — Разве это так плохо? — мягко спрашивает Амина. — Хотеть чего-то большего, и чтобы это было с Драко?               — Я не хочу ничего большего. Мне вполне достаточно быть просто знакомыми.               — Знакомыми? — Амина громко смеётся. — Вы, ребята, не просто знакомые…               — Мы…               — Сколько сахара я кладу в чай, Гермиона?               Щёки Гермионы заливаются краской.       — Есть ступени, Амина. От незнакомцев к друзьям и к…               — Не всё можно разделить по ярлыкам и категориям. Некоторые вещи просто есть.               Гермиона яростно трясёт головой.       — Мы не можем… Малфой не смотрит на меня так, Амина. Поверь… это не то, о чём ты думаешь. У нас есть история, и она слишком запутанная, чтобы всё объяснить, но произошло очень, очень много ужасных вещей, и я пытаюсь во всём этом разобраться, но я думаю, Малфой сейчас тоже пытается. И ему нужно пространство, и это то, что я должна ему дать…               — Гермиона, дыши.               — Кроме того, начинать что-то сейчас слишком сложно. Между мной и Джоном…               Лицо Амины перекосилось, словно она съела что-то кислое.       — Откуда вообще взялся этот Джон? Ты правда думаешь, что он там по тебе скорбит?               — Я надеюсь на это! — вспыхивает Гермиона, но тут же понижает голос. — Мы были вместе два года, Амина. Сейчас у нас перерыв, и я не знаю, что будет, когда я вернусь домой, так что я не могу поступать опрометчиво. Он там. Я должна о нём думать.               — Но Драко здесь, сейчас. — Амина потянула её за руки, когда Гермиона снова начала трясти головой. — Я говорю только то, что вижу сама, Гермиона. Ты заслуживаешь того, чтобы рисковать даже при плохих шансах, чтобы делать вещи, которые в долгосрочной перспективе бессмысленны, но именно в моменте — единственно верны. Ты заслуживаешь права ошибаться и поступать, не задумываясь.               Гермиона уставилась на Амину широко раскрытыми глазами. Сердце в груди колотилось, пока она пыталась понять, но мысли закручиваются в песчаную бурю, и Гермиона заставляет мозг работать, напоминая себе, что есть причины.               Между ними ничего нет, твердит себе Гермиона, даже семечка, которое могло бы прорасти во что-то хрупкое, прежде чем рассеяться на ветру. И она не может позволить себе даже мысль об этом, потому что это было бы так типично для неё — впасть в панические размышления, которые приведут к ожиданиям того, как всё якобы должно быть, и в итоге станут её гибелью. Малфой ясно дал понять, что всё, что он ей даст, никогда не будет достаточно реальным, чтобы иметь хоть какое-то значение, и ей нужно это понять. Принять это ради оставшейся части путешествия. Потому что Гермиона знает, уже смирилась: прожив мимолётные, неосязаемые моменты, если бы Малфой дал ей хоть что-то преходящее, она бы всё равно это приняла.               К тому же, независимо от её собственных чувств, в словах Малфоя есть правда. Как вообще может возникнуть что-то значимое за эти несколько дней, чтобы перечеркнуть все прошлые годы? Она думает, что знает, кто он такой, но все её представления о нём основаны лишь на её собственных мыслях и опыте общения с ним. Если он утверждает, что не изменился, то кто она такая, чтобы отрицать его правду? А хуже всего — что если его предвзятые взгляды на неё и вправду не изменились за всё это время? Гермиона не уверена, что выдержит, если он всё ещё считает её ниже себя. Она может утверждать, что выросла и ей больше не важно чужое мнение, но в глубине сердца раны ещё остались, и они по-прежнему реальны.               И ни один из этих вопросов даже не касается того, что будет потом, если вдруг что-то случится — дружба или нечто другое. Посчитает ли он это ошибкой? Пожалеет ли она сама об этом мгновенно? Как ей вообще тогда объясняться с Гарри и Роном?               О, Боже. Рон.               Нет, Малфой прав. Это невозможно. Вероятность того, что хоть что-то произойдёт, меньше нуля. Она скорее снова превратит себя в кошку с помощью Оборотного зелья, чем позволит этим мыслям задержаться.               Гермиона сжимает челюсти.       — Это невозможно, Амина. Он не хочет иметь со мной ничего общего, и я не хочу… я тоже этого не хочу.               — Но, Гермиона…               — Пожалуйста, — умоляюще перебивает Гермиона, в голосе слышится отчаяние. Она хватается за руки Амины и крепко сжимает их. — Если ты это скажешь, я поверю тебе, Амина. А я больше не могу себе этого позволить. Я не могу позволить себе даже надеяться, особенно когда он сам сказал, что ничего не хочет.               Губы Амины сжимаются в тонкую линию, она вглядывается в лицо Гермионы. Вздыхает, смиряясь.       — Хорошо. Хорошо, я понимаю. Я больше не буду об этом говорить.               Гермиона дарит ей печальную улыбку. Но вместо того, чтобы узел в животе развязался, он только затянулся сильнее.       — Спасибо.               Гермиона закрывает глаза и пытается очистить мысли, пока тишина ненадолго заполняет палатку.               Но затем Амина с заметной неуверенностью произносит:       — Может, мне не следовало бы тебе этого говорить…               Гермиона открывает глаза и смотрит на неё.       — Что именно?               Амина прикусывает щёку изнутри, оглядывает палатку, прежде чем остановить свой взгляд на Гермионе.       — Я слышала большую часть вашей ссоры прошлой ночью. Казалось, что ты злилась на него из-за того, что он не смог убить скорпиона. Но у этого была причина.               Гермиона качает головой:       — Малфой уже сказал мне, что не убил его, потому что он не был ядовитым.               — Возможно. Но настоящая причина, почему он не сделал этого… в том, что он физически не может.               Гермиона хмурится.       — Я не понимаю.               Амина тяжело вздыхает.       — Чтобы выехать за границу и ради безопасности окружающих по всему миру, Гражданин IX, находящийся на испытательном сроке, обязан найти себе опекуна, который тоже поедет в поездку и проследит за его возвращением домой. Мне пришлось дать Непреложный Обет, только чтобы Драко смог поехать с нами.               Гермиона моргнула.       — Гражданин IX?               — Я не уверена, какие именно критерии лежат в основе этих категорий, но знаю, что существует десять ступеней классификации граждан. Гражданин X считается прямой угрозой обществу в целом, и в эту категорию входят лишь те, кто навсегда заключён в Азкабан. Думаю, сюда относятся многие бывшие Пожиратели смерти. — Амина смотрит Гермионе в глаза. — Драко — Гражданин IX.               Малфой, который провёл два года в Азкабане и отбыл срок до последней секунды, считается одним из вторых по опасности людей во всей Магической Британии. Малфой, который никогда никого не убивал, считается явной угрозой всему миру.               Что ускользало от Гермионы в её восприятии Малфоя? Почему она не могла увидеть в нём того же смертельно опасного человека, которого видели остальные?               Это абсурд. Другого описания этого просто нет.               Боясь услышать ответ, Гермиона нерешительно спрашивает:       — И какое это имеет отношение к тому, что случилось той ночью?               — Он не может создавать никаких защитных заклинаний, — констатирует Амина. — Он даже не может выйти за пределы границ, которые я специально согласовала с Министерством. Один неверный шаг или любое другое нарушение, указанное в его документах, и Драко снова окажется в Азкабане.               Гермиона вспоминает ту ночь в Сахрите, когда Малфой оглушил её.               Иммобулус.               Вот какое заклинание он использовал. Вместо боевого заклинания Ступефай, Малфой выбрал обычное заклинание заморозки, которое редко применяют в бою.               «Сражайся!» — кричала Гермиона. Но той ночью Малфой не применил против неё никаких заклинаний, кроме защитных. Ни жалящего. Ни даже водного. В своём гневе и неведении Гермиона могла серьёзно его ранить, но он так и не сделал ничего, чтобы причинить ей вред в ответ.               Вина превращается в камень в её желудке — камень, который растёт и растёт, пока Гермиона не чувствует, что сама состоит целиком из камня. Пока он не становится маятником на её шее, тянущим всё тело вниз, в песок.               Боже, как она могла быть такой слепой?               Гермиона замирает.       — Ты дала Непреложный обет ради Малфоя?               Амина пожимает плечами так, словно её поступок не подверг её жизнь опасности из-за Гражданина IX.       — Я ему доверяю, Гермиона. И я знаю, что ты тоже.               — Я не знала, — выдыхает Гермиона.               — Ты и не должна была, — мягко отвечает Амина. — Хотя он говорил, что все, кто поехал в эту экспедицию, должны знать, если вдруг случится что-то опасное и понадобится его помощь. Но это я предложила оставить всё в тайне. Только потому, что не хотела, чтобы такая личная вещь о Малфое обсуждалась, и чтобы кто-то начал копаться глубже. Это его правда.               — Тогда почему ты рассказываешь мне это сейчас?               — Потому что я видела, как он поднял палочку, когда подбежала, и видела предательство на твоём лице, когда ты подумала, что он специально не попытался тебе помочь, — объяснила Амина. — Потому что он убил бы ради тебя, даже если бы не знал, что скорпион не ядовит. Потому что всё это, Гермиона, что-то значит. Даже когда вы двое убеждаете себя, что нет.        

