Глава 19

      Прикоснись ко мне, и я твоя. Дай мне своё слово, и я твоя навеки.               — Сафия аль-Джабар, 1915                       Гермиона кладёт дневник холодными пальцами на сиденье машины и делает два медленных шага назад. Она поворачивается и смотрит на лагерь.               Ей нужно найти его.               Нужно найти его, и поговорить с ним. Гермионе всё равно, что Малфой собирается сказать — она знает только, что они не уедут, пока не обсудят, что происходит. Она привяжет его к палатке, если придётся.               Гермиона осматривает лагерь.               Где он?               В лагере царит общий хаос, но Гермиона не обращает на это внимания, сосредоточенно вглядываясь в людей, снующих вокруг. Она не находит его и направляется к его палатке. Несколько минут зовёт его по имени, прежде чем решается просунуть голову внутрь, очень надеясь, что он там один и одет. Но палатка пуста. Почувствовав тревогу, Гермиона оборачивается к лагерю и снова ищет его взглядом, но вместо него замечает другую знакомую фигуру.               Гермиона спешит за Аминой, когда та заходит в палатку Лины, осторожно обходя людей, занятых работой.               — Где Малфой?               Амина не поднимает головы от ящиков с оборудованием, которые помогает упаковать Лине.       — Гермиона, не могла бы ты подержать ящик с той стороны? Нам нужно вынести его наружу.               Гермиона берётся за ящик и помогает вынести его из палатки. Она оглядывает лагерь и замечает Дану, выгружающую свой багаж, пока другие вручную сворачивают палатки.               — Что происходит? — спрашивает она.               — Магия плохо работает в этой зоне, — отвечает Амина. Они осторожно ставят ящик рядом с остальными сложенными вещами и возвращаются внутрь палатки. — Мы собираем вещи, чтобы успеть переместиться в другое место до ужина, туда, где магия не будет то появляться, то исчезать. Это ужасно раздражает, ведь ещё час назад всё было нормально, а теперь приходится разбирать палатки вручную.               Гермиона смотрит на тёмные, возвышающиеся горы на южной стороне пустыни. Надвигающийся вечер делает трудно различимым расстояние, но почему-то Гермионе кажется, что горы стали ближе, чем были раньше.               — Я думала, мы собирались повернуть обратно из-за гор. Ты же говорила, что, возможно, мы пошли не в ту сторону.               — Отслеживание не работает, — объясняет Амина. — Нам нужна магия, чтобы понять, что делать дальше.               Неприятное чувство заставляет Гермиону замереть.       — Где Малфой?               Снаружи раздаются крики, перебивая ответ Амины. Та выбегает наружу, чтобы понять, что случилось. Гермиона следует за ней и видит, что половина палатки Даны обрушилась.               — Чёрт бы побрал эти палатки, — ворчит Амина, наматывая верёвку на руку и направляясь на помощь остальным. — Где бы мы были без магии, а?               — Амина…               — Тебе нужна помощь с палаткой, Гермиона? Я помогу, как только закончу…               Гермиона качает головой, чувствуя, как нарастает раздражение.       — Нет, не нужно… Куда делся Малфой? Я не могу его найти.               Когда они подходят ближе, Дана хмурится и вытирает пот со лба.       — Я на такое не подписывалась, Амина. Где все красивые мужчины, которых ты обещала для тяжёлой работы?               Амина смеётся.       — Поверь, Дана, я сама себе задаю этот вопрос каждый…               Что-то внутри Гермионы ломается. Она хватает Амину за руку и резко разворачивает к себе. Голос выходит резче, чем она хотела:       — Где Драко, Амина? Мне нужно с ним поговорить.               Амина застывает в замешательстве. Моргает, потом отвечает:       — Я послала его с Идрисом на разведку, чтобы найти другое место, где мы могли бы переночевать. Идрис сказал, что, если продвинемся дальше на восток, возможно, найдём зону, где магия работает нормально.               Гермиона отпускает её. Напряжение в теле ослабевает.       — Когда они ушли?               — Час назад.               Гермиона заставляет себя дышать.       — Магия совсем не работает?               — Новые заклинания сейчас нельзя накладывать, но, похоже, всё, что было сделано раньше, пока держится.               Гермиона просто кивает, её мысли уже где-то далеко.               — Всё в порядке? С Драко? — тихо спрашивает Амина, внимательно наблюдая за ней. — Ты выглядишь…               — Да, извини, всё в порядке, — перебивает Гермиона и отступает на шаг. — Мне просто нужно было с ним поговорить, но это может подождать.               — Ты уверена, что тебе не нужна помощь? — кричит вслед Амина, но Гермиона уже уходит.               Она заходит в свою палатку и посреди застывает. Шум снаружи стихает, когда полог палатки опускается на место, и трансфигурированные свечи слабо загораются в её присутствии.               Но света всё равно недостаточно, чтобы ясно видеть.               — Люмос. — Шепчет Гермиона.               Палочка загорается на несколько секунд, затем мерцает и гаснет.               Гермиона устало вздыхает. Хотя они прибыли лишь утром, она, как обычно, успела всё распаковать. Теперь, без магии, собрать вещи обратно займёт гораздо больше времени, и даже мысль о том, чтобы пошевелиться, кажется невыносимой.               Всё в порядке, говорит она себе. Всё в полном порядке.               Гермиона подходит к кровати, чтобы начать упаковывать подушки и одеяла. Она пододвигает сундук к краю кровати и открывает его. Палочку кладёт на тумбочку и начинает собирать вещи. Движения механические, бездумные, но в голове пустота и гул одновременно. Теперь, когда Малфоя нет рядом, и поговорить с ним невозможно, Гермиона чувствует себя потерянной. И злится на себя.               О чём она вообще думала — искать его, не имея чёткого плана? Разговор с Малфоем не мог быть импровизацией. Каждое слово следовало обдумать заранее, тщательно выстроить в правильные фразы, чтобы донести то, что она хочет сказать, не вызывая всплеска эмоций — в частности, её эмоций.               Она ведь даже не продумала, что именно должна ему сказать или что делать, когда найдёт его. Гермиона просто знала, что должна поговорить с Малфоем. О чём — не до конца понимала. Или, точнее, понимала, но не знала, как это выразить. Нельзя упоминать о его блокноте — после прочтения чего-то личного пути назад не будет. Вряд ли Малфой будет интересоваться её оценкой его рисунком. Значит, подойти к этому разговору нужно иначе.               Но что именно она хочет ему сказать?               Чего она добивается? И знает ли сама Гермиона, чего хочет?               Она не может подойти к нему и спросить, что он чувствует, если сама не уверена в собственных желаниях и потребностях.               Гермиона тяжело вздыхает и падает на кровать. Опускает голову в ладони и закрывает глаза.               Чего она хочет от Малфоя? Гермиона не знает.               Но между ними что-то есть. Что-то изменилось с тех пор, как они встретились, и Гермиона не может это игнорировать. Скоро им придётся возвращаться домой, и сама мысль о том, чтобы притвориться, будто она никогда не знала Малфоя, откровенно невыносима. Гермиона просто не сможет, и в этом нет никаких сомнений. И, возможно, если Малфой чувствует нечто похожее, они смогут об этом поговорить. Или хотя бы признать это. Со временем они смогут прийти к какому-то решению и двигаться дальше вместе.               Это звучит как план.               С тумбочки что-то скатывается, звякнув, и падает на пол. Гермиона склоняет голову, всё ещё держа её в ладонях, и видит палочку, лежащую рядом с сундуком. Она тянется, поднимает её и кладёт обратно на стол. Но палочка снова скользит вниз и падает.               Сжав её в руке, Гермиона хмурится, глядя на тумбочку. Проходит несколько секунд, и тогда Гермиона замечает лёгкую дрожь, почти незаметную в резном дереве. Она бы и не обратила на это внимания, если бы палочка не упала.               Хмурясь сильнее, Гермиона кладёт ладонь на стол и чувствует, как ровный ритм сердца пустыни под рукой меняется, учащается. Она убирает руку, но пульс остаётся под её ногами, нарастая в слоях земли, и отзывается в её собственном сердце.               Что-то не так.               Гермиона чувствует это каждой клеткой — нарушение равновесия в воздухе.               