Глава 20

      Кто лучше пустыни способен понять утрату? Задержать дыхание и ощутить отсутствие жизни; того, что когда-то существовало.       Если бы я знала лучше, осталась бы я всё ещё здесь? Мне хочется думать, что более мудрая версия меня нашла бы способ быть с тобой.       Говорят, этому безумию нет конца, но, если я дойду до самого края, сделает ли это меня нормальной?       Идём, я расскажу тебе историю о влюблённых.       Две души в паломничестве.       Что-то новое, что-то старое.               — Сафия аль-Джабар, 1915                       Когда песок оседает и рассвет прорывается сквозь темноту, Гермиона выходит, чтобы столкнуться с последствиями бури.         Всё оказалось хуже, чем она ожидала.         Грузовики, не считая того, что Малфой и Гермиона оставили где-то в пустыне, были целиком поглощены песком. Три палатки с дорогостоящим оборудованием и инструментами были разрушены за ночь, когда один из защитных куполов не выдержал. В одной из этих палаток хранились все аварийные портключи в Сахрит.         Из девяти членов команды четверо получили травмы.         Дана и Тони пострадали, когда устанавливали защиту, а Идрис — на пути обратно к лагерю. К счастью, травмы оказались не слишком серьёзными. И, возможно, ещё больше повезло, что у Амины при себе во время шторма было три запасных портключа. Но каждый из них рассчитан только на двоих, и ясно, что некоторым придётся остаться.               Прошлой ночью Тони, который пострадал сильнее остальных членов команды, был отправлен с помощью портключа вместе с Линой. Дана ушла вместе с Идрисом — их ранения были легче, и им не требовался здоровый сопровождающий. Последний человек, один из наёмных водителей, ожидал своей очереди, когда Гермиона встретилась с Аминой — бледной, с широко раскрытыми глазами.               Амина объяснила ситуацию с ограниченным количеством портключей.       — Я даже не знаю, как попросить...               — Я останусь, — сразу же говорит Гермиона. — Конечно, останусь. Ты должна уйти с ним и проследить, что происходит с остальными в больнице.               Амина устало вздохнула и на мгновение закрыла глаза. Видно, как усталость тянет её тело вниз.       — Мне ненавистно ставить тебя в такое положение, Гермиона. Просить тебя об этом... это не то, чего я хотела для тебя, и я не знаю, как извиниться...               Гермиона взяла Амину за руки.       — То, что случилось, было совершенно неожиданным, Амина. Ты не могла знать, что всё обернётся таким образом.               — Но ты знала, — настаивает Амина. — Ты знала, что что-то не так, а я не послушала. И теперь у меня четверо раненых членов экипажа и отменённая экспедиция.               Отменённая экспедиция.               Экспедиция закончена. Всё наконец-то закончено.               — Прости, — продолжает Амина. — Прости, что привезла тебя сюда и пообещала то, чего не смогла тебе дать.               Гермиона отпускает её руку, чувствуя, как в груди поднимается тревога от осознания окончательности происходящего.       — Может, это ещё не конец. Мы ещё можем что-то придумать. Всё ещё не совсем потеряно...               Амина медленно качает головой.       — Всё наше оборудование уничтожено, а ресурсы на исходе. У меня даже нет запасных дней, чтобы запросить продление для тех, у кого есть обязательства. Финансирование исчерпано, и я не могу просить больше — не тогда, когда у меня нет на то веских причин. Всё, что осталось, пойдёт на лечение раненых и возвращение всех домой.               Гермиона проводит ладонями по рукам, пытаясь осмыслить услышанное.       — Амина, если ты просто дашь мне немного времени, я уверена, что смогу что-то придумать. Мы ведь так близко, я это чувствую. Всё это не может быть зря.               Амина притягивает её к себе.       — Гермиона, всё в порядке. Можешь больше не переживать об этом. Я просто не могу просить тебя тратить силы на то, что обречено. Я уже отправила Патронуса всем, кто мог быть поблизости, и как только окажусь в Сахрите, пошлю сообщение, чтобы за вами приехали — за тобой, Драко и...               Гермиона моргает.       — Драко?               Гермиона не забыла ни единой секунды из того, что произошло между ними прошлой ночью, но, услышав его имя вслух, вдруг осознаёт с тревогой, что он реален не только для неё.               Амина кивает.       — Он остаётся. Учитывая, что теперь в нём нет необходимости, я предложила ему уйти вместе с Тони вместо Лины, но он отказался. И тот факт, что он до сих пор не оторвал мне голову после всего случившегося…               — Он всё равно ничего бы тебе не сказал, — рассеянно произносит Гермиона. Её тянет к тому, чтобы оглядеться, поискать его взглядом, но какая-то сила не даёт ей пошевелиться. — Как думаешь, сколько времени пройдёт, прежде чем кто-то придёт?               — Меньше двух дней. Мне сказали, что в случае спасательной операции сигнал будет отправлен немедленно, и я надеюсь, поблизости есть кто-то, кто его получит. Твоя палатка стоит, это хорошо. У тебя остались твои вещи, но я должна предупредить, что там беспорядок, всё завалено... Гермиона? — Амина ахает, указывая на её лицо. — Гермиона, у тебя кровь!               Гермиона хмурится. Она чувствует, как что-то тёплое и влажное стекает по носу, и, проведя пальцами, видит на них густые тёмно-красные пятна. Отшатнувшись от Амины, она торопливо прижимает к лицу рукав, другой рукой зажимая переносицу.               — Ты поранилась прошлой ночью? — спрашивает Амина, разворачивая Гермиону к себе. — Когда это случилось?               — Всё в порядке, — бормочет Гермиона. Она снова вытирает нос и отстраняется, показывая чистые пальцы. — Видишь? Всё прошло. Всё чисто.               Амина выглядит сомневающейся.       — Гермиона, тебе нужно в больницу. Ты должна поехать сейчас…               Гермиона мягко высвобождается.       — Со мной всё хорошо. Поверь, такое случалось и раньше. Это совершенно нормально. У меня это не в первый раз.               Это не совсем ложь. Раньше у неё действительно случались кровотечения из носа. Просто уже три года их ни разу не было. Но сейчас Гермиона не придаёт этому значения, когда в голове полно других забот.               Гермиона натягивает улыбку, видя, как Амина хмурится.       — Это тебе нужно ехать. Они уже ждут тебя там.               — Не знаю, может быть... — начинает Амина.               Гермиона обнимает её.       — Увидимся через два дня, и тогда со всем этим разберёмся.               После нескольких дополнительных уверений со стороны Гермионы Амина всё же соглашается уехать. Мэтью, один из водителей, который остаётся с ними, коротко машет Гермионе рукой, прежде чем скрыться в своей палатке.               И вот она остаётся снаружи одна.               Гермиона обводит взглядом то, что осталось от лагеря: её глаза перебегают от одной уцелевшей палатки к другой, пока не останавливаются на песке перед ней. Там, где раньше стоял навес, под которым они ели, где был очаг, вокруг которого пели и рассказывали истории, теперь — только песок.               Песок и пустыня.               Та же самая пустыня, что была тогда, что есть сейчас, и что останется, когда она уйдёт.               После бури повисла зловещая тишина, воздух пронизан чем-то потусторонним, пока солнце поднимается над небом, испещрённым полосами, как тигриная шкура. Это знакомое ощущение напоминает ей о последствиях войны, и Гермиона чувствует себя опустевшим сосудом, стоя посреди лагеря.               Что теперь?               Это было вопросом тогда, остаётся им и сейчас. Что делать, когда всё закончилось? Когда время, усилия и кровь уже отданы — что дальше?               Она бросает взгляд на палатку Малфоя, в которой провела ночь, а потом переводит глаза на другую, ту самую, где он, как она почему-то точно знает, находится сейчас. Гермиона смотрит и ждёт — чего именно, она не знает. Может быть, звука. Чего-то осязаемого, из прошлого, за что можно ухватиться. Но не слышно ничего. Ни стрекота насекомых, ни крика совы. Ни шагов, ни шелеста распахнутого полога. Ни даже шороха ветра, даже вздоха.               По крайней мере, магия снова работает как надо.               Гермиона опускает глаза на свои руки и на кровь, что окрашивает их. Этот вид тоже слишком напоминает дни после войны, и грудь сдавливает от боли. Она сжимает пальцы в кулак и, не поднимая глаз, поворачивается, направляясь к своей палатке.        