*** 

      — Хочешь узнать маленький секрет, как отличить Большую Медведицу от Малой, дорогая? — шепнул отец, прижимая её к себе и указывая на россыпь звёзд в небе.               Гермиона следила за движением его пальца, глаза широко раскрыты.       — Как?               — Большая Медведица больше, чем Малая, — рассмеялся отец, крепко её обнимая. Гермиона не удержалась и тоже засмеялась…               Гермиона резко отпрянула, взгляд её упал с ночного неба на палатку перед ней, где приподнялся полог. Чай пролился по краям чашек, когда она поспешно выпрямилась.               Глаза Малфоя сразу же скользнули вниз по телу Гермионы, оставляя за собой рой мурашек, и на мгновение она замерла под его взглядом. Его глаза задержались на её шортах, ещё дольше — на обнажённых ногах, а потом поднялись к её лицу. Ночь выдалась на редкость тёплой, и Гермиона надела пижаму, собираясь лечь спать, но передумала и откинула одеяло, решив вместо этого заварить чай. Может быть, стоило всё же переодеться.               Гермиона неловко ёрзает под его вниманием. Выражение лица Малфоя пустое и нечитаемое, а в его изменчивых глазах нет привычной глубины, но она замечает напряжение у глаз. Он раздражён либо тем, что его ночь прервали, либо тем, что её прервала именно Гермиона. Она думала, у неё будет ещё хотя бы несколько минут постоять снаружи и подумать, прежде чем он выйдет. Ещё одна маленькая часть внутри неё надеялась, что Малфой спит, чтобы ей вообще не пришлось воплощать свой план в жизнь. В любом случае, как только он встретился с ней взглядом, её заранее заготовленная речь испарилась.               Гермиона откашлялась и протянула к нему чашку.       — Я приготовила тебе чай.               Малфой посмотрел на чашку так, словно она предлагает ему мандрагору. Если он и удивился жесту, то никак этого не показал. Даже не попытался взять чашку из её руки.               — Это не яд, — сказала Гермиона, подразнивая и надеясь разрядить напряжение. — Просто чашка чая с четырьмя ложками сахара. Хотя, впрочем, какая между ними разница, верно?               Малфой смотрит мимо её плеча куда-то вдаль.               Чувствуя, что теряет его внимание, и всё ещё держа руку протянутой, Гермиона выпаливает на одном дыхании:       — Прости. — Взгляд Малфоя мгновенно возвращается к её лицу, и она торопливо добавляет: — Я не знала.               — Амина рассказала тебе. — Его слова звучат кратко и безэмоционально. Гермиона не может понять, что он чувствует, и не знает, задевает ли его то, что она теперь в курсе.               Гермиона медленно кивает.       — Надеюсь, ты не против. Я не спрашивала… ну, я вообще ничего об этом не знала. Обещаю, если бы знала, я бы никогда ничего не сказала. Амина просто подумала, что я должна знать…               — Ты имела право знать, Грейнджер, — произносит Малфой сквозь сжатые зубы. Его голос резок, словно каждое слово даётся ему с болью. — Все должны знать, насколько я бесполезен.               — Я не думаю, что ты бесполезен, Малфой.               Малфой закатывает глаза.       — Да, я прекрасно знаю, что ты считаешь каждого встречного особенным.               Она пропускает колкость мимо ушей, чувствуя, как тревога усиливается теперь, когда она вспоминает, что собиралась сказать ему изначально. Слова сами слетают с её губ:               — Мне не стоило кричать на тебя. Я была груба и наговорила вещей, о которых теперь жалею, но в любом случае объяснение причин, почему ты не смог это сделать, — не моё дело. Мне не следовало ничего предполагать и уж тем более ожидать объяснений. Но чтобы ты знал: я считаю нелепым, что у тебя отняли возможность использовать защитные заклинания во время путешествий. В мире полно опасных и неизвестных вещей, и тебе нужно уметь защитить себя…               — Очевидно, это не меня нужно защищать, Грейнджер, — протянул Малфой. Его голос был резким, как горный ветер, и зловещая интонация в словах заставила Гермиону вздрогнуть, несмотря на тёплую ночь.               — Я не думаю, что ты причинишь мне вред, Малфой.               Малфой вглядывается в её лицо, и Гермиона старается выглядеть искренней. Через несколько секунд он качает головой с недоверием, но ничего не говорит. Гермиона поднимает чашку выше. Пар от чая вьётся и танцует между ними. Воодушевлённая тем, что Малфой всё ещё не ушёл, она продолжает:       — Я подумала, может, мы могли бы выпить чаю вместе… и поговорить.               Малфой выглядит неубеждённым.       — Поговорить?               Знакомый обмен репликами оседает глубоко у неё в животе, рождая там ноющую боль, которая разливается по всему телу. Рука начинает ныть, а в ухе пульсирует нервный тик, чем дольше она стоит перед ним. Может быть, он хочет, чтобы она ушла, раз она уже извинилась.               Наверное, ей стоит уйти.               — Да, мы можем поговорить. Или не говорить. На самом деле, это не имеет значения. И это не обязательно должно что-то значить. Что бы ты ни хотел, мне всё подходит. Я просто подумала, что мы могли бы просто сесть и…               Малфой прерывает её, забирая чашку из её руки. Затем, не сказав ни слова, разворачивается и скрывается в своей палатке. Полог опускается за ним.               Гермиона несколько раз моргает, уставившись на палатку. Ошеломлённая, она приоткрывает рот, но закрывает его снова, пока секунды тянутся, и собрать хотя бы какую-то мысль в связное целое не получается. Осознав, что Малфой, похоже, уже не выйдет обратно, Гермиона медленно поворачивается к лагерю. В центре круга палаток костёр догорает, оставив лишь искры. Трансфигурированный так, чтобы продержаться ещё полчаса, он вскоре превратится в пепел. Но луна и созвездия на небе давали достаточно света, чтобы освещать всё вокруг.               Гермиона пока не готова возвращаться в свою палатку, и вернуться туда означало бы притворяться, что она спит, а мысли, кружащиеся в голове, не дали бы ей этого сделать. Тепло, недавно разлившееся по коже, уже угасло, и Гермиона тихо пробормотала Муффлиато, чтобы не разбудить спящих, после чего пробралась к креслам, расставленным вокруг кострища. Она опустилась в одно из них и скинула обувь. Подтянула ноги на сиденье и крепко обхватила их руками. Чашка покоится на одном из колен.               Хотя её глаза оставались прикованы к искрам в кострище, мысли блуждали у ясных и, без сомнения, всё ещё присутствующих мерцающих огней в ночном небе. Сегодня Гермиона снова просмотрела отчёты о прошлых экспедициях, но не нашла никаких конкретных записей об огнях и их связи с Пещерой. Однако, она заметила короткое упоминание об огнях, увиденных пятьдесят лет назад перед песчаной бурей. Вся экспедиция тогда завершилась после бури, и все участники вернулись домой, а некоторые из них — с ранениями. Когда Гермиона впервые изучала отчёты той группы, то просматривала их бегло. Она не увидела тогда смысла в экспедиции, которая так и не была доведена до конца. Но теперь ей ясно, что каждое изменение направления, каждый знак или смена погоды имеют значение для поиска Пещеры.               Рядом раздаётся скрип стула, и Гермиона успела обернуться как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку белого, а затем Малфоя, опускающегося в кресло. В руке он держал чашку, взгляд же оставался отведённым в сторону.               Гермиона беззастенчиво уставилась на него. Очевидно, Малфой понял, куда устремлён её взгляд, потому что провёл рукой по волосам и сжал челюсть. Между ними повисла тишина, нарушаемая лишь звуками пустыни и потрескиванием искр костра. Когда Малфой так и не заговорил первым, Гермиона снова повернулась лицом вперёд.               Наконец она поднимает глаза к огням и старается не обращать внимания на навязчивое тик-тик-тик, что пульсирует под кожей при их виде.               Гермиона бросает на Малфоя взгляд из-под ресниц.       — Что ты думаешь об огнях?               Малфой поднимает лицо к небу, прищуриваясь.       — Тут особо не о чем думать. Мы не мертвы.               — Пока что, — поправляет она. — Мы не мертвы пока что.               — Я не вижу конца света, Грейнджер. Не вижу ни саранчи, ни лягушек, падающих с неба. Вода не превратилась в кровь, и наша кожа не покрылась язвами. Думаю, можно смело сказать, что мы не умрём в ближайшее время.               Гермиона обращается к Малфою с любопытством:       — Кстати, ты не должен знать о чуме. И вообще не должен знать ничего о маггловских религиях и литературе.               — Это так плохо, если я знаю? — Малфой не смотрит на неё, когда говорит это, но Гермиона замечает колебание в его голосе. Словно её ответ — единственный, который для него важен, и он хочет, чтобы он совпал с его собственным.               — Нет, — мягко отвечает она, выбрав честность. — Совсем нет. Хотя мне действительно интересно, как и зачем тебе понадобилось раздобыть маггловские книги. И Библию, кстати, тоже.               — В библиотеке Мэнора есть маггловские тексты.               Мэнор. Казалось, Малфой всегда называл свой дом только Мэнором.               Гермиона нахмурилась, осознавая, что он сказал.       — Я тебе не верю.               — Это обширный источник информации как о волшебном мире, так и маггловском. Во время краткого пребывания Волдеморта в Министерстве был издан приказ изъять все маггловские тексты и литературу из магической Британии и из Хогвартса. Тогда не имело значения, что в немагической Британии и вообще во всём мире эти книги оставались нетронутыми и были доступны любому, кто осмелился бы ослушаться приказа Волдеморта. Предполагалось, что после сбора их уничтожат на глазах у публики. Думаю, Волдеморт хотел сделать заявление о том, что он считал знанием и что — мусором. Но до этого момента отцу было поручено хранить все книги в Мэноре. Мама была той, кто поместила их в библиотеку. Библиотека Поместья всегда содержала огромный массив знаний, хотя часть информации и оставалась ограниченной для… потомков немагического населения.               Малфой делает паузу, словно тщательно подбирает слова.               — Надеюсь, твоя сторона поняла, что война никогда не была о магглах или о статусе крови, Грейнджер. Она выходила за рамки всего этого.               Кожа Гермионы покрылась холодом от этих слов, которые лишь подтверждали то, что она сама осознала ещё в начале войны. Она крепче сжала пальцы вокруг чашки, впитывая её тепло.       — В конце концов я это поняла, да. Другие члены Ордена… были менее склонны думать так же. Но я их не виню. Та риторика, что распространял Волдеморт, временами делала трудным даже для меня не поддаться ей. Но, думаю, я никогда не смогу смириться с тем, сколько времени было потрачено впустую и сколько слепой ненависти разлилось только потому, что никто, с какой бы стороны он ни был, не осознал того же самого.               Гермиона снова поднимает взгляд к огням. Их гнетущее присутствие нависло над ней ощутимой тяжестью, и она вздрагивает, осознавая, что это похоже на её чувство при виде Чёрной метки в небе. Она задумалась, не испытывает ли того же Малфой.               — Ты боишься, не так ли? Из-за этих огней?               — Я боюсь, что упускаю что-то, — честно отвечает Гермиона. — Боюсь, что из-за моей неспособности найти ответ мы окажемся в серьёзной опасности, когда будет уже слишком поздно что-то исправить.               — Не твоя работа — знать ответы на все вопросы, Грейнджер.               — Может быть. Но это не мешает другим ожидать от меня этих ответов. А может, эти ожидания так отпечатались на мне, что я уже не могу отличить их голоса от своего собственного. — Гермиона качает головой. — Как ты это делаешь?               Малфой поворачивает к ней голову.       — Делаю что?               — Как тебе удаётся делать так, чтобы на тебя ничего не влияло?               — На меня многое влияет, Грейнджер.               Гермиона дёргает за выбившиеся нитки своих красных носков.       — Ты ведь никогда не боишься. А я в ужасе от того, что могут значить эти огни, или от демонов, что прячутся в углах моей комнаты. Боюсь, что эта поездка не будет иметь никакого смысла, и что если я уйду слишком далеко отсюда, то стану самой тьмой. Но ты… ты просто продолжаешь каждый день, будто ничего не боишься. — Гермиона поднимает голову, чтобы взглянуть на Малфоя. — Когда ты в последний раз чего-то боялся? Я говорю о таком страхе, который пронизывает до мозга костей.               Малфой медленно втягивает воздух носом и кривит губы.       — Я постоянно боялся, когда был ребёнком.               — Как и все в детстве.               — Я думал, что в Поместье живут призраки.               Гермиона поднимает брови в удивлении.       — Правда? Почему?               Малфой пожимает плечами.       — Из-за призраков, я полагаю. Хотя я так ни одного и не видел там — по крайней мере не таких, как в Хогвартсе. Это было скорее чувство. Как будто что-то всегда находится в той же комнате, что и я. Наблюдает за мной.               — Когда это началось?               — Хочется сказать, что так было всегда, потому что так оно и ощущалось. Казалось, вся моя жизнь прошла с мыслью, что что-то всё время рядом — смотрит, как я сплю, ем, хожу по Поместью. Иногда, когда я лежал в постели, на меня будто давила тяжесть, как будто накинули тяжёлый плащ. Я никогда не мог открыть глаза. Может, страх заставлял мои веки закрываться, чтобы я не увидел, что прячется в моей комнате. Но это следовало за мной всюду. Иногда я слышал голос.               Воздух вокруг стал холодным. Гермиона провела рукой по ногам, пытаясь согреть кожу, разглаживая мурашки.       — Что за голос?               — Не знаю, — тихо отвечает Малфой. Его взгляд, хоть и отстранённый, был прикован к чаю, будто там отражалось само воспоминание. — Помню, мне было восемь и я услышал, как кто-то зовёт меня по имени. Я заснул, читая в своей комнате, и услышал этот голос. Это был словно шёпот в ухо, — не столько звук, сколько ощущение. Я чувствовал этот голос под кожей и он разбудил меня. И когда я проснулся, в комнате было совсем темно. Но я чувствовал, как он меня манит, так что пошёл за ним из комнаты в коридор. Когда я дошёл до лестницы, там было так темно, что я не видел, где первая ступенька. Я споткнулся и пошёл вниз, пока мама не нашла меня. Говорят, я тогда истерически плакал, хотя мне казалось, что из меня вообще не выходит ни звука. Две недели после этого я запирался в шкафу и спал там, чтобы не уйти куда-то.               Малфой коротко выдыхает.               — Мне всегда было страшно, Грейнджер. Призраки, которых я не мог видеть, со временем стали теми, которых я мог видеть. Голос, который звал меня следовать за ним, стал принадлежать телам, требовавшим того же самого.               — И что ты сделал? — спрашивает Гермиона. — С призраками?               — Ничего, — отвечает Малфой после паузы. Гермиона переводит взгляд к небу, куда поднял глаза Малфой. Шар света исчезает с блеском, а потом появляется снова. — Призраки всё ещё там. Я просто вырос.               Усталость будто разрывает его кожу, оставляя синяки под глазами и призрачную печаль, навсегда запечатлённую на лице. Гермиона не может не думать о Малфое — одиноком в Поместье, о всех уроках, которые он усвоил, и о реальных призраках, с которыми столкнулся. Кипящая ярость от всего этого заставляет её хотеть закричать на проклятый мир, который лишил его магии. Потому что, несмотря на всё, что случилось во время войны, её собственное детство в итоге было защищённым и утешительным. У неё есть тёплые воспоминания, пусть и болезненные, но всё же такие, что служат доказательством, что это было. Детство Малфоя же было наполнено ужасами, которые он, похоже, принял без всякого сопротивления. В его словах никогда нет злости, направленной на кого-то ещё, кроме него самого, когда он говорит о том, что пережил. Будто восьмилетний ребёнок действительно должен был знать лучше и не верить в призраков. Будто тринадцатилетний мальчик обязан был понимать, что в его жизни не может быть ничего по-настоящему дорогого.               Жизнь столь странная и непохожа на её собственную, что Гермиона не может понять, как между ними теперь вообще может быть что-то общее. Как она способна чувствовать его боль так, будто это её собственная.               Позже той ночью, когда Малфой вернётся в свою палатку, Гермиона заберётся в кровать, задует свечи и уйдёт в окклюменцию.               Она пройдёт по коридорам своего стеклянного дома, проверяя и перепроверяя каждую дверную ручку, чтобы убедиться, что они заперты. Где-то далеко будет звучать океан, а за каждой дверью — комната, наполненная её воспоминаниями. Завершив свой ритуал, Гермиона создаст ещё одну комнату. Эта будет пустой не из-за отсутствия, а из-за возможностей. Она сохранит её для Малфоя.               Сначала будет странно наполнять комнату воспоминаниями о нём. Некоторые из них — старые и болезненные, другие — новые и приятные. Сперва она будет чувствовать себя нарушительницей или самозванкой, бродя по комнате и заглядывая в нечто греховное и соблазнительное. Но со временем воспоминания хлынут все разом, и она проведёт мгновения — а, может быть, минуты или часы  — чтобы рассортировать их. Целая стена будет отведена под книжную полку, и каждая книга будет хранить каждый день, который она провела с ним в Хогвартсе. Она раскрасит стены в зелёный и запустит по ним листья плюща и цветы, чьи лепестки будут напоминать о каждом прикосновении и шёпоте между ними.               И когда Гермиона, наконец, закончит этой ночью работу над комнатой, что теперь принадлежит Малфою, она оставит дверь открытой.        

***

              — Подожди, подожди, подожди! Позвольте мне уточнить — Драко Малфоя превратили в живого хорька?               Амина резко оборачивается к Малфою за подтверждением, но тот слишком занят тем, что сверлит Гермиону гневным взглядом. Его молчание, впрочем, служит достаточным подтверждением, и Тони с Аминой разражаются хохотом.               — О, ещё как! Он вытворял потрясающие трюки, подпрыгивая вверх и вниз, как умный домашний питомец! — продолжает Гермиона с широкой улыбкой на лице. — Хитрый маленький хорёк, правда, Малфой?               Малфой лишь ещё сильнее прищуривается.               Амина подаётся вперёд, новый приступ смеха сотрясает её тело.       — И его трансфигурировал профессор?               — Ну, вообще-то это был кто-то другой, кто притворялся профессором, но тогда мы этого не знали, — Гермиона делает паузу, будто погружается в глубокие раздумья. — Малфой, надо признать, был очаровательным хорьком. Такой пушистый. Совершенно невозможно было понять, настоящий это хорёк или студент. Хотя, надо сказать, он и вёл себя так, как хорёк — только и носился туда-сюда как обезумевший.               Малфой ощетинивается.       — И я полагаю, ты-то у нас хорошо знаешь, каково это — превращаться в животное, не так ли, Грейнджер? Может, стоит рассказать им о твоём памятном инциденте с кошками? Это было бы поистине уморительно, не так ли, Грейнджер?               — А что случилось с кошками? — с трудом выдыхает Тони сквозь смех.               — Ничего, — мгновенно отвечает Гермиона сквозь стиснутые зубы. Она бросает на Малфоя предостерегающий взгляд, когда тот самодовольно ухмыляется. Потом поворачивается к Тони и пожимает плечами:       — У меня был кот по имени Живоглот. Очень озорной и постоянно доставлял мне неприятности.               Этого объяснения Тони, похоже, достаточно, и вскоре они с Аминой снова смеются над Малфоем.               Стоит Амине и Тони только отойти на достаточное расстояние, Малфой поворачивается к Гермионе и говорит:       — Судя по тому, как ты снова и снова вспоминаешь историю с хорьком, я начинаю думать, что у тебя какой-то извращённый фетиш. Может, хочешь чем-то поделиться, Грейнджер? Уверяю тебя, это безопасное пространство, здесь можно открыто говорить о своих чувствах и прочих... озабоченностях.               — Интересная мысль, Малфой, — отвечает Гермиона. — Но нет, не выйдет. Не пытайся превратить одно из величайших удовольствий, что мне довелось наблюдать в жизни, во что-то извращённое.               Она откидывается на спинку кресла и закидывает ноги на подлокотник того кресла, где сидит Малфой. Тот хмурится, когда она скрещивает лодыжки.       — Наблюдать, как твоя жалкая попытка напасть на Гарри обернулась против тебя же, было чистейшим удовольствием.               — Почти такая же жалкая, как твоя нынешняя попытка отвлечь моё внимание от настоящего вопроса, — отвечает Малфой с ухмылкой, аккуратно беря её за щиколотки и перекладывая ноги на стол перед ней. — Скажи, Грейнджер, где именно кончалась твоя шерсть?               Лицо Гермионы искажается от отвращения.       — Ещё бы тебе не хотелось это знать, мерзавец.               