Эта мысль заставляет её подняться, сжать палочку и выйти из палатки. Разговоры звучат так же отчётливо, так же хаотично и безразлично, как и раньше, и никто, кроме Гермионы, не замечает медленного тик-тик-тик, что нарастает под кожей.               Холодный, резкий ветер проносится над лагерем. Гермиона прикрывает глаза от песка, чувствуя, как песчинки царапают лицо. Когда всё стихает, она поднимает взгляд к южному небу. Сумерки уступили место полной темноте, и она ищет привычные огни, но замирает.               Огней нет.               Гермиона смотрит и смотрит, ожидая, что огни снова появятся, но сколько бы ни моргала, сколько бы секунд ни прошло — картина остаётся неизменной. Там, где Гермиона ожидала почувствовать облегчение, накатывает ужас. Голос, говорящий о том, что что-то не так, становится всё громче.               Гермиона щурится, вглядываясь вдаль, и пытается понять, что именно происходит у неё на глазах. Изогнутые песчаные дюны, видневшиеся дальше, словно выросли и расширились, перекрыв значительную часть ночного неба. Ни звёзд, ни огней не видно. Скользнув взглядом по сторонам, Гермиона замечает, что звёзды снова появляются — и именно тогда её охватывает паника. Именно тогда приходит осознание того, что она видит.               Гермиона чувствует, как из тела уходит вся кровь, оставляя кожу холодной и бесчувственной. Отворачиваясь, с опущенной головой, Гермиона выдыхает и направляется туда, где в последний раз видела Амину. Та как раз выходит из палатки Лины и хмурится, заметив, с какой скоростью Гермиона идёт к ней.               — Гермиона, что…               — Это не дюны, — задыхаясь, шепчет Гермиона ей на ухо.               Амина замирает, отстраняется и смотрит на неё.       — О чём ты говоришь?               Гермиона разворачивает её за плечи к южному небу. Новый порыв ветра проносится над лагерем, поднимая и кружа песок, но Гермиона не моргает. Огни и звёзды исчезли окончательно. Это по-настоящему.               — Это буря, — шепчет Гермиона с комом в горле, наблюдая, как тьма сгущается, стирая небо. — Это песчаная буря, и она идёт прямо на нас.               Амина бледнеет, отводя от неба глаза и встречаясь взглядом с Гермионой.               — Песчаная буря, — повторяет Амина, с выражением полного потрясения на лице. — Ты уверена?               Доказательства видны невооружённым глазом на горизонте, но Гермиона знает , что Амине нужно что-то большее, чем просто слова. Губы Гермионы пересохли, горло саднит. Она хрипло произносит:       — Буря становится больше. Нам нужно закрепить палатки и укрыться.               Амина медленно кивает и оглядывает лагерь пустым взглядом. Из девяти палаток стоят только четыре. Всё остальное — тяжёлое оборудование, карты, записи, сундуки, разбросанные повсюду… всё нужно убрать в безопасное место, пока буря не уничтожила их окончательно.               Гермиона замечает недоверие и оцепенение на лице Амины, сжимает её за плечи и резко встряхивает.               — Амина, — резко говорит Гермиона. Та вздрагивает под её пальцами, и туман в её глазах частично рассеивается. — Нам нужно действовать немедленно.               И будто занавес поднимается, потому что Амина кивает и отступает. Одного глубокого вдоха хватает, чтобы она собралась и повернулась к остальным.               — Всем остановиться! — кричит она, перекрывая шум. Руки замирают, головы оборачиваются в замешательстве. — Идёт буря! Срочно закрепить палатки и укрыться! — Тихий шум сменяет болтовню, но никто не двигается. — Сейчас же! — кричит Амина, хлопая в ладони. Резкий звук пронзает оцепенение, и все приходят в движение.               Гермиона отводит взгляд от горизонта и вздрагивает, когда замечает, что Амина уже ушла. Она бросается следом за ней:       — Амина! Амина, нужно предупредить Малфоя и Идриса!               — Они сами поймут, Гермиона, — отвечает Амина, хватаясь за стулья возле кострища.               — Но ты же не поняла, — возражает Гермиона. — Как поймут они? Нужно послать Патронуса или пойти за ними, Амина. Мы не можем просто оставить их там, не предупредив!               Амина ставит стул на место, поднимает палочку.       — Экспекто Патронум.               Из конца палочки вырывается серебристый луч света, и Гермиона ощущает, как в груди вспыхивает облегчение. Но через мгновение сияние втягивается обратно в палочку, и сердце Гермионы сжимается.               Амина встречает её взгляд с явной грустью.       — Нам придётся подождать их, Гермиона. Сейчас мы ничего не можем сделать.               Амина сжимает её руку в последнем жесте поддержки и уходит со стулом, оставляя Гермиону стоять на месте. Её взгляд падает на землю, песчинки дрожат, вибрируя вместе с почвой, а потом поднимается к происходящему вокруг. Сложенные палатки затаскивают внутрь оставшихся, закреплённых верёвками. Тони подбегает к Амине, что-то шепчет ей на ухо, и, похоже, выражение тревоги на её лице становится ещё глубже. Пустой взгляд Амины скользит по лагерю, на миг задерживаясь на Гермионе. Она не говорит ни слова, но Гермиона всё понимает.               С пугающей ясностью она осознаёт, что этого недостаточно.               Ничто из того, что они сделают, без магии будет недостаточно.               Ошеломлённая, Гермиона подходит к краю лагеря, сжимая палочку, и поднимает руки к небу. Они дрожат, но Гермиона расправляет плечи. Пытается контролировать дрожь в своём голосе.               — Фианто Дури. Репелло Инимикум. Протего Максима, — шепчет она.               Заклинания срываются с губ легко и привычно. Из конца палочки вырывается тонкая струя магии. Гермиона следит за нитями заклинаний, тянущихся к линии горизонта, но через секунду они гаснут.               Она не прекращает.               — Фианто Дури. Репелло Инимикум. Протего Максима.               Кто-то встаёт рядом, и Гермиона на мгновение поворачивает голову, замечая Лину, поднявшую палочку и повторяющую те же заклинания. Гермиона снова смотрит вперёд, выпрямляя руки. Объединив силы, они на несколько секунд создают щит, который расширяется в стороны. Но затем раздаётся треск, и щит разрушается.               — Это воздух. Он не даёт магии закрепиться. — тихо говорит Лина. Она бросает взгляд на Гермиону. — Может, область слишком большая? Нам стоит сосредоточиться только на палатках.               Гермиона лишь кивает, не доверяя голосу, поскольку паника сжимает горло.                 — Для бури она движется довольно медленно, — говорит Лина спустя несколько секунд, когда никто из них не шевелится.               — Ты раньше видела что-то подобное? — удаётся вымолвить Гермионе.               Лина задумчиво сжимает губы.       — Я сталкивалась с бурями раньше.               Гермиона скользит по ней взглядом.       — Но ты когда-нибудь видела такую?               Проходит несколько мгновений, когда кажется, что Лина не ответит, боясь, что её слова могут определить их судьбу. Но, наконец, она отвечает:       — Нет.               Это слово падает куда-то глубоко в живот Гермионы, разрастаясь там, как старая, гноящаяся рана. И всё же в её голосе звучит надежда, когда она спрашивает:       — Но с нами всё будет в порядке, Лина?               — Мы подготовились к этому, — отвечает Лина вместо прямого ответа, не поднимая на неё глаз. В её словах есть уверенность, но Гермиона не понимает, к кому она обращена — к ней или к самой себе. — Мы знали о предыдущих случаях бурь и заранее подготовили оборудование, чтобы укрепить палатки.               — Оно сработает без магии?               Лина колеблется.       — Всё будет хорошо, Гермиона.               И Гермиона, возможно, поверила бы ей — или хотя бы сделала вид, что не заметила неуверенности во взгляде Лины, — если бы та не подняла глаза к небу и не прошептала что-то себе под нос, слишком похожее на молитву. Если бы в этих тихих словах не звучала просьба, похожая на последний гвоздь в крышке гроба.               Лина делает шаг к палатке, но оборачивается, когда замечает, что Гермиона не двигается, уставившись куда-то на восток.               — Гермиона?               — Они уже должны были вернуться, — шепчет Гермиона. — Почему они ещё не вернулись?               Она сглатывает тяжёлый ком в горле и поворачивает взгляд к грузовикам. Лина подходит ближе.       — Что?               — Где ключи от грузовиков? — спрашивает Гермиона, снова глядя на восток.               