***

      Два дня.               Гермиона не выдержит два дня.               Просто не сможет этого сделать.               Она едва продержалась час, прежде чем начала метаться по палатке. Там полный беспорядок, почти негде ступить, но она не может сидеть. Если сядет, то больше не встанет, а ей нужно двигаться, думать, делать хоть что-то. Или, может быть, наоборот, перестать думать, потому что в голове царит бесконечный хаос, от которого становится трудно дышать.               Она знала, что всё закончится. Знала, что придёт день, когда экспедиция завершится и придётся возвращаться домой, но она готовилась к концу, который имел бы смысл. К завершению, которое казалось бы правильным.               Но такой конец невыносим. Завершить всё, когда ничего не достигнуто, когда даже ничего по-настоящему значимого не произошло, — это слишком тяжело для Гермионы, чтобы осознать. Ей нужно что-то ощутимое, реальное, потому что она просто не может вернуться домой после целого месяца, проведённого здесь, не достигнув ничего.               Сейчас у неё нет ничего, что доказало бы, что стоило сюда приезжать или что уход теперь хоть что-то значит. И хуже всего то, что она разочарована в себе самой. Так много людей рассчитывало на неё в решении этой проблемы, а она в итоге не сделала ничего полезного.               «Я больше никого и представить не могу, кто смог бы помочь нам в этом».               Гермиона швыряет палочку на кровать и закрывает глаза. Пытается вдохнуть, но дыхание застревает в горле, и она снова начинает ходить взад-вперёд. У неё ведь была цель, когда она приехала сюда. Амина нуждалась именно в ней, а Гермиона не смогла выполнить единственное, о чём её просили.               Когда что-то нужно было сделать, она была нужна. А кто она теперь, если не может сделать то, о чём её просят?               После всех этих лет бесполезности впервые она действительно была нужна, но это снова обернулось разочарованием.               «Ты нашла крестражи, Грейнджер. Сможешь найти и это».               Ладони становятся влажными, и Гермиона судорожно обхватывает живот, прижимая руки к талии, чтобы сдержать подступающую тошноту. Опускается на колени, утыкаясь лбом в край кровати, сжимая пальцами матрас.               Давай, Гермиона.               Вдохни через рот, выдохни через нос. Вдох, а затем выдох.               Её мутит от одной только мысли, что она не смогла. Не смогла разгадать тайну дневника, не смогла найти Пещеру, не смогла сделать хоть что-то с Малфоем. Она всех подведёт, и это невыносимо, потому что она видела, каким всё могло быть. Они были так близко к тому, чтобы найти Пещеру, и всё, что нужно было Гермионе, это чуть больше времени, чтобы сложить все части воедино, и тогда бы она нашла её. Она поцеловала Малфоя, и в те драгоценные секунды, пока его губы касались её губ, она была счастлива и увидела то, что могло бы стать реальностью.               И вот так вот всё закончилось. Исчезло, будто ничего и не было. Будто и не должно было быть вовсе.               Но ведь это не конец, правда? У неё нет отслеживающего оборудования и доступа к грузовикам, но это не важно, потому что ключом являются огни, и Гермиона знает это так же точно, как знала про дневник, надписи и руны. У неё есть два дня и дневник Сафии. Пешком будет труднее, но она справится.               Следуй за огнями, двигайся на юг, найди Пещеру.               Гермиона может сделать это сама — осознание приходит с пугающей ясностью.               Ей не нужны ни Амина, ни Малфой. Малфой вообще может катиться к чёрту — ей всё равно. Если она его больше никогда не увидит, это будет просто прекрасно. Малфой может провести остаток жизни, обманывая себя и притворяясь, что Гермионы никогда не было и что поцелуя не случилось, потому что у неё есть и другие, гораздо более важные вещи, о которых стоит беспокоиться.               Гермиона глубоко вздыхает и поднимается на шатких ногах. Тяжесть в животе немного отступает. Она облизывает сухие губы и берёт палочку — рука уже не так дрожит, как раньше.               Нужно подготовиться и оставить записку, прежде чем уйти, и сделать это как можно незаметнее. Палатку придётся оставить, потому что невозможно перенести все свои вещи в другую, не вызвав подозрений. К счастью, Гермиона прихватила с собой запасную, пусть и гораздо меньше. Придётся довольствоваться тем, что есть. В конце концов, ей нельзя быть привередливой в данной ситуации.               Теперь, когда есть план, дышать становится легче. Тревога по-прежнему ощущается комом в горле, но чем дольше Гермиона собирает вещи, тем яснее становятся мысли.               Мэтью утром приносит завтрак, потом обед, но Гермиона ничего не ест. Она лишь берёт подносы и благодарит его. Он говорит, что будет у себя до ужина, и Гермиона уверяет, что с ней всё будет в порядке. Когда Мэтью уходит, она заворачивает еду в ткань и прячет в сумку. Гермиона ждёт, пока солнце уйдёт за горизонт, и как только наступают сумерки — действует. Убедившись, что книга матери, дневник и палочка при ней, Гермиона кладёт записку для Мэтью на кровать и выходит из палатки, не оглянувшись.               Снаружи так же тихо, как и на рассвете. Песок поскрипывает под ногами, когда Гермиона выходит наружу, и сразу же шепчет заглушающее заклинание. Стремительно она поворачивается к палаткам с провизией, берёт свои порции и аккуратно укладывает их к остальным в сумку. Закрыв глаза, она пробегает в уме по своему списку, чтобы убедиться, что ничего не забыла, и поворачивается.               Гермиона подпрыгивает — крик застревает в горле, когда она отшатывается и натыкается на стоящий позади стул. Перед ней стоит Малфой и смотрит на неё своим бесстрастным выражением. Тени под его глазами стали темнее, а скулы ещё острее. Он смотрит на Гермиону настороженно, и она сразу понимает, что Малфой под окклюменцией.               Голос звучит ровно, когда он спрашивает:       — Что ты делаешь?               — Ничего, — мгновенно отвечает Гермиона, не отводя взгляда, сосредоточившись где-то над его губами.               — Ты уходишь.               Гермиона не знает, как Малфой догадался, потому что при ней нет ничего, что указывало бы на то, что она собирается уходить. И Гермиона также не знает, как объяснить ему, что происходит в её голове. Малфой не поймёт. Никто бы не понял. Её причины известны только ей, и Гермиона знает, что стоит ей попытаться оправдаться, в его глазах она станет безумной.               Глубоко вздохнув, она произносит:       — Я не могу это объяснить…               — Я иду с тобой.               — Нет.               Его глаза вспыхивают, прежде чем Малфой успевает взять себя в руки.       — Это, чёрт возьми, не вопрос, Грейнджер.               Сквозь сжатые челюсти Гермиона отвечает:       — Ты не можешь.               Она не хочет, чтобы Малфой шёл. Особенно когда он такой — холодный, отстранённый, закрытый и с поднятыми стенами окклюменции.               Малфой осторожно заходит внутрь палатки.       — Какой у тебя план?               — Я тебе не скажу.               — Ты правда думала, что я не узнаю, что ты собираешься уйти?               — Я не думала, что тебе будет не всё равно.               