Малфой смеётся, и при этом звуке глаза Гермионы непроизвольно закрываются. Хотя он, кажется, смеётся только тогда, когда вокруг никого нет, Гермиона сомневается, что когда-нибудь сможет к этому привыкнуть. Да и не хочет привыкать. Гермиона даже надеется, что впереди будет ещё много, очень много таких моментов, пусть коротких, пусть даже безрадостных, но каждый раз, как этот звук вырывается из его груди, он поражает её каждый раз, как в первый.               Она запрокидывает голову, подставляя лицо под лучи полуденного солнца. За закрытыми веками пляшут красные звёзды, и тепло тут же впитывается в кожу. Солнце в пустыне жестоко так же, как ветер у моря. Гермиона думала, что превратится в липкий комок от пота, но её тело, уже почти полностью замёрзшее, только нагревается до нормальной температуры, чем дольше она купается в солнечном свете.               В дыхании Малфоя слышится едва заметная заминка, из-за которой она бы, возможно, открыла глаза, если бы не была так занята тем, чтобы растаять в своём кресле.               — Тебе стоит быть осторожнее с тем, как долго ты остаёшься на солнце, Грейнджер, — говорит Малфой спустя несколько минут.               Тёплый ветер ласкает её лицо, поднимая кудри у висков и заставляя крошечные песчинки скользить по щеке.               — И почему же?               Гермиона физически ощущает, как Малфой пытается придумать ответ.               — У тебя уже и так полно веснушек, — просто отвечает он. — Ты ведь сама говорила, что слишком много солнца вредно, верно?               Гермиона хмыкает, и на её губах появляется ленивая улыбка. Слова выходят растянутыми, словно пьяными слогами:       — Но ведь это приятно.               — Ты сгоришь, — парирует Малфой.               Гермиона не может сдержаться и смеётся, вспомнив небольшой ожог на его шее, который Малфой бережно выхаживал и жаловался Гермионе на него последние два дня. Она уже открывает рот, чтобы ответить: «Некоторые из нас, Малфой, взяли с собой солнцезащитный крем!», но, когда открывает глаза, все слова улетучиваются.               Малфой смотрит на неё. Его взгляд мрачный, но именно странное выражение в глазах заставляет Гермиону замереть.               Бездонные, расширенные, серебристые омуты. Направленные только на неё. Тепло, в котором она купалась, вдруг становится обжигающим.               — Что? — резко спрашивает он, когда Гермиона перестаёт смеяться.               — Что? — эхом повторяет Гермиона, всё ещё не отрывая от него взгляда.               Малфой начинает терять терпение, видя её рассеянное выражение.       — Ты собиралась что-то сказать. Что именно?               Гермиона качает головой.       — Я… нет, ничего. Я не собиралась…               — Можно вас сфотографировать? — раздаётся голос Даны, которая просовывает голову между их стульями. Она заслоняет солнце, и внезапная прохлада рассеивает туман в голове Гермионы.               Малфой тут же хмурится:       — Я бы предпочёл не фотографироваться.               Дана всё это время фиксировала детали путешествия на фото — снимала группы, чтобы после открытия Пещеры, как исторического объекта, собрать материал для альбома Международного сообщества по сохранению магического наследия.               — Конечно, Дана, — улыбается Гермиона, убирая ноги со стола. — Как бы ты хотела, чтобы мы встали?               Дана поджимает губы, осматривая окрестности.       — Я ещё не фотографировала вас двоих. Думаю, фотография в полный рост будет идеальной — освещение с этой стороны просто чудесное.               Гермиона бросает на Малфоя ещё один предупреждающий взгляд, когда тот открывает рот, чтобы возразить. Его хмурый вид становится ещё мрачнее, но он всё же поднимается и следует туда, куда указывает Дана. Его шаги неуверенны, Малфой будто колеблется, когда Дана велит ему встать рядом с Гермионой.               — Чуть ближе, — говорит Дана, поднимая камеру.               Гермиона делает небольшой шаг к нему. Тело Малфоя лишь слегка касается её, но он мгновенно напрягается.               — Драко, просто расслабься немного, ладно? — зовёт Дана, прищуриваясь в объектив. — А ты, Гермиона, сделай ещё шаг ближе. Солнце засвечивает твоё лицо.               Гермиона глубоко вдыхает, сохраняет улыбку на лице и сдвигается ещё на полдюйма ближе, пока не оказывается прямо на одной линии с Малфоем. От его тела сразу же ощущается тепло, которое проникает сквозь её одежду и впитывается в кожу. Гермиона едва достаёт ему до плеча, и всё же не создаётся ощущения, что он возвышается над ней. Каким-то образом плавная линия его бицепса идеально совпадает с мягким изгибом её плеча. Ткань её рукавов касается ткани его рукава. Её костяшки слегка задевают его запястье, и когда его пальцы едва заметно сгибаются, её пальцы будто отражают это движение, как в зеркале. Одновременное напряжение и расслабление их рук вызывает на краткий миг лёгкое переплетение кончиков пальцев — настолько короткое, что они могли бы тут же отдёрнуть руки, и всё это осталось бы случайностью, которой никто бы не придал значения.               Однако они остаются в таком положении, одновременно сопротивляясь и подаваясь прикосновению, — оба чувствуют это касание, делая вид, что не замечают его.               Взгляды остаются прикованы к Дане.               Дана тяжело вздыхает, опуская камеру от лица.       — О, да ладно вам, ребята! Вы выглядите так, будто собираетесь вот-вот сбежать. Драко, обними Гермиону, ладно? Так хотя бы не будет казаться, что ты ненавидишь каждую секунду этой съёмки.               Малфой издаёт раздражённый звук где-то в глубине горла:       — Да бл…               Гермиона, не дав ему договорить, убирает руку и обхватывает его за талию. Тело Малфоя, и без того напряжённое, в тот же миг превращается в мрамор, а его голова резко поворачивается к ней.               Гермиона, всё ещё глядя на Дану и решив, что его реакция — просто отвращение к её прикосновению, тихо шепчет:       — Прости.               Где-то впереди раздаётся восторженный крик Даны:       — Идеально!               И будто по щелчку, Малфой начинает постепенно расслабляться — мышца за мышцей. Гермиона чувствует, как напряжение уходит из его тела, и сама, неосознанно, крепче прижимает руку к его талии.               Когда сверкает вспышка, Гермиона улыбается, а Малфой всё ещё смотрит на неё.        

***

      — Малфой?               — Да, Грейнджер.               — Можешь послушать и сказать, что здесь не так?               Когда он не возражает, Гермиона прочищает горло. Хотя они наложили чары, чтобы заглушить свои голоса, она всё равно шепчет:               — Сегодня мама попросила меня представить момент изумления — такой, от которого я потеряла дар речи. Я закрыла глаза и попыталась представить, но чем дольше думала, тем больше слов срывалось с губ, как золотые монеты, падающие одна за другой. Потому что я думала о тебе и о мгновении, когда твои руки обнимают меня. О нас — держащихся друг за друга, не испытывая отчаяния и не считая это грехом. Разве это возможно? Чувствовать себя такой наполненной, только чтобы потом вновь оказаться вырезанной?               Гермиона поднимает взгляд на Малфоя. Его прищуренные глаза отражают отблески огня перед ними, и пепел в них превращается в пылающий серый свет. Что-то развязывается в её груди.               — Это всё? — тихо спрашивает он голосом, таким же мягким, как её.               Гермиона возвращается к дневнику Сафии в своей руке, подтягивает шаль плотнее к шее и переворачивает страницу.       — Я проснулась посреди ночи с нестерпимой болью — жаждой увидеть тебя вновь. Я металась, хватая пустой воздух, думая, что ты рядом со мной. Когда я поняла, что тебя нет, я осознала, что это, должно быть, и есть любовь. Любовь — это потрясение до глубины души. Любовь — это сон, который заставляет тебя пробуждаться вновь и вновь. Любовь — это огонь, оставляющий после себя только пепел и разрушение.               Закончив читать, Гермиона не поднимает глаз. Она задерживает дыхание и проводит пальцами по написанным чернилами словам в дневнике.               — Что-нибудь ещё? — голос Малфоя становится грубым и шершавым, как гравий. Глубоким и холодным, как ночной ветер пустыни. Волосы на её затылке встают дыбом, когда этот звук эхом отзывается в костях.               Гермиона кивает — коротко, едва заметно.       — В самые мрачные часы я лишь молю, чтобы мир тоже смог почувствовать ту любовь, что испытали мы. Как же нам повезло, что мы знаем радость, несравнимую ни с чем, и покой, известный лишь в смерти, но ощутимый уже теперь. Ибо так было предначертано. И этому суждено было случиться.               Гермиона останавливается и выдыхает, прежде чем снова посмотреть на Малфоя. Он больше не смотрит на неё — его глаза опущены на пылающий перед ними огонь. Гермиона пользуется этими несколькими секундами, пока Малфой осознаёт, что она замолчала, чтобы посмотреть на него. Упрямо сжатая линия челюсти, колышущиеся тени, играющие на скулах, знакомые впадины лица — те, по которым ей так хочется провести пальцами.               Гермиона проглатывает комок в горле и отгоняет лишние мысли.       — Что-нибудь заметил?               Малфой моргает несколько раз, отрывая взгляд от костра и переводя его на Гермиону. Его взгляд по-прежнему глубокий, но теперь он стал острее.       — Что ты имеешь в виду?               — Как думаешь, о ком она говорит?               Малфой чешет затылок, выглядя рассеянным.       — О своём муже?               Гермиона качает головой.       — Помнишь, в первый вечер я рассказывала всем про Сафию и её мужа?               — Ты сказала, что их брак был по расчёту.               Гермиона вообще-то не думала, что он тогда слушал. Яростная вспышка, мелькнувшая тогда на его лице, убедила её, что всё то время он был слишком занят сожалениями о всех жизненных решениях, которые привели его за один стол с ней.               — В этом и дело. Я не верю, что она писала о своём муже. Граф Андрей Петров был старше Сафии на пятнадцать лет, и российское, и египетское высшее общество прекрасно знали, что их брак был исключительно по расчёту. Он был заключён для укрепления торгового союза между странами. Граф её презирал, а Сафии было тяжело привыкнуть к правилам русского общества. Более того, Андрей был печально известен своими любовными интрижками и тем, что почти никогда не бывал дома.               — Так ты думаешь, что записи посвящены кому-то другому? Думаешь, у неё был роман?               Гермиона не спешит с такими быстрыми и однозначными выводами.       — Этот дневник она вела во время экспедиции. Когда она не писала о Пещере, то писала о любви или об этом «возлюбленном». Я думаю, возможно, у неё действительно был роман, который продолжался во время экспедиции и даже после возвращения домой. Записи после её возвращения странные, трудно понять их без контекста, связанного с Пещерой, но там по-прежнему есть прямое обращение к какому-то «тебе». Это, должно быть, один и тот же человек на протяжении всего дневника — и это точно не её муж.               Малфой, кажется, обдумывает услышанное.       — Думаешь, этот человек был с ней в экспедиции?               — Это возможно, — вздыхает Гермиона. Пустынный ветер проносится по лагерю, поднимая песок, который тут же оседает на её непослушных волосах. Гермиона собирает волосы на макушке и протыкает их палочкой, чтобы убрать их тяжесть с шеи. — Но у нас есть имена всех, кто участвовал в экспедиции, кроме её служанки, имя которой нигде не указано, и тех, кто погиб во время бури. Перед тем как приехать сюда, я сверила все имена из отчётов, чтобы узнать, есть ли какая-либо связь между участниками экспедиции до или после путешествия, но ничего конкретного не нашла. Похоже, группа была собрана специально для поездки и распущена по её окончании. Возможно, тот, с кем у неё был роман, остался в России.               — Как думаешь, кто это мог быть? — спрашивает Малфой.               — Логичнее предположить, что это был кто-то неприметный или более низкого статуса, из-за отсутствия упоминаний в светской прессе или письмах. Если бы у неё действительно был роман, об этом наверняка упомянули бы хотя бы вскользь в письмах, посвящённых Сафии. А я перечитала всё, что смогла найти о ней, ещё до отъезда, и уверена, что я бы это заметила. — Гермиона рассеянно ковыряет уголки дневника. — Может быть, роман и был, а может, нет. А если и был, то, возможно, не имел отношения к экспедиции. Но как бы там ни было, записи о любви переполнены страстью и тоской, что трудно поверить, что всё это может быть о человеке, которого Сафия едва терпела ради выгоды своей страны.               — Все тексты о любви одинаковы, — лениво произносит Малфой, стараясь звучать безразлично. — Было бы ошибочно считать, будто слова о любви обязательно говорят о ком-то другом, только из-за того, как они написаны. Поэзия может быть обманчивой, Грейнджер. Это вовсе не значит, что тот, кто писал о любви, действительно любил.               Гермиона фыркает:       — Не удивлена твоему цинизму, но ты ведёшь себя так, будто никогда в жизни не читал ни одного любовного романа — и даже не притворяйся, что это так, Малфой! Я отказываюсь верить, что ты не открывал ни одну из классических книг Джейн Остин или хотя бы Низами Гянджеви, при том что сам цитируешь Ветхий Завет, думая, что я этого не замечу.               Малфой не удостаивает это возражением, но закатывает глаза так сильно, что на миг кажется, будто они исчезли где-то у него в черепе.       — Они все звучат одинаково, Грейнджер. Есть очень много способов написать «я тебя люблю».         Гермиона подтягивает ноги к груди и кладёт подбородок на колено. Так незаметно они оказались на земле, сидя на одеяле у костра. Стулья были заменены подушками, которые Амина оставила после ужина. Ночь выдалась холоднее обычного, и Малфой заявил, что выйдет наружу только при условии, если они снова разведут огонь. Гермиона согласилась, и Малфой — возможно, сам того не осознавая — усадил их так, что их спины обращены к югу ночного неба, подальше от вездесущих огней.               — Я тебе не верю, Малфой, — рассеянно говорит Гермиона. Она протягивает руку, чтобы поймать улетучивающийся дым, пока тот вяло скользит между её пальцами. — Я уверена, однажды ты встретишь кого-то, ради кого сам начнёшь рассказывать любовные истории.               Если Малфой и собирался возразить одной из своих стандартных фраз вроде «я не верю в любовь», то шанса у него это сделать не появляется. Раздаётся громкий хлопок, когда он с силой бьёт себя по шее, оставив на коже красный отпечаток в форме ладони. Малфой разглядывает свою руку с очередным уничтожающим взглядом.               — Чёртовы вампиры, — ворчит он с отвращением, оглядываясь по сторонам.               Теперь уже очередь Гермионы закатить глаза.       — Это всего лишь комары. Поверь, Малфой, они боятся тебя куда больше, чем ты их.               И это уже четвёртый раз за вечер, когда ей приходится говорить ему это. Тони заранее предупредил всех, что в том месте, где они расположились на ночь, особенно много комаров. После первой же жалобы Малфоя на ужине Гермиона отдала ему своё средство от насекомых, просто чтобы заставить его замолчать до конца вечера. Она знала, что, если не пресечь его драму вовремя, он не остановится до самого рассвета. Малфой посмотрел на бутылочку с таким подозрением, что Гермионе даже захотелось забрать её обратно. Только после второго укуса он всё-таки намазался лосьоном.               — Сомневаюсь, — процедил Малфой сквозь зубы, почесав руку. — Грёбаные пиявки! Почему, чёрт возьми, они не оставят меня в покое? — Он бросил на Гермиону подозрительный взгляд, словно она что-то прячет под своей шалью. — А тебя, я смотрю, они не трогают, да?               Одного взгляда на выражение полного ужаса и предательства на лице Малфоя оказалось достаточно, чтобы смех Гермионы вырвался наружу — сначала тихим клокотанием, потом неудержимым хохотом.               — Это не смешно, Грейнджер, — мрачно бросил Малфой, пока Гермиона, согнувшись, держалась за живот. — Они могут распространять болезни.               Её смех переходит в прерывистые вдохи, когда она выдыхает:       — И ты бы об этом не узнал, если бы я тебе не сказала!               Малфой уже открывает рот, чтобы ответить, но в последний момент резко отшатывается влево, спасаясь от комара, пролетевшего прямо перед его лицом. Смех Гермионы обрывается криком, когда Малфой хлопает ладонями прямо перед её носом. От этого Гермиона снова начинает хрипло смеяться, падая назад и опускаясь на одеяло. Она прижимает ладонь ко рту, пытаясь подавить остатки смеха.               — Прости, — выдыхает она, глаза блестят от слёз. —Мне просто смешно от того, что они считают, будто мир нужно защищать от тебя, а ты даже не можешь справиться с комарами!               — Они бы вообще не были проблемой, если бы я мог использовать чёртовы заклинания, — ворчит Малфой, опуская взгляд на ладони, в поисках раздавленных там комаров.               Смех Гермионы постепенно замирает на губах, когда она поднимает взгляд к ночному небу. Как всегда, она теряет дар речи, глядя на миллионы звёзд над головой. Дома, глядя на ночное небо, она всегда пыталась соединить те немногие видимые звёзды в созвездия, о которых рассказывал ей отец. Тогда это было трудно — звёзд почти не видно, — но теперь, когда их так много, Гермиона находит себя сосредоточенной на каждой по отдельности.               — После второго курса мне начали сниться кошмары о Василиске, — тихо говорит она.               Выдох касается её губ, смешиваясь с дымом от костра. Малфой молча наблюдает за ней, и осознание его взгляда, как прикосновение невидимого пальца, скользящего вдоль её позвоночника.               Гермиона впивается ладонями в одеяло по обе стороны от себя, сжимая в кулаках горсти песка под ним.       — Иногда мне снился Василиск, гонящийся за мной по коридорам Хогвартса, а иногда — как он обвивает своим телом мою шею. Я просыпалась среди ночи, и всё моё тело сковывало, будто я снова окаменела. Я чувствовала себя такой маленькой, такой беспомощной. Большую часть времени я не могла уснуть, но и рассказать маме с папой, что именно произошло, тоже не могла, так как я знала, что они бы никогда больше не позволили мне вернуться в Хогвартс. Однажды папа застал меня посреди ночи в таком состоянии. Он, возможно, не понимал, из-за чего я вижу кошмары, но всегда знал, как поступить в таких ситуациях. Он наклеил на потолок моей комнаты десятки светящихся в темноте звёзд и планет.               Глаза Гермионы остаются открытыми, немигающими, пока она мысленно выстраивает каждую из настоящих звёзд в те же созвездия, что были на потолке её детской спальни. Её голос звучит отдалённо, будто вселенная поглощает слова, прежде чем вернуть их обратно эхом.               — Папа говорил, что каждый раз, когда мне страшно, нужно просто поднять глаза и увидеть созвездия, из которых соткан наш дом. Это, конечно, не избавляло от кошмаров, но помогало — я смотрела на звёзды, когда просыпалась, скованная страхом. Как можно чувствовать себя такой маленькой и одинокой во тьме, если я внутри вселенной, а вселенная — во мне? «Звёзды слушают», — говорил папа, хотя я знала, что это невозможно. — Гермиона быстро вытирает влагу под глазами и бросает взгляд на Малфоя. Его глаза потемнели, между бровей пролегла лёгкая морщинка. Гермиона моргает, и ещё одна слеза скатывается по щеке, исчезая в её волосах. Когда Гермиона больше не в силах выносить жар его взгляда, она снова возвращает глаза к небу. — Но теперь всё имеет смысл, правда? Как звёзды могли не слушать, если узнали одну из своих?               Погружённая в хаос мыслей и воспоминаний, она даже не замечает, как Малфой тяжело выдыхает и ложится рядом — настолько близко, что его рука едва касается её.               И тогда Гермиона осознаёт всё, как это часто бывает, когда они прикасаются. Взрыв ощущений заполняет пустоту, что существовала до этого. Её нервы вспыхивают, словно искры, когда она замечает крошечное расстояние между их телами, пространство между ними, наполненное электрическим напряжением, и мысль о том, что она могла бы просто протянуть руку — если бы осмелилась, если бы хватило храбрости — и коснуться его кожи. Гермиона чувствует, как воздух между ними становится густым от жара — от костра и от Малфоя рядом. Когда Гермиона вдыхает, она ощущает запах земли, пропитанной дымом, и нотку ванили. Это слишком много для одного раза, и в то же время недостаточно.               Как стать мгновением?               Как запечатлеть запахи и звуки в памяти навсегда, чтобы не забыть? Потому что это воспоминание — то, что она хочет сохранить. То, что ей нужно сохранить. Воспоминание, о котором она будет страдать с приятным опьянением всю оставшуюся жизнь.               