Лина начинает качать головой.       — Гермиона, нет. Они придут, поверь мне. Они поймут, что происходит, и вернутся.               — Они не знают, Лина…               — Дорогая, ты ничего не можешь сделать.               — Они не знают! — повторяет Гермиона с отчаянием, повышая голос. — Никто бы не понял, если бы я не заметила это первая!               — Ты не можешь…               — Это происходит, Лина. Я пойду и тут не о чем спорить, — произносит Гермиона сквозь стиснутые зубы. Глаза Лины расширяются при виде её выражения. — Но будет быстрее, если ты скажешь, где ключи, чтобы я могла потом снова тебя увидеть.               Лина колеблется лишь мгновение, вглядываясь в её лицо, пытаясь найти слова, чтобы остановить, но только вздыхает.       — Они в палатке Тони. Мы складываем туда все стулья…               Гермиона уже бежит.               Она замечает, как Тони тащит стул в палатку к северу от лагеря, и ускоряет шаг, чтобы добраться туда раньше него. Врываясь внутрь, Гермиона чувствует себя ослеплённой и дезориентированной, и быстро оборачивается, пытаясь отыскать ключи. Палатка меньше, чем у неё, и заставлена стульями и оборудованием. Мебель Тони сдвинута к одной стене, освобождая место для растущей кучи вещей, и Гермиона пробирается сквозь беспорядок к ящикам. Она рывком открывает их один за другим, металлический лязг гремит в тишине, и начинает перебирать содержимое. Когда последний ящик оказывается пуст, она переходит к сумкам, на секунду замирая, прежде чем начать копаться и там. Издав раздражённый звук, Гермиона сердито рычит, не находя ключей.               Позади слышится движение, а затем и голос:       — Гермиона?               Она резко оборачивается с рукой, всё ещё погружённой в сумку Тони.               Тони стоит в проёме палатки, хмурится, его взгляд падает на сумку в её руках, а затем возвращается к лицу. Он медленно спрашивает:       — Что ты делаешь, Гермиона?               Гермиона роняет сумку.       — Мне нужен ключ от одного из грузовиков.               На лице Тони мелькает замешательство. Он осторожно ставит стул на пол и выпрямляется во весь рост.       — И куда ты собираешься?               Гермиона поднимает подбородок.       — Мне нужно забрать Идриса. И Драко.               — Они сами придут, — немедленно отвечает Тони, делая шаг вперёд. При этом движении раздаётся характерный звук, и глаза Гермионы цепляются за ключи, болтающиеся у него на бедре. — Ты не можешь идти туда за ними.               — Они не знают о буре, — спокойно говорит она.               — Они узнают.               — Будет слишком поздно.               Гермиона даже не хочет думать о том, что случится, если будет слишком поздно.               — Тогда ты тоже пострадаешь.               Гермиона делает шаг вперёд, её сдержанность колеблется. Сквозь стиснутые зубы она произносит:       — Я рискну. Мне нужен ключ, Тони.               — Я не собираюсь… — он замолкает, когда Гермиона поднимает на него палочку. В его глазах вспыхивает предательство, но тут же гаснет. — Магия не работает.               — Акцио ключи, — ровно произносит Гермиона.               Рука Тони тут же ложится на кольцо с ключами у бедра, но они не двигаются. Заклинание не срабатывает. Гермионе хочется закричать, но вместо этого она опускает палочку.       — Прости. Ты прав.               Тони смотрит на неё настороженно, но облегчённо выдыхает, когда Гермиона прячет палочку в карман. Он снова берётся за стул, на губах грустная, понимающая улыбка.       — Так будет лучше, Гермиона. Я знаю, ты переживаешь, но мы подождём их. Они придут, вот увидишь.               Гермиона кивает, отвечая улыбкой. Проходит мимо Тони к выходу из палатки.       — Ещё остались стулья?               — Да, ещё два…               Гермиона резко срывает кольцо с ключами с его пояса. Тони издаёт удивлённый звук, пошатнувшись от рывка, и, едва удерживая равновесие, опирается о стул.               — Мне жаль… мне правда очень жаль, — шепчет Гермиона, прижимая ключи к груди. — Но я не могу оставить его там.               Она разворачивается и выбегает из палатки.               Тони кричит ей вслед, но Гермиона уже бежит к одному из грузовиков, не оглядываясь. Ветер усилился, песок больно бьёт по лицу, но Гермиона не останавливается, пока не добирается до машины. Она рывком открывает дверь, запрыгивая на сиденье, и захлопывает её за собой. Сердце бьётся так сильно, что Гермиона не может ни дышать, ни видеть ясно. Руки дрожат. Ключ выскальзывает и падает. Она вскрикивает, шаря рукой вслепую под сиденьем. Когда пальцы натыкаются на острый край, Гермиона снова хватает ключи и вставляет наугад один из них. Её вскрик сменяется всхлипами, когда оказывается, что ключ не тот.               — Гермиона! — Амина стучит кулаком в окно.               Гермиона вздрагивает, тело напрягается до предела. Не глядя на Амину, она торопливо запирает двери и пробует другой ключ. Тот застревает наполовину. Она меняет ещё два, прежде чем наконец найти нужный и завести машину.               — Гермиона, пожалуйста! Это слишком опасно! — кричит Амина.               Амина бьёт кулаком по стеклу в последний раз, когда Гермиона переключает передачу и нажимает на педаль газа. Движение выходит слишком резким, и машина срывается вперёд, обгоняя Амину. Гермиона дёргает руль, пытаясь выровнять курс, но вместо этого слишком резко переставляет ногу на тормоз и врезается в руль.               Тишина, несмотря на шум снаружи, наполняет машину.               Гермиона отталкивается, грудь болезненно ноет. Прижимаясь лбом к рулю, она закрывает глаза и пытается отдышаться. Она не знает, что делает. Понятия не имеет, как вести машину. Гермиона водила только один раз, и то всего полчаса, пока отец не испугался её манеры вождения. Она скорее покалечит себя, чем доберётся до них.               Это не важно, говорит Гермиона себе, сжимая руль до белых костяшек. Ты должна ехать на восток. Ты должна найти его.               Гермиона делает дрожащий вдох и выпрямляется. Она смотрит в криво висящее зеркало заднего вида и видит там только тьму. Силуэт Амины исчез. Сглотнув ком в горле, Гермиона поправляет зеркало и смотрит вперёд, где снова видит лишь темноту.               Озябшими пальцами она пристёгивает ремень безопасности и включает фары. Не раздумывая, нажимает на педаль газа и медленно набирает скорость. Когда кажется, что грузовик под контролем, она давит на педаль сильнее и мчится на восток.               Ветер воет, песок бьётся о лобовое стекло, заслоняя обзор. Гермиона вслепую нажимает на разные кнопки, пока не включает дворники. Ей удаётся кое-как контролировать направление движения, но песок слишком скользкий под колёсами, а ветер усиливается, занося машину и вынуждая Гермиону каждый раз резко крутить руль в противоположную сторону. Паника перерастает в истерику, и ей приходится прикусить язык, чтобы удержать себя.               Восток. Нужно ехать на восток.               Шум в ушах усиливается, когда приходит осознание, что они уже могут быть где угодно, только не на востоке. Возможно, они уже вернулись в лагерь, и тогда всё это окажется напрасно, и именно Гермиона окажется мёртвой посреди пустыни, когда никто не придёт её искать. Мысль умереть в одиночестве заставляет её тело дрожать, а желудок сжиматься. Она не хочет умирать, но также не может оставить Малфоя. Даже не может представить там его одного. Гермиона продолжает ехать, отказываясь останавливаться на случай, если они всё ещё там.               Сильный порыв ветра ослепляет её на секунду, но вдруг сквозь песчаную пелену проступают два кольца света, и Гермиона вдыхает с облегчением, чувствуя наконец как лёгкие наполняются воздухом.Она резко сворачивает в сторону света и бьёт по тормозам, когда видит Идриса.               Идрис выпрыгивает из своего грузовика, но глаза Гермионы уже ищут Малфоя.               Гермиона хлопает дверью и старается перекричать ветер:       — Где Драко?               — Я не знаю! — кричит Идрис, натягивая платок на лицо. — Наш грузовик застрял в песке, и он вышел, чтобы подтолкнуть его. Но когда двигатель завёлся, я вышел посмотреть, где он, но я его потерял!               Гермиона смотрит на него с недоверием:       — Что значит, ты его потерял? Куда он делся?               