Это прозвучало резче, чем хотелось, и Малфой замирает. Его взгляд задерживается на её лице, потом на мгновение опускается к губам. В палатке становится теплее. Гермионе хочется прикрыть рот рукой.               — Либо я иду с тобой, либо я скажу Мэтью, и мы привяжем тебя к кровати.                 Всё пространство заполняется его угрозой, напряжение становится сильным и осязаемым. Гермиона гневно смотрит на него:       — Это не имеет к тебе никакого отношения, Малфой.               — Мне всё равно.               Она стиснула зубы. Это не входило в её планы. На самом деле, по её плану Малфой должен быть держаться от неё как можно дальше. И это будет сложно осуществить, когда он находится меньше чем в метре от неё.               — У меня только одна палатка.               — Какую палатку ты берёшь?               — У меня есть запасная.               Малфой кивнул один раз.       — Хорошо, мы поделим её.               Гермиона смотрит на него в изумлении.       — Я не буду делить палатку с тобой.               — Тогда мы перенесём вещи из моей палатки и возьмём её.               — Ты будешь меня тормозить.               — Если ты не сумеешь не спотыкаться о собственные ноги, посмотрим, кто кого будет тормозить.               Гермиона вспыхивает. Ей хочется сорваться, накричать на Малфоя за то, что оттолкнул её, за то, что ему, может, легко возводить свои стены окклюменции и делать вид, что ему всё равно, но она так не может. Ей будет куда труднее игнорировать его, когда нужно сосредоточить все силы на Пещере.               — Ты не идёшь, — повторяет она.               Но Малфой уже разворачивается и выходит из палатки. Гермиона не колеблется и сразу же идёт за ним. Малфой ныряет обратно в свою палатку. Она стоит снаружи, в панике обдумывая, не броситься ли бежать одной, но он появляется снова, прежде чем она успевает хоть подумать о движении.               Одним взмахом палочки Малфой поднимает вещи из своей палатки в воздух и переносит их в другую. Гермиона отходит в сторону, гневно смотря на него, и даже не пытается ему помочь. С каждой минутой её всё больше охватывает чувство безысходности. Малфой пойдёт с ней, и, похоже, что выбора у Гермионы нет.               Когда он выходит с сумкой за спиной и смотрит на неё в ожидании, Гермиона молча поворачивается и идёт вперёд — туда, где вдалеке мерцают огни. Она ни разу не оглядывается, и если бы она не была в курсе его присутствия, могла бы даже не заметить, что он идёт позади. Её взгляд прикован к небу впереди, и Гермиона идёт чуть больше часа, пока ноги не начинают ныть, а голод не даёт о себе знать. План был идти до полуночи, но когда тьма начинает окутывать со всех сторон, мышцы уже горят от усталости, а веки тяжелеют от сна.               Гермиона чувствует на себе взгляд, пока достаёт из сумки палатку. Всё это время она стоит к Малфою спиной, и хотя они до сих пор не обменялись ни словом, одно его присутствие давит на неё. Если ему и нужна помощь — Гермиона не спрашивает. Если у него есть возражения против того, когда идти или остановиться, Малфой их не высказывает. Или, по крайней мере, Гермиона не даёт ему такого шанса. Она входит в палатку и молча опускает полог за собой. Достаёт ужин, съедает кусок хлеба, наносит мазь на синяк под рёбрами и забирается в постель. Дневник Сафии лежит на коленях раскрытый и забытый, пока Гермиона смотрит на свои руки.               Она не понимает, как у Малфоя это получается. Как он может оставаться таким равнодушным, и притворяться, что его всё это не волнует.               Всю дорогу ей хотелось обернуться и швырнуть в него свою сумку — только бы увидеть хоть какую-то реакцию. Но тот факт, что Малфой шёл, не произнося ни слова, заставил её поступить так же — в упрямом стремлении доказать, что ей всё равно, что ему всё равно на то, что произошло между ними.               А теперь, сидя одной в палатке, Гермиона чувствует, что всё, что произошло за последние сутки, — неправильно. Неправильно, потому что Малфой взял нечто освобождающее, и превратил это во что-то уродливое. Её чувства к Малфою, какими бы запутанными они ни были, существовали отдельно от того поцелуя. Поцелуй просто случился, и Гермиона думала, что потом они вместе разберутся в том, что это значит. Но теперь они в разных палатках, и ей приходится разбираться со всем одной.               Ошибка — так он это назвал.               Но когда они целовали друг друга, это совершенно точно не казалось ошибкой.               Гермиона целовалась достаточно раз, чтобы отличить поцелуй, от которого перехватывает дыхание, от того, который вызывает только неловкость. Исходя из того, что она знает, этот поцелуй был хорошим. Вкус его губ, прикосновение его языка, глубокий вздох, который она ощутила в своих лёгких — всё это казалось правильным. Казалось… будто крошечная искра вспыхнула где-то внизу живота и разгоралась, заполняя её целиком, пока она не оказалась на грани взрыва. Гермиона хотела, чтобы это никогда не кончалось, чтобы его пальцы скользили по её волосам и касались её тела. И по тому, как он целовал её в ответ, не казалось, будто Малфой испытывал отвращение.               Гермиона задаётся вопросом, было ли неправильно хотеть этого, разве это плохо хоть на мгновение отпустить всё и ничего не чувствовать, ни боли, ни колебаний, а только удовольствие? Она не знает.               Гермиона не знает, было ли неправильно желать, чтобы чьи-то руки касались её, даже если эти руки принадлежат Малфою. И не знает, аморально ли хотеть быть желанной в ответ, так же отчаянно и лихорадочно, как сейчас.               Для Гермионы всегда было естественным — жаждать признания, быть принятой за то, кто она есть, будь то благодаря её имени, её способностям, её происхождению. Но теперь она говорит себе, что желание — совершенно нормальная человеческая реакция, и испытывать его, значит быть частью чего-то общего, вселенского. Гермиона хочет быть нужной, и, возможно, это должно быть шоком, что именно Малфой является объектом этой потребности, но это совсем не удивляет её. Возможно, это мог бы быть любой другой мужчина в этой поездке, и она в конечном счёте испытала такую же отчаянность, но Гермиона знает, что это неправда.               Это неправда только потому, что это всё он.               С кем-то другим такого никогда бы не случилось. Малфой — уже не тот мальчишка, которого она когда-то знала, и это понимание пришло к ней задолго до того, как им пришлось провести вместе целый месяц. Он всегда был пламенем, к которому её тянуло, даже тогда, когда он был тем, кто обжигал ей крылья.               И хоть внутри она корчится от собственного жалкого отчаяния, Гермиона не может убежать от правды, что для неё этот поцелуй не был ошибкой.               Гермиона тихо вздыхает и поворачивается на бок, подтягивая колени к груди. Она всегда имела склонность всё анализировать, разбирать по полочкам, но даже для неё это уже слишком.               Это был всего лишь поцелуй.               Он случился — и теперь всё кончено.               Пламя свечи у изголовья мерцает, танцуя в темноте.               Уснуть этой ночью Гермиона всё равно не сможет, и ей остаётся только надеяться, что Малфой тоже не сможет.        