Но Гермиона не прикасается к нему и больше ничего не говорит. Они остаются вот так — рядом, в тишине. Кажется, что они даже не дышат, хотя, может быть, их вдохи и выдохи переплелись так, что стали одним целым. Если Гермиона закроет глаза, то всё равно будет знать, что он рядом — так же, как человек знает, что лёгкие наполняются воздухом. Это странное, но приятное ощущение — быть вот так рядом с Малфоем. Гермиона знает, что это не продлится долго. Раньше она бы почувствовала смущение от того, что рассказала ему что-то личное, но теперь Гермиона понимает, что ей всё равно. Молчание — если оно вот такое, — тоже может быть правильным.               — Мама рассказывала мне об Истинном Севере, — говорит наконец Малфой, голосом, в котором звучат привычные тени, возникающие всякий раз, когда он упоминает своё прошлое. — Ты знаешь, что такое Истинный Север?               Она знает.               Гермиона качает головой.               — Это единственная точка во вселенной, которая приведёт тебя домой, — говорит Малфой. Его голос похож на прогулку внутри осознанного сна. — Компас в твоей жизни, напоминающий тебе, кто ты и почему продолжаешь идти.               Гермиона вглядывается в небо.       — Как узнать, где наш Истинный Север?               — Ты сама выбираешь свой Истинный Север. Так же, как выбираешь свой дом.               — Это может быть что угодно?               — Да.               — Какой твой? — спрашивает Гермиона, будто его ответ способен открыть дверь во вселенную.               — Луна, — отвечает он так, будто её знание — это ключ.               Глаза Гермионы находят Луну — далёкую, уютно устроившуюся среди россыпи звёзд. Она щурится, чтобы сосредоточиться на её форме. Поднимает руку и зажимает Луну между большим и указательным пальцем, будто может просто вырвать её с неба.               — Смотри, — выдыхает Гермиона, замечая созвездие, спрятавшееся возле Луны. Она указывает на каждую из северных звёзд — изящную голову, длинный, извивающийся, словно змея, хвост, из которых складывается созвездие Дракона.               Гермиона не может сдержать улыбку. Её слова — мягкий шёпот, похожий на первый луч солнца, пробивающийся сквозь горы.       — Вот и ты.         Проходит всего несколько секунд тишины, прежде чем Малфой тоже поднимает руку. Его левая рука замирает лишь на полвдоха, прежде чем обхватить её запястье и обернуться вокруг её ладони. Это знакомое ощущение — будто их руки предназначены для того, чтобы держать друг друга именно так.               Гермиона забывает, как дышать. Её кровь перестаёт течь по венам. Она ничего не чувствует, кроме тех мест, где Малфой касается её, и каждая частичка кожи под его ладонью пылает, превращаясь в огонь, настолько жаркий, что она не понимает, как ещё не стала пеплом. Бледные сухожилия и вены на его руке резко вырисовываются в лунном свете, а зелёный изумруд на кольце Малфоя сверкает, подмигивая ей, пока Малфой медленно уводит её руку от созвездия Дракона к звёздам, что дальше на север, но сияют столь же ясно.               Мимо Большой Медведицы, мимо Гончих Псов и Рыси, Малфой направляет их руки прочь от пограничных созвездий и безымянных звёзд. Наконец он останавливается у знакомого скопления из девяти звёзд. Глаза Гермионы расширяются, когда он с мягкостью, о которой она только мечтала, опускает их соединённые руки к хвосту созвездия и медленно очерчивает большое тело.               Лев.               Когда Малфой заканчивает, он не отпускает её, и Гермиона тоже. Её сердце бьётся так громко, что Гермиона уверена: он слышит это. Уверена, что если она ничего не сделает, оно просто вырвется наружу. Гермиона смотрит, не отводя глаз, на созвездие, ожидая, что звёзды дадут ответ на вопрос, который рождается и умирает на кончике её языка.               Могучий лев находится всего в нескольких светилах от всепоглощающего дракона. Два небесных тела, застрявших в безграничной орбите, из которой соткано всё мироздание.               И это, должно быть, гравитация.               Потому что, когда их руки всё ещё тянутся к звёздам, достаточно реальным, чтобы дотронуться, достаточно реальным, чтобы мерцать и манить, Гермиона и Малфой поворачивают головы друг к другу               и               падают.               Во вселенной образуется брешь, открывая пространство, достаточное только для двоих, и смыкается за ними, как вакуум.               Мальчик и девочка парят и падают, но никогда не приземляются.               Лучи света прорываются сквозь раскрытые трещины в их груди, каждый из которых — связующая нить с собственной душой, растягивающаяся далеко за пределы пересекающихся миров. Нити, сотканные из взрывающихся звёзд, наматываются и разматываются, мучительно сшиваются и снова расплетаются — бесконечное множество отдельных волокон, объединённых в одно полотно, чтобы создать гобелен, который и есть кладбище мёртвых звёзд и непрожитых жизней.               Миры закрываются, а вселенные открываются.               Взрыв туманностей, состоящих лишь из безмерности, из бесконечного пространства и времени, и завеса падающих звёзд раздвигается только затем, чтобы увидеть, как две фигуры падают, оставляя за собой лишь ослепительный свет и пыль.               В начале               был свет.               Но перед этим — столкновение двух равных по яркости огней-близнецов. Затем Земля воспламеняется, превращаясь в огненный шторм, рушится, рушится и рушится, пока не приходит волна холода и зимы. Когда всё тает и сливается в океаны, наконец, наконец-то прорастает семя. Перед смертью должна быть жизнь, понимаете? Ибо смерть и есть возрождение.               Звёзды выглядят по-другому сегодня.               Они вместе падают — прочь от мстительного солнца, прочь от кровавой луны, прочь от жадного дома. Губы размыкаются, и раздаётся громкий вопль: «Неужели это конец?» — и он тут же проглатывается целиком, пока не остаётся ничего, кроме тишины. Ни капли воды, ни даже вздоха. И время превращается в секунды, которые превращаются в часы, которые становятся вечностью. Один оборот вокруг солнца становится жизнью, а жизнь — всего лишь секундой.               Они здесь сейчас, были здесь когда-то и будут здесь снова.               Есть ли там жизнь?               Конечно, есть. Разве вы не слышите их?               Два сердца, связанные плотью и кровью, бьются в едином ритме. Один импульс становится притоком и оттоком жизни.               Ба. Дум.               Ба. Дум. Ба.               Дум.               Смотрите. Смотрите. Смотрите.               Две звезды, двойная система, мальчик и девочка, несущиеся и спотыкающиеся сквозь пронзительный разрыв в великом неизвестном.               Ибо так было предначертано судьбой.               Вниз, вниз, вниз.               Две руки, на которых отпечатаны тайны мира, тянутся друг к другу во тьме через пустоту.               И этому суждено было случиться.               Гермиона моргает.               Малфой резко вдыхает.               Одним плавным движением он убирает свою израненную руку с ладони Гермионы и встаёт. Малфой отступает на шаг, пошатываясь, ошеломлённый и растерянный, он смотрит на Гермиону широко раскрытыми глазами.               Гермиона наблюдает за ним молча, сгибая и разгибая спину, позвонок за позвонком, когда она поднимается, чтобы сесть. Её руки, онемевшие и тяжёлые, падают по бокам.               Губы Малфоя размыкаются, дрожащие выдохи вырываются наружу, и он несколько раз моргает, словно каждое быстрое движение поможет осознать происходящее.               Его глаза спрашивают: «Что ты со мной делаешь?»               «Ничего, чего бы ты сам не делал со мной» — отвечает она.               Малфой резко отбрасывает чёлку с лица и отводит взгляд к огню. Ему явно не нравится то, что он там видит — это видно по напряжению его плеч. Придя к какому-то выводу, Малфой отворачивается от костра, наклоняется и подбирает свои вещи с одеяла. Он осторожно обходит его, будто прикоснуться к ткани, значит прикоснуться к Гермионе, и направляется к своей палатке.               Его неуверенные шаги, этот звук — признак того, что он уходит и что всё сейчас закончится, возвращают Гермионе голос.               — Может, мне стоит пойти с тобой в палатку и убедиться, что там безопасно, — говорит она в отчаянной, жалкой попытке удержать его. Она старается, чтобы это прозвучало шутливо, но выходит тихо и смазано.               Из-за комаров, — должна бы добавить Гермиона, но не добавляет. В любом случае, это не та причина, по которой она заговорила.               Шаги Малфоя замирают у неё за спиной — слишком быстро и слишком уверенно, словно он ждал, что кто-то заговорит, и теперь испытал облегчение, что это сделала именно она.               Гермиона задерживает дыхание, чувствуя, как внутри хрустят кости от напряжения.               Внезапно она ощущает давление у себя на голове и ахает, когда Малфой обхватывает её волосы рукой, той самой, которой прикасался к ней всего мгновение назад. Гермиона не сопротивляется и не произносит ни слова, когда он мягко тянет её голову назад. Одно движение — и её шея выгибается, открываясь полностью, натягивая каждую линию на коже.               Его лицо появляется в поле зрения, и когда Гермиона глубоко сглатывает от жара, который видит в его взгляде, его глаза скользят вниз за её движением, прежде чем снова подняться и встретиться с её глазами.               Прежняя паника в его взгляде исчезла. Теперь в глазах Малфоя — холодная, текучая тьма, знакомая ей до боли. Взгляд, которого она жаждет, — голодный, мучительный, как внутреннее пламя, сжигающее изнутри.               — Ты даже зрительный контакт не можешь выдержать, Грейнджер, давай не будем забегать вперёд, — бормочет Малфой, и его серебряные глаза скользят от её глаз к губам, к носу, а потом снова возвращаются к глазам. Он наклоняет голову ближе, так что каждый его выдох, каждое слово она чувствует на своих дрожащих губах. — Но предупреждаю, если ты скажешь это ещё раз, я возьму тебя.               Гермиона резко выпрямляется, едва не падая назад, когда он наконец отпускает её. Малфой делает короткое движение запястьем, и что-то тяжёлое падает рядом с ней с глухим стуком. Гермиона оборачивается, ошеломлённая, и успевает лишь увидеть, как Малфой исчезает в тени своей палатки.               Её взгляд падает вниз, на палочку, лежащую рядом, и Гермиона пытается хватать ртом воздух, просто чтобы дышать. Неуверенным движением одна рука ложится на грудь, пытаясь усмирить дрожь, а другая поднимается, чтобы прикоснуться к волосам, рассыпавшимся по плечам, словно рухнувший карточный домик.        