Идрис тяжело качает головой:       — Не знаю! Он был за грузовиком, но, когда я вышел, он исчез в темноте! Я пытался его найти!               Гермиона проводит дрожащей рукой по лицу, убирая волосы:       — Ладно… мы найдём его… всё будет хорошо! Буря приближается, поэтому нам нужно торопиться, но он там, и…               — У моего грузовика заканчивается топливо, — перебивает Идрис, широко раскрыв глаза. Он встречается взглядом с Гермионой, и знакомое выражение — то самое, которое Гермиона хорошо знала во время войны — заставляет её замолчать.               Во второй раз она всё понимает без слов.               Идрис не может остаться и помочь ей, потому что мысль о смерти слишком тяжела для него, чтобы спасать кого-то другого. А признать это вслух слишком стыдно. Он не сможет этого сделать, а Гермиона должна быть той, кто отпустит его. Песчинки скребут по языку, когда она облизывает сухие губы.               — Хорошо… я понимаю. Ты должен вернуться в лагерь, а я буду дальше искать его.               В глазах Идриса вспыхивает облегчение. Он открывает рот, чтобы что-то сказать — поблагодарить или сделать слабую попытку убедить её поехать с ним — но Гермиона уже разворачивается.               — Подожди!               Гермиона останавливается. Идрис подходит к ней и снимает свой платок, чтобы обернуть им её шею.       — Возьми это, пожалуйста.               Гермиона кивает и без лишних слов бежит обратно к своему грузовику. Она закрывает глаза, когда Идрис проезжает мимо неё, и делает глубокий вдох, прежде чем повернуть ключ в зажигании. Перед ней виден лишь небольшой участок земли, подсвеченный фарами, и ночная тьма, смешанная с песчаным ветром, мешает ей видеть, куда она едет.               Всё тело дрожит от страха, зубы стучат, когда она шепчет:       — Где ты? Где ты? Где ты?               Искать человека ночью гораздо труднее, чем целый грузовик, и ужасающая мысль о том, что она, возможно, никогда не найдёт Малфоя, мелькает в её голове, но Гермиона тут же отгоняет её.               Он жив, и с ним всё в порядке.               Он должен быть в порядке. И он должен быть жив.               Потому что если это не так, Гермиона просто не выдержит. Если с ним что-то случилось, она…               Тень мелькает перед грузовиком, и Гермиона резко тормозит. Ремень безопасности жёстко врезается ей в грудь, но она вырывается из него и выскакивает из машины.               Вспышка белого — и этого достаточно, чтобы Гермиона бросилась к фигуре.               Малфой отшатывается от силы удара.       — Грейнджер? — Он пытается отстраниться, но Гермиона лишь крепче обнимает его. — Грейнджер, какого хрена?               — О Боже, — всхлипывает Гермиона, уткнувшись лицом ему в шею, зажмуриваясь, чтобы сдержать слёзы. — Я думала, что не найду тебя! Я думала…               — Какого чёрта ты здесь делаешь, Грейнджер?! — Малфой вырывается из её хватки и сжимает её лицо ладонями. Гермиона не понимает, то ли у него дрожат руки, то ли он сам трясёт её. Она моргает, когда песок летит ей в лицо. — Почему ты здесь?               Гермиона смотрит на его бледное, покрытое песком лицо и на широко раскрытые глаза. Видит страх, который Малфой пытается скрыть.       — Я пришла за тобой!               — Я не нуждался в тебе! — кричит Малфой, и ярость вспыхивает в его глазах. Жестокость слов смягчается лишь тем, что он тут же оборачивает платок вокруг её шеи, прикрывая голову и нижнюю часть лица. Его собственный платок сорвало ветром, и он свободно болтается на шее.               — Я должна была сказать тебе — это не горы, это…               — Буря, я знаю! — рычит Малфой. — Так какого хрена ты пришла, если знала, как это опасно? Зачем нужно было рисковать…               Гермиона отстраняется.       — Нам нужно уходить. Идрис уже вернулся…               — …идти искать нас, когда знаешь, что буря…               Гермиона резко разворачивается, готовая бежать.       — Мы должны уходить сейчас же, Малфой!               — Просто невероятно глупая…               Слова обрываются, когда Гермиона захлопывает дверь. Малфой запрыгивает на пассажирское сиденье, открывает рот, чтобы продолжить, но замирает, следуя за взглядом Гермионы через лобовое стекло. Буря, которая раньше казалась далёкой, теперь находится меньше чем в миле от них. В темноте она выглядит, как покрывало, натягивающееся на звёзды, гася их одну за другой. Гермиона щурится и замечает порыв ветра, мчащийся впереди, и он тянет за собой песок. Если они поедут поперёк фронта бури, когда она достигнет их… песок поглотит их за считанные минуты.               — Может, нам стоит остаться в машине, — тихо говорит Гермиона дрожащим голосом. Ветер ревёт снаружи, толкая и тряся грузовик. — Мы могли бы переждать здесь.               — Буря слишком сильная. Нас либо перевернёт, либо засыплет песком — нужно ехать сейчас, — отвечает Малфой, вытирая платком песок с лица и волос. Он коротко выдыхает, и это единственный признак его нерешительности. — Готова?               Гермиона не может на него смотреть. Не может показать страх, написанный у неё на лице. Она просто заводит грузовик и, больше не раздумывая, давит на педаль газа. Машина взревела и рванула вперёд, по песку. Тошнота подступает к горлу от страха, сжимающего желудок, но Гермиона не снимает ногу с педали.               — Просто смотри вперёд, — говорит Малфой. Он тоже отворачивает голову от бури, надвигающейся с его стороны. — Не смотри никуда больше.               Гермиона резко кивает. Грудь вздымается от тяжёлого дыхания. Руки начинают ныть и гореть от напряжения, с которым она пытается удерживать машину против ревущего ветра. Она старается не отводить взгляд от дороги, но краем глаза видит закручивающийся вихрь песка.               — Малфой… — выдыхает она дрожащим голосом.               — Всё хорошо, — тихо отвечает он. — Просто смотри вперёд. Ты молодец, Грейнджер.               Гермиона вскрикивает, когда порыв песка бьёт в ту сторону, где сидит Малфой, и её прижимает к окну.               — Ты должна ехать быстрее! — перекрикивает шум Малфой, дергая Гермиону за плечи и выпрямляя.               — Я стараюсь! — Гермиона вжимает ногу в педаль, и видит, как на панели вспыхивает красный сигнал. Мелькает мигающий знак предупреждения, но она лишь сильнее давит на газ и снова смотрит вперёд.               Не оборачивайся, и всё будет хорошо.               Не смотри, не смотри, не смотри.               Где-то вдали, в небе, она замечает закрученную кривую, похожую на щит. Свет от светящегося шара даёт достаточно яркости, чтобы можно было разглядеть острые кончики палаток.               — Она работает! — восклицает Гермиона. Облегчение ощущается, как глоток свежего воздуха. — Магия снова работает!               Но яркий свет впереди делает тьму по бокам ещё гуще, и Гермиона машинально поворачивает голову…               — Не смотри, Грейнджер!               Гермиона всё же бросает взгляд на бурю и ахает. Руль дрожит в руках, а машину заносит влево прежде, чем Гермиона поворачивает руль вправо. Она вскрикивает, когда очередной порыв ветра ударяет в бок машины, опрокидывая грузовик на боковые колёса. Гермиона рывком тянет руль влево, и машина с грохотом падает обратно на песок. Удар швыряет их обоих в сиденья с такой силой, так что у Гермионы звенит в ушах, а во рту появляется привкус крови. Ей требуется секунда, чтобы сориентироваться, и затем она снова направляет машину в сторону защитного щита. Но ветер в сочетании с их скоростью заставляет грузовик снова накрениться в сторону…               Малфой пытается помочь ей вывернуть руль, но это бесполезно, потому что весь грузовик на мгновение поднимается над землёй, и Гермиона кричит, громко плачет и думает только об одном: «Я не хочу умирать».                Крики поглощает хаотичный ветер, когда грузовик переворачивается. Гермиона остро ощущает, как её хватают чьи-то руки, и чувствует, что всё её тело переворачивается, когда они наконец приземляются в темноте.                Из нее выбивает весь воздух. Рев в голове сменился тишиной. Гермиона думает, что это, наверное, смерть. Она ничего не чувствует, и, по-видимому, это самое приятное в смерти. И вокруг такая тишина, за исключением...               — Грейнджер!               В ушах непрекращающийся звон, глаза закрываются, и в поле зрения мелькают белые пятна.               — Грейнджер! Давай же!               