***

      Гермиона просыпается на рассвете, полная решимости сегодня пройти как можно больше. В сумке у неё компас и карта, и план заключается в том, чтобы идти почти весь день, ведь вчера они потеряли почти целый день. Путешествовать под палящим солнцем пустыни — не лучший вариант, но нужно наверстать упущенное, поскольку к этому времени Мэтью наверняка уже послал Патронус Амине с вестью об их исчезновении. Гермиона прекрасно понимает, что усложняет жизнь всем, кто в это вовлечён, но она так же уверена, что всё будет прощено, когда Пещера будет найдена.       Позавтракав в палатке, Гермиона едва успевает выйти наружу с сумкой и с шалью, накинутой на плечи, как Малфой тут же появляется из своей. Она смотрит на него, ожидая, что он что-то скажет. Но, когда он молчит, Гермиона поднимает подбородок и произносит:       — Мы уходим через двадцать минут.       Она давно не говорила вслух, и голос звучит хрипло. Хочется прокашляться, но ей не хочется, чтобы это было воспринято как признак неуверенности или сомнения, а Гермиона намерена выглядеть твёрдой и уверенной в своём плане.       — Хорошо.       На мгновение ей приходит в голову, что, возможно, Малфой всю ночь разговаривал сам с собой, потому что голос у него слишком ровный и чистый, как речная вода. Гермиона хмурится, когда он не пытается возразить ей или спросить о плане. Ждёт ещё несколько секунд, давая ему шанс, но Малфой лишь спокойно смотрит на неё. В конце концов, его взгляд вызывает мурашки на коже, и Гермиона фыркает, прежде чем развернуться и уйти.       Путешествовать по зыбким дюнам было бы почти невозможно, и Гермиона благодарна судьбе за то, что они идут по вади. Их окружают горы, и где-то среди них наверняка скрыта Пещера.       С другой стороны, солнце делает ходьбу даже по ровной, твёрдой земле мучительной. Гермиона старается пить воду маленькими глотками, чтобы она не заканчивалась и можно было трансфигурировать ещё. Но вскоре тонкая плёнка пота покрывает её кожу, утяжеляя тело. Гермиона оборачивает лицо платком, тщательно следит, чтобы одежда была лёгкой, но закрывала всё тело, и обильно мажет открытые участки кожи солнцезащитным кремом. Тем не менее, жар ощущается так, будто обжигает изнутри.       Ситуацию не улучшает и то, что рядом идёт мужчина, напоминающий каменную глыбу, и как будто соревнующийся с солнцем, кто будет светить сильнее. Его губы словно запечатаны чем-то, но Гермиона чувствует, как его взгляд прожигает ей спину, пока она идёт впереди. Ей просто хочется, чтобы Малфой хоть что-то сказал, иначе она сойдёт с ума от собственного молчания.       Гермиона вытирает тыльной стороной ладони лоб и подбородок и снова обращается к дневнику Сафии, который держит в руке. В качестве закладки она использует компас, перелистывая последние записи и время от времени оглядываясь по сторонам. Последние записи в дневнике, написанные после несчастного случая, касаются Пещеры, но в словах Сафии чувствуется спешка и растерянность, которую Гермиона не может разгадать.       Вероятно, Сафия была подавлена потерей членов своей экспедиции, но если раньше её записи были ясными и последовательными, то последние выглядят поспешными, будто написаны впопыхах или добавлены позже. В них она заменяет все упоминания Кахиф аль-Нура просто на «Нур», и хотя Лина сказала, что это, возможно, ничего не значит, Гермиона не убеждена. За этой переменой скрывается смысл, особенно потому, что это произошло именно после несчастного случая.       Гермиона всё ещё обдумывает эти записи, когда решает сделать привал на обед у края вади. Она устраивается на камне у подножия горной стены, достаёт бутылку воды и контейнер с рисом. Малфой садится чуть дальше и вытаскивает из сумки апельсин.       Стоит Гермионе заметить фрукт, как она снова утыкается в дневник, но спустя несколько минут всё же поднимает взгляд на него. Его голова откинута к стене, глаза закрыты.       Малфой не выглядит измождённым, но лёгкий красноватый оттенок на лице заставляет подумать, что устал он больше, чем показывает. Гермиона чувствует укол вины, когда редкий порыв ветра проходит по долине, сбивая на его лоб непослушную прядь волос. Хочется подойти, протянуть ему воды несмотря на то, что Малфой и так держит бутылку в руке, — или хотя бы встать между ним и солнцем, чтобы тень закрыла его лицо и дала немного прохлады. Но мысль о том, что Малфой может оттолкнуть её, удерживает Гермиону на месте. Вина постепенно растворяется в тепле, переполняющем её, когда она наблюдает, как Малфой медленно выдыхает, а его плечи тихо поднимаются и опускаются вместе с дыханием.       Несправедливо, что кто-то может быть настолько непостижимо красив. Лицо, состоящее лишь из острых линий, и всё же подчёркивающее мягкость его ресниц, щёк, плавный изгиб губ. Она прикасалась к этим волосам, к этим губам, к этой щеке так интимно, как никогда не думала, что сможет.       Рука Гермионы тянется к кулону на шее, когда она вспоминает, как впервые увидела Малфоя. Месяц назад, во дворе в Марракеше, на фоне роз. Кажется, с тех пор прошла целая вечность — дольше, чем всё время, разделявшее тот день и их последнюю встречу на его суде.       Чёрная, всепоглощающая бездна — на фоне буйной, живой красоты.       И вот он здесь, в светлой льняной рубашке, с волосами, откинутыми назад и сохраняющими завидный объём даже в этой жаре, посреди безмолвного, бескрайнего кладбища.       По крайней мере, Малфой красив и при этом совершенный болван, думает Гермиона. По крайней мере, на природу и её способность поддерживать равновесие всё ещё можно положиться.       Гермиона вздрагивает, когда его глаза вдруг открываются и скользят к ней. Малфой даже не поднимает головы, но Гермиона чувствует на себе тяжесть его холодного, изучающего взгляда. Его брови слегка хмурятся, и он смотрит на неё так, будто прекрасно знает, о чём она только что думала. В ответ Гермиона хмурится, а Малфой закатывает глаза в привычной раздражающей её манере. Её злит, что он умеет оставаться таким непринуждённым, когда захочет, и Гермиона резко вскакивает на ноги.       Малфой бросает на неё странный взгляд, пока Гермиона сердито смотрит на него в ответ, хватает свои вещи и запихивает их обратно в сумку. Она проходит шагов пятнадцать, прежде чем слышит, как он шумно выдыхает и поднимается, чтобы последовать за ней.