***

        Гермиона чувствует каждую секунду каждого мгновения в своём теле, словно она хранительница обратного отсчёта. Удары её сердца превращаются в тихое, навязчивое тик, тик, тик, отдающееся глубоко в сосудах мозга, и глаза мигают в такт этому ритму. Кровь в теле становится густой, словно ил, в котором можно утонуть, и она наблюдает с мучительной сосредоточенностью, как красный под её кожей постепенно становится синим.               Тик, тик, тик.               С дневником Сафии в одной руке и палочкой в другой, Гермиона бесцельно и беспокойно бродит по лагерю. Она напрягается, бросая тревожные взгляды по пустыне и на небо, где по-прежнему видны проклятые огни.               — Я думаю, мы свернули не туда, — говорит Амина, хмурясь на карту в своих руках. Она бросает короткий взгляд на громоздящиеся песчаные дюны где-то на юге. — Эти дюны не должны быть здесь.               А всё, что слышит Гермиона: Время на исходе, время на исходе, время на исходе.               — Кто-нибудь видел мой блокнот? — спрашивает Малфой, выглядя раздражённым. Он несколько раз пробовал Акцио, но прошлой ночью они вошли в регион пустыни, где магия работает нестабильно в случайные часы дня.               В полдень пустыня становится жестокой — ветер проносится сквозь палатки, поднимая и закручивая облака песка над землёй. Амина научила их завязывать шарфы вокруг головы, чтобы защитить лицо и глаза от пыли, поэтому, когда Малфой смотрит на Гермиону и повторяет свой вопрос, единственное, что она может различить сквозь ткань, — это его пронзительные серебряные глаза.               Гермиона качает головой, хотя больше всего на свете хочет сказать: «Это происходит, это происходит, это происходит». Слова ничего не значат, когда нет времени на то, чтобы осмыслить их, поэтому она молчит и продолжает беспокойно расхаживать туда-сюда. Гермиона бы рассмеялась от абсурдности происходящего, если бы не хотелось так сильно разрыдаться.               Тик, тик, тик.               — С тобой всё в порядке, — говорит Малфой, когда замечает её перед своей палаткой, нервно ходящей взад-вперёд и покусывающей кожу вокруг большого пальца. Гермиона не знает, как оказалась здесь, и не знает, что теперь делать, раз он её нашёл. Малфой внимательно наблюдает за ней, пока она тщетно пытается объясниться, и когда понимает, что ей это не удаётся, произносит медленно, будто обращаясь к напуганному ребёнку: — Ничего не случится, Грейнджер.               Конечно, если кто-то и должен был заметить её нервный срыв, то именно Малфой. Он говорит о тех огнях. Он имеет в виду, что они следуют по стопам Смерти, ходившей здесь прежде и оставившей доказательства своего пути. Цена за то, чтобы найти Пещеру, известна всем, и их время расплаты приближается. А может и нет, пытается сказать ей Малфой.               На этот раз Гермиона лишь кивает и ныряет в свою палатку, не говоря больше ни слова, потому что её тревожит не только надвигающаяся беда. Беспорядочные пульсации её тела — прямое следствие того, что осталось ограниченное количество дней в этой поездке. В конце концов, они найдут Пещеру, и тогда Гермионе, как и другим, придётся идти своей дорогой. Кто-то пересечёт границы и отправится в новое приключение, а кто-то вернётся в свой дом. Гермиона и Малфой вернутся в Британию, но не в один дом, и Гермионе придётся снова привыкнуть к своей жизни, работе, друзьям, Джону. Вещи, что кардинально изменились в поездке, вернутся к своему прежнему состоянию. Эти воспоминания будут заметены под ковёр небытия, а слова, которыми они обменивались, будут использованы заново в других предложениях.               Всё так временно и при этом ужасно глубоко вплетено в каждую клеточку её тела. И Гермиона не может этого вынести. Будто она — путешественница, проходящая сквозь жизнь, а не просто по этой земле, и она не понимает, как нечто может быть для неё таким необратимым, а для других — таким мимолётным. Что это значит для неё, если она больше не способна делить время на «до» и «после»? Как ей вообще удастся вернуться домой и сделать вид, что она не видела и не чувствовала всего того, что пережила?               Как вообще кто-то может просто идти вперёд и не оглядываться?               Как всегда, когда Гермиона чувствует себя потерянной, она обращается к мыслям о матери.               Она усаживается в кресло и поджимает ноги под себя. Жара сегодня особенно невыносима, и кожу покрывает тонкая плёнка пота. И всё же, ради хрупкого душевного равновесия, Гермиона убеждает себя, что резкая смена погоды — всего лишь прихоть пустыни и не имеет ничего общего с тем, что они ищут.               Ветер стих, и песок осел, открывая ясный и беспрепятственный вид к закату на востоке. По небу разливается взрыв цветов, как будто краски в ярких оттенках красного и оранжевого размазаны пальцем художника в приступе ярости. Завихрения и спирали, напоминающие волны песчаных дюн, тянутся к каждому полюсу. Солнце, словно пылающий медальон, висит прямо над горизонтом, там, где песок встречается с небом, ожидая так же, как и Гермиона, своего часа, чтобы погрузиться в забвение.               Когда она впервые приехала сюда, то ожидала увидеть безжизненную землю, но вскоре поняла, насколько ошибалась.               Сухая и древняя пустыня для Гермионы одновременно загадочна и знакома. Часто она кладёт ладонь на песок, чтобы почувствовать устойчивое биение под пальцами — ритм, совпадающий с пульсом самой пустыни. Она слышит знакомую мелодию спящей жизни, скрытой под песком и умоляющей о пробуждении. Эта мелодия всегда звучит, постоянная и пульсирующая, как сердце земли. Гермиона, возможно, уйдёт, но пустыня останется неизменной, как в начале всех времён. И именно в этом обещании постоянства Гермиона ищет утешение, усаживаясь и доставая книгу матери.               Она перечитывает первую историю, которой поделилась в этой поездке, о падении Икара, прежде чем перейти к другим. Заметки её матери помогают Гермионе пройти через это.               Вопросы, которые, кажется, задают все эти истории, одинаковы: «Из чего состоит эта жизнь?».               И единственный ответ: «Время, каким бы коротким оно ни было».               Гермиона читает о Сизифе — царе, дважды обманувшем смерть, но в наказание обречённом Зевсом на безумный цикл: в течении вечности катить валун в гору, или до самой смерти. Затем Гермиона читает трагедию Орфея и его возлюбленной Эвридики, и эта история не даёт ей покоя. Двое нашли друг друга, преодолев все препятствия жизни, только чтобы быть разлучёнными преждевременной смертью Эвридики.               Это произошло из-за укуса змеи.               Орфей сделал единственное, что умел лучше всего: заиграл на своей лире чарующую, пронзительную мелодию, умоляя бога подземного царства вернуть ему жену, чтобы им было даровано ещё немного времени на земле. Музыка тронула владыку мёртвых, и Эвридика была возвращена Орфею, но при одном условии: пока они находятся в пределах тьмы, Орфей должен вывести Эвридику из подземного мира, ни разу не обернувшись. Иначе одним лишь взглядом он навеки погубит её душу. Путь в мир живых был тяжёлым и трудным, и всё же Орфей вёл её, не оборачиваясь. Лишь когда впереди показался первый свет, напоминающий о жизни, он оглянулся, протянув руки для объятия и улыбаясь. Но, прежде чем их дыхания успели встретиться, Эвридика была втянута обратно в бездну.               Гермиона замирает, дочитав историю до конца, и взгляд её падает на знакомый почерк матери, выведенный возле последнего предложения.               Один-единственный вопрос — тот же, что звучит и в голове Гермионы — почему?               Почему Орфей обернулся, когда они были так близко к жизни, за которую он молил?               Почему он не подождал, пока они оба выйдут из тьмы, чтобы обнять её?               Зачем вообще было смотреть назад?               Не в силах вынести череду вопросов, на которые у неё нет ответов, Гермиона кладёт материнскую книгу себе на колени и поднимает взгляд — как раз вовремя, чтобы увидеть закат. Край солнца, словно опускаемый нитями, как марионетка, тает, словно жидкое золото, в линии горизонта. Минуты, если не секунды, отделяют момент, когда песок поглотит его целиком, уступив место покрову ночи.               Взгляд Гермионы мог бы остановиться на небесном зрелище, на этом пылающем небе, если бы не фигура, стоящая на его фоне. Чуть поодаль от обычной суеты ужина, стоя спиной к лагерю, мужчина смотрит прямо на солнце, держа руки в карманах. Окутанный тенями, отбрасываемыми закатом, он мог бы оставаться неузнаваемым для других, но Гермиона узнаёт его сразу.               Она знает, что это Малфой просто потому, что это Малфой. Гермиона понимает, что ей не нужно видеть цвет его одежды или волос — достаточно одной тени, чтобы понять, кто её отбрасывает. Тем более, что Гермиона ищет его повсюду и во всём.               Малфой почти никогда не уходит далеко, и чаще всего он находится по ту сторону костра, где её взгляд может встретить его. И всё же Гермиона постоянно ищет его в вещах вокруг себя, даже если он за весь день не произносит ни слова. Её поиск не имеет ничего общего с физическим обликом Малфоя. И не важно, ищет ли он её в ответ. Достаточно просто знать, что он есть — что он ходит, дышит и живёт так же, как и она. В каком-то смысле Гермиона ищет следы, которые Малфой за собой оставляет, — доказательства того, что она не придумала его.               Она находит его в раздражающих пятнах чернил, остающихся на страницах её книг, или в редкой белой птице, пролетающей над пустыней. Гермиона находит его в тарелке с апельсинами и вспоминает, как его длинные, тонкие пальцы очищают кожуру, а бледный сок стекает по большому пальцу. Она ищет всё, что напоминает о нём, истории, которые можно будет ему рассказать, шутки и воспоминания, о которых можно будет поговорить, даже если всё это закончится их ссорой.               Гермиона поднимает глаза к звёздам и видит только его.               Теперь она крепче прижимает материнскую книгу к груди. Какой жестокий способ жить, думает Гермиона, — постоянно задаваться вопросом «почему». Ведь спрашивать — значит предполагать, что есть что-то или кто-то, кого можно обвинить. Что можно указать пальцем на источник всех бедствий. Ещё более жестоко — верить, будто когда-то в жизни мог быть момент, когда другое действие или мысль могли бы избавить всех от страданий. Что если бы они поступили иначе, то, может быть, конец не был бы таким, как они получили.               Икар должен был послушаться отца. Сизиф не должен был желать большего. Орфей не должен был оглядываться назад.               Если не смотришь назад, то прошлое не сможет утянуть тебя обратно.               Но разве не терзались влюблённые страхом, что однажды, обернувшись через плечо, они не увидят рядом своего возлюбленного? И разве этот страх не подпитывал вечный цикл оглядываний назад с сердцем, застывшим в горле, чтобы убедиться, что тот всё ещё рядом?               Любить — значит бояться конца любви, несмотря на все обещания, что она продлится вечно. Ведь всё имеет конец, а любовь редко бывает такой всесильной, как о ней пишут поэты.               Но Гермиона думает, что в этом есть нечто большее. Может быть, Орфей оглянулся потому, что память обо всём, что привело его к Эвридике, стоила больше, чем их прежняя жизнь. Что он знал: назад пути нет, потому что всё изменилось слишком сильно, что они изменились радикально, чтобы всё стало снова по-прежнему. Может быть, все его усилия вернуть Эвридику не имели для Орфея никакого значения, если он не мог увидеть её ещё хотя бы раз.               Может быть, воспоминание о чём-то гораздо ценнее, чем сама реальность.               А может, правда в том, что когда Икар падал, он испытал облегчение. И Сизиф каждое утро просыпался с решимостью, а не с отчаянием. Может быть, когда Орфей обернулся, он знал, что делает, и Эвридика тоже знала — и они оба не боялись.               Может быть, когда он посмотрел назад, она встретила его взгляд и тоже улыбнулась.        