Гермиона хмурится, услышав голос и поднимает взгляд. Малфой смотрит на неё сверху, рука протянута через открытую дверь. Сквозь платок, обмотанный вокруг головы, она видит лишь его глаза. Мир накренён под неправильным углом, и, осмотревшись, Гермиона понимает, что грузовик лежит на боку. Они упали в песчаную дюну.               И они не мертвы.               Каким-то образом они не мертвы.               Гермиона откашливается, и перед лицом поднимается облачко пыли. Моргает сквозь туман и снова поднимает глаза на Малфоя. Ночь клубится позади него, но даже так она различает серебристый блеск его глаз. В них есть настойчивость, смешанная с тем, что похоже на страх. Страхом за неё, кажется.               — Давай, Грейнджер! Нам нужно уходить! — кричит Малфой.               Она медленно кивает, отстёгивает ремень. Тело ноет, но, кажется, крови нет. И это уже чудо. Гермиона тянет руку к Малфою, мышцы протестуют при каждом движении. Малфой хватает её и вытягивает через открытую дверь. Боль в боку заставляет её поморщиться, когда она выбирается наружу. Стоит ей выйти, как Малфой уже поднимает палочку.               — Протего Максима!               Сначала, конечно, ничего не происходит. Песок хлещет по их телам, словно сотня ножей, и колени Гермионы подгибаются. Малфой пробует снова, и появляется лишь слабая вспышка.               — Протего Максима! — кричит он, и наконец, наконец-то вокруг них образуется небольшой щит.               Песок ударяется о невидимую стену и осыпается вниз, не задевая их. Ветер всё ещё воет, но тоже не касается их кожи.               Малфой снова хватает её за лицо. Неверие в его глазах, что заклинание сработало, отражается таким же удивлением и в её взгляде. Звон в ушах прошёл, но Гермиона не уверена — Малфой кричит или шепчет, когда произносит:       — С тобой всё хорошо?               Голос у него хриплый, будто режет горло. Когда Гермиона не отвечает сразу, он чуть дёргает её за голову. Она кивает.               — А ты в порядке? — сипло спрашивает Гермиона. Ветер яростно хлещет вокруг щита. Щит не пропускает песок, но сила ветра и слабость магии заставляют защиту дрожать, передавая волну удара им обоим. Гермиона даже не уверена, услышал ли он её, но Малфой лишь крепче сжимает её лицо, когда она пошатывается, чувствуя, как щит отталкивает её.               Резкий рывок тела возвращает тот же поток эмоций, что был перед аварией, и дыхание Гермионы сбивается, а истерика застилает её взгляд. Малфой зовёт её по имени, но всё, о чём она может думать — что они едва не погибли и, наверное, погибнут сейчас. Она глотает воздух, хрипит, ощущая все синяки на теле. Паника сжимает рёбра, сдавливает лёгкие, и дышать становится невозможно.               Слишком похоже на войну — чувство, что умрёшь в любую секунду. Ветер воет, как крики умирающих, и Гермиона уже слышит, как ломаются палочки и кости, как ломается её разум. Она не выдержит ещё раз. Она не сможет выжить на этот раз…               — Тебе нужно использовать окклюменцию, Грейнджер, — говорит Малфой, когда она закрывает глаза, готовая поддаться ужасу. — Смотри на меня, Грейнджер!               Гермиона смотрит на него.               — Ты можешь закрыться? — Гермиона пытается повернуть голову, чтобы увидеть, как близко буря, но Малфой резко возвращает её взгляд к себе. — Не смотри. Смотри только на меня.               Гермиона кивает, но ничего не отвечает.               — Мне нужно, чтобы ты использовала окклюменцию, ладно?               Гермиона смотрит и смотрит на него, заставляя мозг собрать воедино смысл его слов. Малфой хочет, чтобы она использовала окклюменцию. Пустота в его собственных глазах заставляет её задуматься, что, возможно, он уже это делает. Но мысль о том, чтобы представить себе океан, кажется такой далёкой, что она уже качает головой.               — Пожалуйста, — говорит Малфой, пронзая её своим взглядом, и Гермиона замирает. Она не думает, что когда-либо слышала, чтобы он так произносил это слово. — Мне нужно, чтобы ты попыталась.               Гермиона закрывает глаза. Пытается успокоить бешено колотящееся сердце и сосредоточиться на руках, держащих её лицо. Малфой слегка спотыкается, прижимая её к грузовику, когда ветер ударяет в него, но его хватка остаётся твёрдой. Гермиона представляет дом, идёт по коридорам и по лестнице. Вой ветра превращается в гул океана. Вниз, вниз, вниз по коридору, по лестнице, снова по коридору, снова вниз. Она идёт, пока не оказывается так глубоко внутри стеклянного дома, что все звуки вокруг становятся далёким эхом, отголосками другой реальности. Гермиона открывает глаза, и Малфой, должно быть, что-то видит в них, потому что отпускает её голову и берёт за руку.               И они бегут.               Бегут вслепую, в темноте ночи.               Сначала это похоже на бег с новым, чужим телом. Они спотыкаются, сбиваются с шага, увязают в песке, сопротивляются ветру. Щит мерцает. Но потом они находят общий ритм, и их шаги синхронизируются.               Гермиона не осознаёт ничего, кроме руки Малфоя в своей и того, что они куда-то бегут. Она не знает, куда именно. Просто достаточно доверяет Малфою, чтобы знать, что он ведёт их туда, где должно быть безопасно. Знает лишь, что где-то слева бушует буря. Что впереди — палатки. А сила, сжимающая её руку, принадлежит ему.               Когда Гермиона спотыкается, это похоже на то, словно она пропускает ступеньку и никогда не касается земли, потому что Малфой уже подхватывает её за талию, не выпуская её руки. Кажется, что пальцы ломаются от его хватки, но эта боль где-то далеко, как и все остальные ощущения, оставшиеся с той Гермионой, что всё ещё ходит по дому.               Гермиона бродит по дому, слушая далёкий гул океана. Проверяет дверные ручки, чтобы убедиться, что все двери надёжно закрыты, и спускается дальше вниз.               На мгновение она замечает тени, похожие на грузовики, и понимает, что они добрались до места стоянки. Щурится сквозь песок и различает несколько дальше стоящих палаток.               Малфой уже тянет её к одной из них, когда Гермиона поднимает свободную руку к шее, чтобы ухватиться за кулон для уверенности.               Она замирает, когда её пальцы касаются пустой кожи.               Её стеклянный дом разбивается вдребезги, и Гермиона всхлипывает — все звуки и ощущения обрушиваются на неё разом.               — Нет! — кричит Гермиона. Она выдёргивает руку из его хватки и поворачивается к темноте. — Нет, нет, нет!               — Грейнджер!               Но Гермиона уже отступает от Малфоя, а взгляд мечется по песку. Слёзы наворачиваются, когда она ничего не находит.               — Что ты делаешь? — рычит Малфой ей на ухо, разворачивая обратно.               — Мой кулон! — выдыхает Гермиона. — Я должна найти свой кулон!               Неверие искажает его лицо.       — К чёрту твой кулон, Грейнджер!               — Нет! — она снова пытается вырваться, но Малфой тянет её обратно с яростью в глазах. Теперь, когда она больше не использует окклюменцию, вся паника возвращается, просачиваясь в кровь, и единственная мысль о том, что ей надо найти кулон, заполняет ей мозг. Может быть, она зашла слишком глубоко в свой разум, потому что теперь, когда вышла, безумие рвётся наружу, ломая остатки её самообладания.               — Залезай в грёбаную палатку, Грейнджер! — кричит Малфой.               Он не знает. Не понимает.               Гермиона не может оставить кулон — это всё, что у неё осталось от него.               — Сам иди в палатку!               Её руку болезненно выворачивает из сустава, когда Гермиона вырывается из его хватки, пытаясь развернуться. Она упирается ногами в песок, но сталкивается с его грудью, когда он делает шаг вперёд.               Малфой склоняется к ней, к самому лицу, и на миг она чувствует страх не из-за бури.       — Если ты сейчас же не пойдёшь в палатку, Грейнджер, клянусь своей грёбаной жизнью, я потащу тебя за волосы! Залезай в чёртову…               Слёзы катятся по щекам, и Малфой прищуривается, взгляд замирает на блеске влаги в её глазах. Его лицо только ещё больше искажается от гнева. Гермиона мыслит нерационально. Возможно, она вообще не думает ни о чём, кроме кулона. Отчаяние пронизывает до костей, когда она пытается объяснить ему, почему это важно.               — Ты не понимаешь…               — Мне плевать! Залезай, блять, в палатку сейчас же!               Щит цепляется за песок, но Гермиона тянется в направлении, противоположном тому, в котором Малфой хочет её увести.       — Нет! Пожалуйста…               Гермиона вскрикивает от неожиданности, когда Малфой подхватывает её на руки и перекидывает через плечо. Он разворачивается, как раз когда она пытается вырваться. Её ноги бьют его в грудь, и он издаёт сдавленный звук, но не отпускает. Пальцы сжимают её бёдра, а рука сильнее обхватывает её талию.               — Малфой, мне нужно найти…               Малфой рывком раздвигает полог палатки и бросает Гермиону в центр. Он не заботится о том, чтобы быть деликатным, но ей всё равно, и она даже не замечает этого. Она слишком расстроена, чтобы думать о том, что Малфой чувствует, и едва удерживается на ногах, прежде чем сделать к нему шаг.               — Мой кулон…               — Я найду твой грёбаный кулон, Грейнджер, — рычит Малфой, гневно глядя на Гермиону. — Оставайся здесь.               Чёрта с два она здесь останется, пока он там, снаружи.               Гермиона уже раскрывает рот, чтобы возразить, но, прежде чем успевает сказать хоть слово, Малфой исчезает. Полог палатки светится — он запечатал вход. Гермиона остаётся стоять, потрясённо глядя на то место, где только что стоял Малфой.               Она смахивает влагу со щёки и сглатывает сухость в горле. Постепенно тревога покидает её тело.  Теперь, когда истерика медленно сходит на нет, каждую часть её тела словно заливает свинцом. Медленно разворачиваясь, Гермиона осматривает палатку и сразу понимает, кому она принадлежит.               Все вещи Малфоя сдвинуты небрежно к стенке, чтобы освободить место для оборудования, сваленного вокруг палатки. Гермиона думает, почему эта палатка осталась пустой, и мрачная, пугающая мысль приходит ей в голову, что, возможно, не все успели войти в палатки. Она всем сердцем надеется, что остальные палатки заполнены. Чувство вины грызёт её желудок, и Гермиона снова поворачивается к пологу, чувствуя, как ужас накатывается в её груди.               Что она наделала?               Как она могла отпустить его ради чёртового ожерелья, которое не будет значить ничего, если Малфой не вернётся?               Гермиона пытается дышать сквозь новый приступ тревоги. Она смотрит на полог, ждёт его возвращения, но секунды превращаются в мучительные минуты, и Гермиона думает, что умрёт, если он не вернётся прямо сейчас.               Это всё её вина. Всё это полностью её вина, и если Малфой пострадает из-за неё — она никогда себя не простит.               Каждый вдох даётся с трудом, Гермиона прижимает руку к боку, туда, где растекается синяк, и закрывает глаза. Кажется, она в любой момент может превратиться в песок и пыль от мучительной боли каждого вздоха, что она пытается сделать.  Гермиона готова уже лечь на землю, просто чтобы хоть на что-то опереться, когда полог наконец раздвигается.               Она всхлипывает, когда Малфой входит, просовывая голову в палатку. Хочется разрыдаться при виде его, и Гермиона делает шаг к нему, чтобы прикоснуться и убедиться, что он цел.               — Малфой! Ты в порядке…               Малфой бросает кулон на землю перед ней. Тот падает между ними с глухим стуком. Гермиона ждёт, что почувствует облегчение, но вместо этого чувство вины лишь усиливается. Его взгляд задерживается на кулоне всего на несколько секунд, а потом поднимается к ней.               Хотя Гермиона не может увидеть ничего другого на его лице, его острого, как бритва, взгляда достаточно, чтобы понять, что Малфой в ярости. Она не может даже сделать шаг к нему, не говоря уже о том, чтобы дотронуться.               Гермиона делает дрожащий вдох, чтобы сказать:       — Прости за кулон. Я…               — Мне насрать на твой кулон, — перебивает Малфой. В голосе слышится тихая ярость надвигающейся бури. — О чём, чёрт возьми, ты думала?               Гермиона хочет, чтобы можно было сделать хоть что-то, чтобы снять это напряжение с него. Малфой как будто намеренно стоит так далеко, чтобы она не могла подойти ближе.               — Что?               Его глаза сужаются. — О чём, чёрт возьми, ты думала, когда поехала за нами?               Гермиона моргает, сбитая с толку.       — Там… там началась буря, и… и вы с Идрисом слишком долго не возвращались.               Малфой делает шаг, и Гермиона невольно опускает взгляд, замечая, что расстояние между ними сокращается.               — Если там была буря, зачем ты поехала?               — Я должна была предупредить тебя и Идриса.               — И тебя послали предупредить нас?               Гермиона качает головой.       — Нет. Мне говорили не ехать.               — Почему?               Сердце всё ещё бешено колотится, и Гермиона не знает, каких ответов ждёт Малфой, но чем дольше стоит перед ним, тем сильнее чувствует, как теряет контроль.       — Потому что это было слишком опасно.               Малфой кивает, будто ожидал именно этого ответа.       — И ты ни разу не подумала, что мы и сами могли во всём разобраться?               — Я не могла рисковать, — выдыхает Гермиона.               Малфой наклоняет голову, и это движение кажется настолько пугающим, что Гермиона замирает, как загнанный олень в свете фар.               — Почему? — повторяет Малфой.               — Кто-то мог пострадать.               — Я или Идрис?               — Вы оба.               — Почему ты не вернулась, когда нашла Идриса?               Гермиона хмурится на этот вопрос.       — Я не могла оставить тебя там, Малфой.               Малфой смотрит на неё, и Гермиона ещё больше напрягается под его взглядом. Снаружи слышен ветер, и это единственный звук в палатке в течение нескольких секунд.               Затем Малфой коротко, безрадостно смеётся. Качает головой, бросает взгляд на вещи вокруг, потом на потолок палатки, будто ищет ответ где-то там, и снова смотрит на неё.               — Ты чертовски глупая, — прямо говорит он.               Губы Гермионы приоткрываются.       — Что?               Его голос становится громче:       — В чём, блять, твоя проблема? Что с тобой не так?               — Я не понимаю…               — Никто не просил тебя строить из себя грёбаного спасателя! — кричит Малфой. — Никто не просил тебя ехать за нами!               Смятение Гермионы сменяется возмущением.       — Я не строила из себя спасателя…               — Строила! Ты, чёрт возьми, строила! Ты ни разу не задумалась о том, что могло бы случиться, если бы ты нас не нашла!               — Я бы не вернулась без тебя и Идриса! Вам нужна была помощь… и я была в порядке!               Малфой раздражённо рычит:       — Ты и твои грёбаные гриффиндорские замашки спасать всех, даже когда этого не просят…               — Малфой!               Малфой тычет в неё пальцем.       — Это было опасно, и ты была одна! Ты бы, блять, погибла в той буре, потому что никто не пошёл бы тебя искать, Грейнджер! Я не знал, что ты поехала за нами, и не смог бы прийти за…               — Мне не нужно было, чтобы меня спасали, Малфой! — огрызается Гермиона, глядя сначала на его палец, потом на него. Ей не верится, что он имеет наглость всё перевернуть. — Я пыталась помочь тебе…               — Никому не нужна была твоя грёбаная помощь…               — Тебе вообще-то была нужна! — резко парирует она, игнорируя боль от его слов. Она не ожидала благодарности, но и не хотела, чтобы он так злился на неё. Чего он ожидал? Что она останется и будет делать вид, что всё в порядке, пока он был там? Что она будет молиться о его безопасном возвращении? Она едва держалась, пока ждала его в лагере.               — Ты был один, и Идрис собирался оставить тебя! Даже если вы двое знали, что это буря, в конце концов это не имело значения, потому что ты был один!               — Какое, блять, имеет значение, если бы я остался один? Это всё равно не значит, что ты должна была идти за мной! Ты должна была уехать с Идрисом, когда нашла его!               Гермиона не может поверить словам, которые слышит. Сама мысль о том, что Малфой ожидал, что она его бросит, абсурдна. Она бы никогда его не оставила.               — Я не собиралась оставлять тебя умирать, Малфой!               — Моя жизнь не стоит твоей, Грейнджер!               