***

      Кто-то, говорю я тебе, вспомнит нас, даже в другом времени.       Гермиона хмурится, читая эту единственную строчку стихотворения, составляющую последние три записи дневника. Цитирование Сапфо не особенно удивляет, учитывая, что поэтесса была известной ведьмой. Неудивительно и то, что Сафия знала о Сапфо: многие её стихотворения хранятся в Александрийской библиотеке и стали доступны более широкой аудитории. Просто странно увидеть строку, известную как в маггловском мире, так и в волшебном, в дневнике, датированном почти столетней давностью. Ещё страннее — увидеть эти же слова, написанные ведьмой, прошедшей тем же путём, по которому идёт теперь Гермиона.       Гермиона поднимает взгляд от дневника к долине, возвышающейся слева, затем переводит его на песок с правой стороны. Она представляет, как Сафия достаёт книгу из огромной библиотеки и проводит дни и ночи, склонившись над стихами, впитывая слова о любви, пока её муж тратит те же дни и ночи на других женщин. Гермиона думает о себе — о том, как она теперь читает и перечитывает слова самой Сафии о любви, пытаясь уловить в них смысл её жизни и смерти. Любовь играет куда большую роль, чем она может понять, но всё же Гермиона чувствует некое родство с ведьмой, понимая, пожалуй, эту ненасытную потребность в том, чтобы её помнили.       Она долго выдыхает и перекладывает сумку на другое плечо, когда рука начинает ныть.       Боже, неужели дни всегда были такими долгими?       Ещё только май — почему солнце всё ещё не село?       Кажется, что Гермиона путешествует уже целые годы, хотя прошло всего несколько часов, и всё, что она ощущает до самых костей, это усталость. Вокруг нет ничего, кроме бесконечных оттенков коричневого. Гермионе хочется хоть немного зелени — растений, цветов, или бескрайнего моря. Какого-то признака жизни, прежде чем она сама упадёт на землю и обратится в пыль под этим зноем.       Гермиона задаётся вопросом, что она почувствует, когда наконец увидит Пещеру.       Возможно, она и есть тот самый человек из её истории, что скитается по деревням и горам в поисках святыни, только на этот раз её ждёт разочарование — отсутствие благоговения перед тем, что найдёт. Может быть, и Гермиона тоже падёт на колени и задрожит, но не от восторга, а от полного изнеможения.       Ей кажется, что она сойдёт с ума. Любой, кто пойдёт по этой дороге, потеряет рассудок, если не будет осторожен.       Так вот как Пещера выбирает, кто сможет её найти? Только те, кто достаточно силён духом и телом, достойны света?       Гермиона старается сосредоточиться на шагах Малфоя позади — на каждом его глухом шаге, что словно ведёт её вперёд, — но ей кажется, что она идёт по зыбучим пескам посреди ада. Она прищуривается, глядя на высокое солнце, глаза невольно закрываются, когда в ушах раздаётся навязчивое жужжание.       Разве всегда было так жарко? Или это ещё одно испытание? Кожа горит под палящими лучами.       Странное чувство охватывает её — будто она стоит на границе между землёй и воздухом, ожидая, что кто-то столкнёт её вниз. Половина тела парит в воздухе, другая — прочно привязана к земле.       — То солнце, что могуче, боги, что мудры, любящее сердце, — выдыхает Гермиона, слова стекают с её губ, как горячий воск с пылающей свечи. Разум заполняет туман, язык кажется распухшим и шершавым. — Деяния, и знанье, и красота, и радость, — но прежде всего было желание.       Позади раздаётся громкий стук, и Гермиона распахивает глаза, вырвавшись из задумчивасти. Несколько раз моргает, пытаясь прийти в себя, белые пятна мелькают перед глазами, пока она медленно поворачивается.       Сумка Малфоя брошена на землю. Гермиона смотрит на него, сбитая с толку.       — Что?       — Мы останавливаемся.       Она качает головой, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от солнца.       — Мы не можем остановиться. Пещера…       — К чёрту Пещеру, Грейнджер. Ты выглядишь так, будто вот-вот свалишься в обморок. Разговариваешь сама с собой, как какая-то...       Гермиона сердито смотрит на Малфоя несмотря на то, что он, по сути, прав.       — Я в порядке.       Малфой отвечает таким же взглядом.       — Ты не в порядке. Мы остановимся до заката, а потом продолжим путь.       Гермиона скрещивает руки, раздражённая его тоном.       — Ты не можешь решать, когда мы будем идти, а когда останавливаться. Это моё задание, и я выбираю, когда…       — Задание? — изумлённо перебивает он.       Гермиона подходит ближе, на мгновение забыв о своей усталости из-за бурлящей ярости в её крови.       — Это важно для меня, Малфой. Люди рассчитывают на меня, и Пещера станет историческим открытием…       Он закатывает глаза.       — О да, Грейнджер, о тебе будут слагать легенды.       — Слишком многое произошло, чтобы я не нашла Пещеру. И я не позволю тебе встать у меня на пути.       — У тебя, чёрт возьми, вообще есть план? Или мы просто идём вслепую, пока не умрём? — резко бросает Малфой. — Ты хоть знаешь, что делаешь, или просто идёшь куда глаза глядят?       — Разумеется, у меня есть план! Я не ты, и я не делаю вещи, не подумав, чтобы потом тут же о них жалеть!       — И что это должно…       — Я следую за огнями, как мы и делали раньше!       — Нет, мы не следовали за огнями. Мы шли на юг, а огни просто оказались в том же направлении.       Гермиона прищуривается.       — Я не ошибаюсь.       — А что, если ошибаешься?       Ей не должно было быть так больно слышать его сомнения — особенно потому, что Гермиона ожидала этого. Она расправляет плечи и отвечает:       — Если ты не выносишь солнце, Малфой, тебе не стоило идти. Я же говорила, что это не имеет к тебе никакого отношения. Говорила, что ты только замедлишь меня — и вот, пожалуйста, именно это и происходит!       — И какой смысл во всём этом дерьме, если ты умрёшь от обезвоживания? — шипит он, наклоняясь так, чтобы их взгляды встретились. — Признай уже, что ты едва стоишь на ногах, и смирись с этим. Ничего с тобой не случится, если ты признаешь поражение…       Гермиона не отступает, даже когда расстояние между ними почти исчезает.       — Если тебе нужно остановиться, то, очевидно, что это ты потерпел поражение. А я совершенно…       — Ты бледная, и выглядишь так, будто сейчас тебя стошнит…       — Здесь решения принимаю я, а не ты! Нам нужно найти Пещеру, и если мы остановимся сейчас, то выбьемся из графика, а Амина уже выслала людей, которые скоро будут здесь…       — …умрёшь в любую секунду, если не остановишься и не послушаешь меня. Этого ты хочешь? Умереть посреди пустыни?       — Не знаю. Мне всё равно.       Его голос становится жёстче.       — Грейнджер, будь серьёзнее.       Гермиона издаёт глухой, хриплый смех.       — О, так теперь тебе не всё равно? Теперь ты вдруг решил, что можешь волноваться обо мне — после того, как весь день делал вид, будто меня не существует?       Малфой качает головой.       — Что?       — Это ведь всегда ты решаешь за меня, не так ли? — говорит Гермиона, чувствуя внезапную потребность ранить его, лишь бы растопить этот холод в его глазах. — К чёрту тех, кому больно, к чёрту последствия, потому что, если чего-то хочет Драко Малфой, значит, так и будет, да?       — О чём ты говоришь? — произносит Малфой сквозь стиснутые зубы, провоцируя её произнести это.       Гермиона открывает рот, готовая выплеснуть слова, что застряли на кончике языка с тех пор, как они поцеловались, но вместо этого обнаруживает, что все мысли улетучиваются одним лишь его присутствием рядом.       Малфой стоит так близко, что заслоняет прямые солнечные лучи, отбрасывая тень на её лицо. Мимолётная прохлада, и Гермионе хочется закрыть глаза, насладиться этим коротким отсутствием жары, но она не может пошевелиться. Слишком знакомо это ощущение близости. Его взгляд пронзает её, между бровей пролегла хмурая складка. Когда Гермиона моргает, Малфой делает то же самое. Может, она уже сошла с ума, потому что кажется, будто он наклонился к ней ближе, или, может, это она сама шагнула вперёд, чтобы сократить расстояние.       Ты не сказал мне ни слова за весь день, — хочет сказать Гермиона. — Мне кажется, я схожу с ума, и рядом никого, кроме тебя, а ты даже не говоришь со мной. Почему ты не говоришь со мной?       Но вместо этого она просто смотрит на него, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег, и слова застревают. В груди сдавливает, и Гермионе хочется плакать, но она только смотрит на него широко распахнутыми глазами, сдерживая слёзы. Малфой то ли злится, то ли растерян — она не может понять, — но хотя бы теперь он смотрит прямо на неё. По крайней мере, он стоит рядом.       Малфой ждёт, что она наконец скажет то, что рвётся наружу, но, когда слова так и не появляются, его лицо принимает странное выражение. Он внимательно всматривается в неё, и вдруг его ладонь резко поднимается, прижимаясь к её лбу.       Она отшатывается от неожиданности, но Малфой тут же разворачивает руку тыльной стороной и замирает, что-то проверяя. Гермиона с удивлением понимает, что он проверяет её температуру. Гермиона фыркает и отталкивает его руку, чувствуя, как усталость снова накрывает её с головой.       — Не надо.       Малфой вздыхает так, будто устал от её драматического упрямства.       — Грейнджер…       — Чтобы ты знал, — сухо перебивает Гермиона, не давая ему договорить. Она разворачивается и бесцеремонно бросает на землю дневник и сумку. — Я не позволю тебе забрать это.       Он молчит пару секунд.       — Что?       — Не знаю, зачем ты решил пойти со мной, но что бы ты ни думал о Пещере — забудь об этом. Я не позволю тебе забрать то, что там находится, и не дам использовать Пещеру в твоих целях. Я буду сражаться за это, Малфой, но свет останется.       Мучительные секунды тянутся, пока он пытается осознать, о чём она говорит, но Гермиона ловит момент, когда к нему приходит понимание. Взгляд, который Малфой ей бросает — смесь отвращения и чего-то, что можно назвать лишь обидой, — не приносит ей того удовлетворения, на которое она надеялась.       — Верно. Именно поэтому я и пошёл с тобой, Грейнджер, — тихо говорит Малфой, медленно растягивая каждое слово, чтобы подчеркнуть нелепость её намёка. Сердце сжимается, когда он делает шаг в сторону, и между ними разрастается пропасть. — Но не волнуйся. Я прослежу за тем, чтобы вся слава досталась тебе.       Когда он отворачивается от нее, Гермиона чувствует себя слишком уставшей, чтобы спорить, и делает то же самое. 

***

      Возможно, она ошибается, и всё это напрасно.       Возможно, Сафия Аль-Джабар была сумасшедшей, как Гермиона Грейнджер, а может, Сафия потеряла рассудок в пустыне так же, как однажды потеряет его и Гермиона.       Гермиона поджимает ноги под себя и смотрит на огонь, который Малфой разжёг раньше. Тело больше не выдерживает физических нагрузок, и после сегодняшнего изнурительного дня она чувствует себя ужасно и сомневается в каждом решении, которое принимала в своей жизни. После захода солнца они шли ещё несколько часов, и за всё это время Малфой ни разу не проронил ни слова. Когда они остановились переночевать, он исчез в своей палатке и больше не выходил.       Гермиона водит большим пальцем по бусинам сумки, задумавшись. Она считает, что должна извиниться перед Малфоем за то, что кричала на него и обвиняла, хотя знает, что он не сделает того, в чём она его подозревала. Но Гермиона слишком устала, чтобы с этим что-то делать.       Если честно, Гермиона не знает, зачем Малфой пошёл с ней. Особенно если вспомнить всё, что он сказал ей после поцелуя. Почему Малфой следует за ней, если изначально пожалел, что вообще отправился в эту поездку. Может, он приехал лишь посмотреть на крах Гермионы Грейнджер, и теперь разочарован результатом. Возможно, ей следовало бы сказать ему не терять надежду, потому что сама она уже почти прошла точку невозврата.       