***

      Гермиона роется в заваленном багажом грузовике, ища ручку. Она могла поклясться, что у неё было ещё две запасные, помимо тех, что она уже отдала, но за последний час она перерыла всю палатку и не нашла ничего. Можно было бы попросить у Малфоя вернуть её ручку, но дело не столько в том, что ей нужна ручка, сколько в том, что она не может её найти. Это вопрос первостепенной важности — найти ручку, даже если это будет последнее, что она сделает сегодня.               Тик, тик, тик.               Она прощупывает пространство под задним сиденьем и вытаскивает сумку. Что-то выпадает из неё и падает на землю у ног Гермионы. С тяжёлым вздохом она поднимает предмет, сразу узнав Ведьмин камень Амины. Гермиона поворачивает его в руках и невольно закатывает глаза от легкомыслия Амины, которая так небрежно обращается с вещью, ради которой прошла через несколько не совсем законных препятствий. Она аккуратно кладёт камень в свою бисерную сумочку, решив вернуть его Амине вместе со строгой лекцией о важности хранения ценных предметов. И, намеренно отмахнувшись от мысли о собственной неспособности хранить ручки в безопасности, снова принимается ощупывать пространство под сиденьем.               Рука задевает край чего-то, похожего на книгу, зажатую в щели между передними сиденьями. В груди вспыхивает раздражение при мысли о том, что Малфой мог быть таким небрежным с её книгами. Ей придётся высказать ему всё, что она об этом думает. Гермиона вытаскивает книгу, чтобы посмотреть, какую именно он забросил…               Вот только это не её книга.               Это дневник Малфоя. Тот самый, что он искал весь день.               До этого момента Гермиона видела дневник только в руках Малфоя, и теперь, оказавшись с ним наедине, она не может не рассматривать его. Корешок сильно изорван, а некоторые страницы вздулись от влаги. Где-то посередине торчит какой-то вкладыш — кусочек пергамента.               Блокнот тяжёлый в её руках, будто Гермиона держит в них одни из самых сокровенных тайн мира. Даже просто держать его кажется неправильным, не говоря уже о том, чтобы заглянуть в его содержимое.               Что вообще может быть внутри?               Судя по тому, как он весь день искал его, не проявляя ни особого беспокойства, ни раздражения, Гермиона не уверена, что Малфой вообще стал бы записывать туда что-то важное.               Стоп.               Остановись, Гермиона.               Не думай — и не будет соблазна.               Осторожно, почти не дыша, Гермиона ищет место, куда можно было бы положить дневник так, чтобы Малфой легко его нашёл, но не удивился, как мог его не заметить. Она наклоняется через сиденье, и в этот момент из дневника что-то выскальзывает и мягко падает на землю. Быстро, пока никто не заметил, Гермиона подхватывает пергамент и отворачивается спиной к лагерю.               Но это не просто пергамент.               Это фотография. Нарциссы и Драко Малфоя.               Гермиона смотрит, не в силах отвести взгляд. Она не может решить, что хуже: если её застукают с блокнотом Малфоя или если поймают с этой фотографией. Фотография чёрно-белая, углы потёртые, с вмятинами и следами от частого касания. Посередине есть горизонтальная складка, оттого что снимок когда-то складывали пополам. Но, несмотря на это, само изображение остаётся чётким и живым.               В центре стоит Малфой в чёрной мантии, очевидно дорогой и безупречно выглаженной, и на лице у него широкая, открытая улыбка. Если память Гермионы не подводит, то ему на фотографии лет двенадцать или тринадцать. Волосы аккуратно зачёсаны назад, пробор идеально ровный. На лице ни следа от той ухмылки, к которой она привыкла — только детская лёгкость, давно исчезнувшая с его лица.               Нарцисса, такая же элегантная и утончённая, как всегда, стоит позади него с грацией, свойственной только ей. Её подбородок лежит на голове Малфоя, а на тонких губах играет мягкая улыбка. Руки опущены вдоль его плеч, и Малфой держит их так, как ребёнок держится за руки матери в переполненной комнате. Хотя Гермиона подозревает, что именно так Малфой держал свою мать всегда — будто боялся, что, стоит ослабить хватку, и он потеряет её навсегда.               Гермиона переворачивает фотографию и смотрит на обратную сторону. Внизу, изящным почерком, который, по всей видимости, мог принадлежать только Нарциссе, написана фраза, которую Гермиона сразу узнаёт.               L'amor che move il sole e l'altre stelle.               С болью в сердце Гермиона медленно переворачивает фотографию обратно. Малфой, возможно, унаследовал серебристые волосы и глаза от Люциуса, но во всём остальном он — ребёнок своей матери.               Они выглядят такими непринуждёнными. Такими беззаботными — совсем не похожими на ту манеру, с какой Малфои обычно держались на людях. Это редкость, увидеть, каким Малфой был рядом с матерью, без шума, без посторонних глаз. Увидеть, какой была Нарцисса, когда могла быть просто собой без давления общества и осуждения. Это красивая фотография, и Гермиона понимает, почему Малфой всегда держит её при себе. Её естественность, свобода, лёгкость слишком интимны для портрета, который можно повесить в поместье или показать в «Пророке». Такая фотография предназначена лишь для того, чтобы хранить её при себе и доставать лишь в уединении, чтобы на мгновение вернуться к воспоминанию.               Не в такое мгновение, как это.               Гермиона быстро открывает дневник на случайной странице, чтобы вставить фото обратно, надеясь, что Малфой не заметит подмены. Она уже собирается закрыть дневник окончательно, когда взгляд цепляется за одно слово.               Точнее — за имя.               Её имя.               Сердце Гермионы сжимается и тут же падает вниз. Она моргает несколько раз, пытаясь убедиться, что не ошиблась, но слово остаётся на месте.               Грейнджер.               Малфой пишет о ней. Конечно, он пишет о ней. Гермиона бы тоже писала о нём, учитывая, как часто он выводит её из себя, но это не то, что её шокирует. Её поражает то, насколько часто он упоминает её имя. Всего на двух открытых страницах она встречает его шесть раз — то Грейнджер, то просто Г.               Гермиона переворачивает страницу и замирает. Между двумя записями она замечает рисунок гор. Переворачивает ещё одну страницу, и в углу видит набросок утёса, удивительно похожего на тот, что в Сахрите. Гермиона проводит пальцами по грубым мазкам чернил. Она не знала, что Малфой умеет рисовать, не говоря уже о том, чтобы делать это так хорошо. Очень хорошо. Гермиона зачарованно смотрит на изображение океана, пока снова не замечает в тексте букву «Г», и она понимает, что во время рисования он думал о ней.               Гермиона думала, что будет хотя бы какое-то заклинание, которое не позволит никому заглянуть внутрь, но, похоже Малфой даже не утруждал себя этим, уверенный, что никто не осмелится вторгнуться в его частную жизнь.               И поэтому она не должна… она правда не должна.               Ей следует остановиться, пока не стало слишком поздно.               Но всё это бесполезно, потому что любопытство берёт верх. Через секунду Гермиона уже перелистывает страницы, выискивая своё имя. Она пропускает все записи, в которых нет упоминаний о ней, — какая-то часть её сознания всё ещё пытается сохранить Малфою хоть каплю приватности. Она почти не вчитывается в предложения, где фигурирует её имя, только бегло скользит по ним глазами, прежде чем перейти к следующему.               …Так чертовски раздражает говорить с Г…               …Грейнджер не понимает…               …Грейнджер думает, что знает, но, боги…               …Она будет моей погибелью…               И вот одна запись заставляет Гермиону замереть. Она идёт сразу после длинного абзаца, где Малфой перечисляет возможные решения по законопроекту Невилла, над которым работала Гермиона. Он напрямую ссылается на этот законопроект несколько раз, и её бы поразило уже одно это, если бы не то, что было написано дальше.               Мама,               думаю, она бы тебе понравилась.               Твой, Драко.               «Она» — это не обязательно должна быть Гермиона. Малфой мог писать о ком угодно. Скорее всего, Малфой имел в виду какую-то случайную ведьму, которую встретил на рынке, а не её. Даже несмотря на то, что дата записи совпадает с тем днём, когда они летали на драконе, это вовсе не доказывает, что речь идёт о Гермионе.               Но если сложить всё воедино, Гермиона не может это игнорировать.               Малфой сказал, что всё, что происходит между ними, ничего не значит. И она ему поверила.               Он сказал, что это было не по-настоящему. Она поверила и в это.               Но вот его слова и её имя, и это настолько осязаемо и неоспоримо, что всё тело дрожит в смятении и неверии.  Она думала, что единственная, кто смотрел.       А теперь ясно, как день, что это была не только она.               Каждое слово, и каждое прикосновение, что были между ними, что-то значат, потому что Малфой тоже смотрел.