За его словами следует тишина, холодная и мрачная. Малфой сверлит её взглядом, а Гермиона смотрит в ответ, сжимая челюсти и сдерживая бурлящую под кожей ярость.               — Сначала ты должна спасти себя, — говорит Малфой, тяжело дыша. — Ты говоришь, что хочешь жить, что не хочешь умирать. Но стоит кому-то оказаться в опасности, как ты игнорируешь всё и ставишь себя под удар. Как будто ты не важна. Сначала ты должна спасти себя, потому что ты не можешь умереть, Грейнджер. Ты понимаешь?               Гермиона медленно подходит к нему, качая головой. Она не понимает. И никогда не поймёт, потому что никогда не оставит его. И чем раньше Малфой это поймёт, тем лучше будет для них обоих. Гермиона поднимает подбородок и, стараясь говорить как можно ровнее, произносит:       — Нет.               — Нет? — выплёвывает он. Малфой уже так близко, что Гермиона могла бы протянуть руку и коснуться кончиками пальцев его груди. Холодные серые глаза пылают яростью. — Что значит нет?               — Я не понимаю, — поясняет она, чувствуя в себе безрассудство, способное разозлить его ещё сильнее. — Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, потому что я никогда не оставлю тебя.               Малфой делает шаг вперёд, заставляя Гермиону отступить, пока её ноги не упираются в мебель за спиной.               — Почему? — спрашивает он, сбивчиво дыша. Его глаза вонзаются в её. — Почему ты не можешь оставить меня, Грейнджер?               — Потому что ты всегда так ужасен и невыносим, — отвечает Гермиона, и её ответ бессмысленный. — И ты думаешь, что никто за тобой не придёт, но я приду! Мне плевать, чего ты хочешь или что, как ты думаешь, произойдёт! Это моя жизнь, и если я хочу пойти за тобой, я пойду! Я сама решу, когда и как мне умереть…               — Ты чертовски бесишь! — рявкает Малфой. — Это даже не имеет смысла!               — А ты — раздражающий и неблагодарный придурок! Я спасла тебе жизнь, а ты даже не можешь сказать «спасибо, Грейнджер»?               — Пошла ты, Грейнджер, — шепчет он, и Гермиона мгновенно замолкает. Не из-за слов, а из-за того, что видит в его глазах. Этот взгляд прожигает её насквозь. Они оба дышат тяжело, грудные клетки поднимаются и опускаются в одном ритме.               — Да, — говорит Гермиона, с трудом сглатывая и видя, как его взгляд темнеет. — Ты тоже, Малфой.               И она не знает, как это происходит.               Кто первым делает шаг и сокращает расстояние между ними, или кто первым срывает платок. Но она едва успевает сделать полвдоха, меньше секунды, и его губы оказываются на её губах.               Её вздох становится его дыханием, и сначала это так мягко — лишь нежное прикосновение их губ, что Гермиона даже не уверена, что это происходит на самом деле. Убеждена, что у неё галлюцинации от этого лёгкого, как пёрышко, касания его губ. Но проходит секунда, поцелуй меняется, а нежность сменяется отчаянностью и требовательностью.               Одна из рук Малфоя скользит по её спине, обнимает и притягивает к себе, а другая поднимается к её шее. Его тело полностью прижимается к ней, окружая её со всех сторон, а пальцы сжимают кожу на шее, скользя по затылку и зарываясь в её волосы. У Гермионы кружится голова, и она бы пошатнулась, но Малфой только крепче сжимает её, удерживая рядом с собой. Она приоткрывает губы, чтобы вдохнуть, но Малфой перехватывает этот короткий вздох, и глаза Гермионы трепещут за закрытыми веками.               Гермиона думает, что сейчас развалится на части, потому что это не может быть реальным, а отчаянное желание, чтобы это всё же было реальностью, мешает думать о чём-либо. Сердце бьётся о рёбра, пульс гремит в ушах, и только когда Малфой прикусывает её нижнюю губу, она понимает, что это происходит.               Это происходит.               Это должно было произойти.               Гермиона проводит пальцами по его груди и сжимает ткань у него на шее. Платок слетает с его головы. Её собственный падает следом на землю, и это так приятно, что между ними исчезли некоторые слои одежды, так волнующе ощущать прохладный воздух на коже, что Гермиона тянет Малфоя к себе и целует его в ответ. Его дыхание становится резким, частым, когда он с жаром отвечает на поцелуй. Её губы раскрываются ещё больше, и её вздох снова тонет между ними, когда его язык касается её. Между ними пробегает разряд от напряжённого контакта, и поцелуй становится отчаянным и торопливым. Каждый участок её кожи, соприкасающийся с ним, загорается, и пламя поднимается к лёгким, к сердцу, к животу. Жар растёт, превращаясь в нестерпимую жажду, и Гермиона цепляется за его волосы, чтобы хоть как-то найти облегчение.               Его волосы такие же мягкие, какими она их помнит, несмотря на песчинки в корнях. Гермиона не может удержаться от того, чтобы провести ногтями по коже его головы, сжимая пряди его волос так, что ему наверняка больно, и прижимается к нему ещё ближе, выгибая спину. Малфой издаёт звук, похожий на стон, от ощущения её рук в своих волосах, и опускает голову ниже, позволяя её пальцам скользить глубже.               Он, должно быть, тоже почувствовал разницу в поцелуе, потому что рука, обнимающая её спину, скользит ниже по позвонкам и обхватывает изгиб её талии. Малфой прижимается ближе, пока они не сливаются полностью, и движением бедра прижимает её к мебели, в которую Гермиона всё ещё упирается спиной. Её ноги сами раздвигаются, принимая его колено между ними.               Малфой целует её так, словно цепляется за свою жизнь. Как будто в любую секунду сорвётся с края обрыва и разобьётся насмерть, и только этот поцелуй — этот момент — единственное, что может его спасти. Может быть, именно это и происходит.       Он мог умереть, а затем они достигли точки, где оба могли бы умереть. И сам факт, что они до сих пор здесь, настолько поглощает их, что им нужно быть близко друг к другу и делить дыхание, чтобы почувствовать себя живыми.               Гермиона никогда не видела его таким растерянным, таким взволнованным. Ей интересно, о чём Малфой думает, потому что её собственная голова — хаос звуков, взрыв синапсов, и она не может поверить, что всё это происходит на самом деле.               Она не может поверить, что Малфой позволяет этому случиться.               До этого момента Гермиона была совершенно потеряна. Совсем сбилась с пути, и только что нашла себя, потому что все вопросы, что у неё были, получили ответ в этом одном мгновении.               Она чувствует, что тонет. Что именно так должно быть, когда теряешь дыхание и падаешь в бездну под водой, становясь ничем и всем одновременно, пока лёгкие наполняются жидкостью, а сердце бешено бьётся, пытаясь удержать жизнь.               Но это ощущение такое желанное, и когда горячий язык Малфоя скользит по внутренней стороне её губ, Гермиона обвивает его своим, слегка задевая кончики его передних зубов.               Малфой издаёт звук где-то в глубине горла, и Гермиона чувствует, как этот звук отдаётся вибрацией у неё во рту. Она не успевает даже вдохнуть, как вдруг он поднимает её с земли.               Инстинктивно её ноги обвиваются вокруг его талии, а бёдра сжимаются, удерживая его.               Гермиона не знает, что делать дальше. Как будет правильно. Всё происходит слишком быстро, слишком отчаянно — это их взаимное притяжение, и она не думает, что они смогут когда-то остановиться. Её никогда не целовали так — полностью, без остатка, Гермиона и не думала, что поцелуй может быть таким. В прикосновениях Малфоя — голод, словно он не ел сотню лет, или жажда, которую можно испытать только в пустыне, и он погружается в неё, словно только она может утолить его потребности. Это слишком много для одного раза, и всё же недостаточно. Гермиона хочет ближе и глубже, проникнуть внутрь него и никогда не отпускать, но она знает, что скоро им придётся разделиться и вынырнуть на поверхность, чтобы вдохнуть воздух, потому что они оба уже так глубоко утонули друг в друге, что в любой момент могут лишиться кислорода и рухнуть на землю.         Гермиона разжимает пальцы в его волосах и проводит рукой вниз по его шее, скользя по напряжённым плечам, прежде чем спуститься ниже, вдоль его руки. Она никогда раньше не прикасалась к нему так. Обычно Малфой находил поводы и оправдания, чтобы дотронуться до неё, но у Гермионы никогда не было возможности сделать то же самое, и теперь ей хочется быть ещё ближе. Иметь такую возможность.         