Гермиона поднимает глаза к огням в небе. Может быть ей только кажется, но они ближе, чем раньше. Она задаётся вопросом, не так ли Гарри чувствовал себя, когда Дамблдор умер и оставил ему лишь обрывки, по которым нужно было понять, как убить Волдеморта. Смесь неверия и смятения, что она испытывает сейчас, точно такая же, как когда Скримджер вручил ей «Сказки Барда Бидля». Гермиона смотрела на название с такой растерянностью, что была уверена: Скримджер ошибся в чём-то.       Книга — вот что Дамблдор оставил ей.       Чёртова детская книжка, которую она перелистывала как одержимая фанатичка, чувствуя, как каждый час, проведённый в поисках ответов, вонзается ей в грудь, будто молоток по гвоздю. Одна лишь мысль о Дамблдоре пробуждает в ней дремлющую ярость к покойному волшебнику, и Гермиона сжимает сумку. Её чувства к Дамблдору не были скандальными — они начинались и заканчивались разочарованием. Осталось тлеющее недовольство, которое Гермиона связывает со многими старшими членами Ордена, и хотя во время войны ничего не было простым, казалось, что Дамблдор особенно старался сделать всё трудным для всех, особенно для детей. И всё же вот она теперь, в чёртовой пустыне, — с дневником и словами, которые, возможно, и вовсе лишены смысла.       Что это за ужасная потребность искать ответы? Почему именно Гермиона всегда должна быть той, кто решает головоломки? Почему она не может просто успокоиться и сдаться, как поступают разумные люди, когда всё становится трудно, вместо того чтобы воспринимать всё как вызов, подтверждающий её значимость?       Возможно, Малфой прав насчёт её комплекса, ведь добровольно оказаться в такой ситуации совершенно ненормально. Мысль о том, что Малфой может быть прав, внезапно вызывает в ней ярость; Гермиона вскрикивает и швыряет сумку на песок. Она падает с глухим стуком, и Гермиона вскакивает на ноги, подходя к сумке. С тяжёлым стоном она пинает сумку снова, и та снова пролетает по воздуху, прежде чем упасть. Гермиона морщится от звонкого звука, доносящегося изнутри. В этом порыве ей хочется бросить сумку, со словами: «Мне плевать на последствия, забери это, Дамблдор!», — но это длится меньше секунды, и Гермиона виновато идёт к сумке и стряхивает с неё песок. Внутри снова раздаётся грохот, и она зарывается в сумку, чтобы посмотреть, что там.       Гермиона моргает раз, затем второй, и видит в руке Ведьмин камень. Его тяжесть давит на её ладонь.       Верно. Она забыла, что положила камень в сумку. Гермиона съёживается от своей ошибки, что не вернула его, и быстро шепчет извинения Амине, надеясь, что та не довела себя до безумия в поисках. Она уже собирается аккуратно положить его обратно в надёжное место в сумке, но замирает. Вспоминает о чём-то, о чём говорила с Аминой.       В руках ощущается покалывание, исходящее от камня и расползающееся по груди, когда Гермиона подносит отверстие в центре камня к глазу. И затем, медленно, почти боясь увидеть что-то, она поднимает лицо к огням.       И ахает.       Её руки опускаются в неверии, но она тут же поднимает их снова, чтобы подтвердить увиденное. Она оказалась права.       Боже, я была права.       Потому что, глядя сквозь камень, Гермиона наконец-то видит, что из себя представляют эти огни. Каждый сверкающий и мерцающий шар света — это отражение звёзд и лунного света и их электромагнитного излучения от чего-то, что похоже на магическое заклинание или чары.       Амина предполагала, что Пещера не могла быть окружена защитными чарами, потому что создана природой и не является следствием чьего-то заклинания. И поскольку камень способен обнаруживать только магические свойства и чары сокрытия, наложенные волшебниками и ведьмами, он показывает Гермионе тот вид магии, оставленный кем-то, кто когда-то бывал здесь. Кто-то вроде Сафии Аль-Джабар, что пересекла пустыню, нашла Пещеру и наложила вокруг неё чары, чтобы, вернувшись, снова легко обнаружить её.       Гермиона никогда бы не поверила, если бы не увидела это своими глазами. Камень дрожит в её трясущихся руках, когда она понимает, что это ещё не конец. Сердце выпрыгивает из груди от чистой радости, и Гермиона плачет, потому что ей чертовски приятно наконец получить ответ. Она оборачивается и замечает Малфоя у входа в его палатку с нечитаемым выражением на лице, как и всегда. Она бежит к нему и еле сдерживается, чтобы не броситься ему на шею.       — Огни отражаются от Пещеры, — выдыхает Гермиона, не утруждая себя стереть слёзы с лица. Восторг накрывает её как большая волна, и Гермиона протягивает камень Малфою. — Сафия оставила чары или что-то в этом роде вокруг Пещеры, и огни отражаются от них. Смотри.       Малфой неуверенно берёт камень, несколько секунд разглядывает Гермиону, словно решая, не сошла ли она с ума, а затем всё же поднимает камень к небу. Он не издаёт ни звука удивления, но по изменению осанки, напряжённым плечам и резкому движению головы Гермиона понимает, что Малфой видит то же, что и она.       — Это, должно быть, Пещера, — шепчет Гермиона, не в силах скрыть волнение в голосе. — Мы так близко.       Малфой медленно отводит камень от лица. Несколько секунд он разглядывает огни, прежде чем посмотреть на неё. Гермиона затаила дыхание в ожидании его слов.       — Ты была права, Грейнджер.       Малфой может быть спокойным, голос его тихий и безэмоциональный, но Гермиона видит в его глазах всё то, что он ей не говорит.       И этого всё, что она хотела от него.       Гермиона улыбается, и Малфой моргает. Руки едва сдерживаются, чтобы не вцепиться в его рубашку, Гермионе хочется прижаться лбом к груди и вдохнуть. Улыбка тает, когда Малфой долго смотрит на неё, а потом вдруг опускает взгляд — и в этот момент её дыхание замирает.       Его челюсть напрягается, прежде чем Малфой протягивает ей камень. Их пальцы соприкасаются, когда она берёт его, и между ними проносится электрический разряд.       Гермиона приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, — может быть, извиниться — но Малфой исчезает раньше, чем она успевает вдохнуть.       