Его мышцы напрягаются под её прикосновением, и, прежде чем Гермиона успевает это осознать, они уже двигаются вместе. Малфой поворачивает их, движется уверенно и решительно, и через мгновение её спина касается чего-то мягкого. Касается его матраса.           Внезапное осознание того, что она лежит на его кровати, удивляет её, но это чувство быстро исчезает, когда на смену приходит другое — потрясение от того, что он следует сразу за ней. Их тела остаются прижаты друг к другу, и у Гермионы есть меньше секунды, чтобы вдохнуть, прежде чем его губы снова накрывают её.         Её ноги всё ещё обвивают его, и Малфой слегка двигается, перенося руку, что была на её талии, и теперь обе его ладони держат её лицо, прежде чем скользнуть по локонам у её висков и погрузиться вглубь волос. Его ногти вызывают приятное покалывание на коже головы, от которого у неё закатываются глаза, и когда Гермиона прижимается ближе, его тело отвечает тем же движением, повторяя её. Её поражённый вздох тонет в его поцелуе, когда она чувствует твёрдость внизу своего живота.               Из Гермионы выходит весь воздух, и Малфой отпускает её голову, проводя своими длинными пальцами вниз по её боку. Когда она прижимается бёдрами, двигаясь навстречу ему, твёрдость растёт в центре её живота, и его пальцы сжимаются сильнее, впиваясь в её кожу. Но это оказывается не то место, потому что его ладонь ложится на синяк, появившийся в результате аварии, и Гермиона вскрикивает от резкого дискомфорта. Это не так больно, и она не хотела издавать такой громкий, внезапный звук, но Малфой, гораздо более внимательный, чем она думала, мгновенно замирает.         Палатка покрывается инеем — воздух становится холодным, и её слишком разгорячённое тело начинает дрожать.         А потом Малфой одним быстрым и плавным движением отстраняется, и Гермиона, осознав, что произошло, тянется к нему, пытаясь вернуть его, чтобы исправить эту ошибку.         Малфой отступает на шаг, выходя за пределы досягаемости её рук. Без платка она видит его растрёпанные волосы, в беспорядке из-за её собственных пальцев, и румянец на щеках, такой же, как она знает, отражается и на её лице.         Гермиона, должно быть, выглядит не лучше — растерянная, взъерошенная, но не из-за того, что случилось, а из-за того, как всё закончилось. Губы саднят, и она поднимается, опираясь на кровать.         Его глаза полны паники и страха.       — Я… я сделал тебе больно?         — Нет! Нет, не сделал, — быстро отвечает Гермиона хриплым голосом. Малфой опускает голову и тяжело выдыхает. — Драко…         Малфой резко поднимает голову. Взгляд, ещё мгновение назад затуманенный, становится острым и ясным. И в ту же секунду он стирает с лица панику, шок и замешательство.       — Не надо.               Гермиона вздрагивает от резкости в его голосе, и это так контрастирует с тем, что было всего несколько секунд назад.       — Драко…         — Блять, — шепчет Малфой, не в силах полностью скрыть свои эмоции. Он грубо проводит рукой по волосам, его горло вздрагивает. Малфой бросает короткий взгляд на неё, и сразу отводит глаза. — Блять.         Гермиона задерживает дыхание, замечая на его лице сожаление.         — Всё в порядке…         Малфой качает головой и отворачивается.       — Этого не должно было случиться.         Гермиона резко вдыхает.       — Драко, всё в порядке… — Но Малфой уже идёт к выходу из палатки. Гермиона бросается за ним, отчаянное желание сменяется мучительной потребностью удержать его. Нельзя просто остановиться вот так, и она не позволит ему отмахнуться от того, что произошло.         — Подожди! Подожди, куда… куда ты идёшь? Это слишком опасно…         — Я не могу здесь оставаться…         — Драко…         Малфой резко оборачивается, в его глазах отражается боль.       — Перестань произносить моё имя.         Губы Гермионы сжимаются. Кровь гулко шумит в ушах, и ей нужно несколько секунд, чтобы сделать вдох и попробовать снова.         — Нам нужно поговорить.         — Не о чем говорить.         — Перестань так говорить! То, что только что произошло…         — Было ошибкой.         Острая боль сжимает сердце Гермионы. Малфой сжимает челюсть и отводит взгляд.         — Значит, ты собираешься всё отрицать, — говорит Гермиона, ненавидя дрожь в своём голосе. — Ты собираешься отрицать всё. Нас.         Его голос едва слышен, когда он отвечает:       — Нет никаких нас.         Руки Гермионы дрожат, пальцы сжимаются в кулаки.       — Я тебе не верю, Малфой. Я тебе не верю и думаю, что ты лжёшь. Чего ты так боишься?         — Ты думаешь, всё так просто…         Малфой качает головой и отступает. Расстояние между ними кажется трещиной в земле, которая растёт и растёт, угрожая поглотить Гермиону, если она не сделает что-то, чтобы всё исправить.         — Тогда объясни мне. Я здесь, и я слушаю…         — Я не могу быть тем, кем ты хочешь!         — Я ни о чём не прошу! — кричит она отчаянно. — Почему мы вообще должны навешивать ярлыки…         — Потому что тебе нужны эти ярлыки! Тебе нужно определить это как что-то!         — Я не…         — У тебя сложилось такое впечатление обо мне — такое… такое восприятие, что я изменился, но я не изменился. Я всё тот же Драко Малфой, что и раньше, а ты всё та же…         Гермиона качает головой.       — Ничего из этого не имеет значения! Всё, что было раньше, не имеет значения, потому что всё, что меня волнует, происходит прямо сейчас!         — А я говорю тебе, что ты не можешь этого делать! Потому что ты поймёшь, что ошибалась насчёт меня, вернёшься домой и увидишь, что я всё тот же человек, и будешь ненавидеть себя за всё это…              — Я не буду! Я просто хочу…         — Чего ты хочешь, Грейнджер?         Гермиона открывает рот, чтобы ответить, но разум не успевает осознать происходящее, и она не может придумать, что сказать.         — Знаешь, я солгал, — тихо произносит Малфой, когда она молчит. — Я сказал, что приехал сюда, потому что увидел твоё имя в списке и подумал, что ты не приедешь. — Малфой поднимает взгляд на неё и спрашивает: — А ты бы приехала? Если бы увидела моё имя в списке… или если бы Амина сказала, что я тоже еду? Ты бы приехала, если бы знала, что я буду здесь?         Гермиона замирает, снова не зная, что ответить.         Но в этой нерешительности её ответ. Она не знает.         Гермиона жаждала перемен, но была настолько напугана, что, возможно, если бы она действительно увидела его имя, то передумала. Всё это должно было быть побегом — от людей, от прошлого, а Малфой был самой осязаемой частью этого прошлого. И, может быть, это означало бы для неё остаться. Не приехать вовсе, чтобы никогда не встретиться с ним снова. Потому что где-то в глубине сознания, как бы она себя ни убеждала, всё ещё оставались сомнение и страх перед тем, чтобы быть рядом с ним и тем, что он когда-то олицетворял.         Она всё ещё боится того, что это будет значить для неё, если кто-то узнает, что она была с ним в этой экспедиции.         Что подумают Гарри, Рон и другие, если когда-нибудь узнают, что она поцеловала Драко Малфоя.         Лицо Гермионы искажается, и ей хочется закричать от отчаяния, потому что Малфой прав. Потому что она не знает, что сказать, чтобы он поверил в то, что она чувствует.         Малфой кивает, и на его лице отражается горькое смирение.               — Но я увидел твоё имя в списке и надеялся, что ты приедешь.         Гермиона замирает. Перестаёт дышать.         — А теперь я хочу, чтобы ты никогда этого не делала, потому что это... — он делает жест рукой между ними, — …это хуже, чем провести остаток жизни, гадая, а что если.         Она ломается. Слёзы наполняют её глаза, когда Малфой отодвигает полог палатки. Снаружи бушует буря, но всё, что видит и слышит Гермиона — это он.         — Малфой, пожалуйста.         Это её последняя попытка удержать, вцепиться в него и заставить остаться. Она знает, что, если он уйдёт сейчас, пути назад не будет.         — Блять… ты что, не понимаешь? — спрашивает Малфой, в его голосе звучит мольба, когда он прерывисто выдыхает.         Чистая боль пронзает серебро его глаз.         — Ты — солнце, Грейнджер, — говорит он. — А я уже упал.         Когда он наконец исчезает в темноте ночи, Гермиона опускается на колени и потрясённо смотрит на разбитый кулон и разбросанные по земле засохшие лепестки роз.