***

      Гермиона просыпается от шороха.       Она хмурится, услышав звук, и моргает в темноте. Слегка приподняв голову со стула, ей требуется несколько секунд, чтобы сориентироваться и понять, почему она находится снаружи. Когда её рука натыкается на дневник на коленях, Гермиона осознаёт, что, должно быть, заснула после того, как снова взялась за него и всю ночь смотрела на огни. Костёр почти угас, остались только искры, но ей тепло. Гермиона бросает взгляд на тёплое одеяло, укрывающее её тело, зная, что сама она его с собой не брала.       Снова раздаётся шуршание и в воздухе чувствуется глубокая вибрация.       Гермиона инстинктивно бросает взгляд на палатку Малфоя, стоящую за её креслом. Не увидев его, поворачивается обратно.       И замирает.       Прямо напротив неё стоит огромный взрывопотам, вонзающий свой рог в землю.       Гермиона не понимает, как могла не заметить его сразу. Вокруг темно, но полная луна даёт достаточно света, чтобы можно было рассмотреть каждый скрытый в тени уголок вади. Гермиона никогда раньше не видела взрывопотама вживую, но этот кажется немного меньше, чем описано в её экземпляре «Фантастических тварей». Существо издаёт низкое рычание, которое проносится по песку, проходит через стул, отдаваясь в теле,  и страх вспыхивает в груди. Гермиона задерживает дыхание, чтобы не издать ни звука. Сегодня была её очередь накладывать защитные чары по периметру лагеря, но, очевидно, она заснула раньше, чем успела это сделать, потому что зверь прошёл несколько шагов в сторону её палатки.       «В это время по Северной Африке мигрирует редкий вид взрывопотамов».       Чёрт, чёрт, чёрт.       Руки покрываются потом, и Гермиона быстро оглядывает лагерь в поисках других. Не увидев второго, она прикидывает расстояние от своего места до палатки напротив. Слишком далеко — ей не успеть, не привлекая внимания. Большинство заклинаний не действуют против толстой шкуры взрывопотама, так что даже защищаться в случае нападения она не сможет.       Гермиона шепчет заглушающее заклинание и начинает мучительно медленно подниматься с кресла. Взрывопотам, кажется, занят каким-то камнем, и Гермиона пользуется моментом, чтобы встать и обойти стул сзади. Не сводя глаз с существа, Гермиона короткими шагами ступает назад, пока её спина не упирается в полог палатки Малфоя.       Рука на ощупь ищет вход, и Гермиона, раздвинув ткань, проскальзывает внутрь, не раздумывая ни секунды. Она резко оборачивается, её сердце бешено колотится. Благодарная за заглушающее шаги заклинание, Гермиона бросается к кровати, где лежит Малфой.       Она останавливается у изножья, и рука замирает на полпути к его телу.       Одной рукой Малфой прикрывает глаза, другая лежит на животе. Грудь поднимается и опускается с каждым неровным вдохом в том же неровном ритме, что она уже замечала у него прежде. Гермионе хочется уйти и дать ему поспать, ведь он явно не высыпается. Но снаружи раздаётся более громкое рычание, и ему отвечает другой звук, который может принадлежать только ещё одному взрывопотаму. Гермиона снимает заглушающие чары и касается плеча Малфоя.       — Малфой…       В то короткое мгновение между вдохом, когда Гермиона произносит его имя, и следующим выдохом Малфой хватает её за запястье и швыряет на спину, прямо на кровать. Гермиона вскрикивает от неожиданности, когда Малфой наваливается сверху, упираясь руками по обе стороны от её лица, ладонями обхватив её голову.       — Что? — выдыхает Малфой, голос хриплый, низкий от сна. Замешательство в его взгляде мгновенно сменяется настороженностью, когда он окидывает Гермиону взглядом, а потом быстрым движением осматривает палатку, будто выискивая злоумышленника. — Что случилось?       Дыхание застревает у Гермионы в горле, грудь тяжело вздымается от шока, вызванного тем, что она оказалась под Малфоем. Его грудь и бёдра прижимаются к ней, тяжело давят, излучая тепло, которое разливается по её телу. Малфой весь напряжён, на грани безумия, и Гермиона боится заговорить, будто одно слово может его сломать. Пульс отдаётся в висках, и ей кажется, Малфой должен это слышать, но когда он двигается ближе, она вдруг задумывается, что, может быть, это его сердце, а не её.       Проходит несколько долгих секунд, прежде чем Гермиона может говорить. Ей как-то удаётся высвободить руку и коснуться его щеки. Кожа холодная.       — Драко.       Малфой вздрагивает, но не отстраняется.       — Что случилось?       Гермиона сглатывает, преодолевая сухость в горле.       — Снаружи взрывопотамы.       На его лице появляется полное непонимание, пока Малфой пытается осмыслить сказанное. Но уже через мгновение он резко отстраняется, и Гермиону пробирает дрожь от внезапной пустоты рядом. Она остаётся лежать на его кровати ещё секунду, уставившись в потолок палатки, потом медленно садится, умоляя сердце успокоиться.       Малфой грубо проводит рукой по спутанным волосам, затем опускает руку к лицу. Он бросает на неё короткий взгляд, и всё в этом мгновении слишком знакомо. Гермиона знает, что они думают об одном и том же. Малфой делает неуверенный шаг назад и отворачивается, а Гермиона быстро втягивает воздух дважды и бесшумно следует за ним.       Как и ожидалось, теперь взрывопотамов здесь двое. Тот, что поменьше, которого Гермиона видела раньше, ничто по сравнению с огромным взрывопотамом, появившимся рядом с ним. Лёгкое свечение вокруг желёз большего зверя заставляет её подумать, что это самка с детёнышем. Они отошли немного дальше от лагеря, но всё ещё достаточно близко, чтобы напасть на них одним рывком. Взрывопотамы не нападают без причины, но Гермиона читала, что любое их нападение может быть смертельным. Можно предположить, что мать атакует без колебаний, если почувствует угрозу своему детёнышу.       — Может, уйдём? — шепчет Гермиона, скосив глаза на Малфоя.       На его лице нет и намёка на страх, что испытывает Гермиона. Его глаза сияют, губы чуть приоткрыты, пока Малфой наблюдает за существами. На его лице выражение неподдельного восхищения, и Гермиона почти забывает об опасности, глядя на него. Большой взрывопотам нежно касается мордой своего детёныша и издаёт низкое рычание, похожее на вздох. В этом мгновении есть мягкость и забота, которую Гермиона способна оценить даже сквозь страх. Ей хочется, чтобы вокруг них стоял щит, тогда она могла бы подойти ближе и рассмотреть их.       — Малфой… — начинает она, но он хватает её за руку и крепко сжимает, не давая сказать больше. Его лицо всё так же обращено к взрывопотамам, взгляд поглощён происходящим, и когда Гермиона снова приоткрывает рот, он быстро качает головой.       — Подожди, — шепчет Малфой.       Гермиона заставляет себя отвести взгляд от их переплетённых рук. Заставляет не думать о силе, с которой он держит её. Она снова смотрит на волшебных существ, хотя всё, что она ощущает, это присутствие Малфоя. Детёныш делает ещё несколько шагов в сторону, прочь от лагеря. Кажется, мать собирается последовать за ним, когда вдруг замирает и резко поворачивает голову к лагерю.       Кровь Гермионы стынет в жилах.       Она прикусывает губу, чтобы не вскрикнуть, и Малфой снова сжимает её руку. Самка смотрит прямо на них, её рог светится в темноте.       Что там отец говорил про собак? Остановиться и не смотреть им в глаза, если собака решила вдруг наброситься. Гермиона никогда не любила собак — однажды в детстве её укусил щенок, но она понимает, что взрывопотамы — совсем не собаки. Всё же Гермиона старается не встречаться взглядом со зверем и вместо этого поднимает глаза к небу. Тело натянуто, как резинка, готовая порваться, но она всё равно пытается излучать энергию: «я пришла с миром!» — одним только выражением лица.       Гермиона не уверена, дышит ли Малфой вообще, поскольку с его стороны не доносится ни звука, ни движения, и неизвестно, сколько времени они остаются так, пока, наконец, мать-взрывопотам не издаёт громкий фыркающий звук и не отворачивается, чтобы последовать за своим детёнышем.       Гермиона отсчитывает секунды, превращающиеся в минуты, стоя рядом с Малфоем. Ждёт, что из-за палатки выскочит ещё один взрывопотам, но когда последние шаги существ растворяются в ночи, решает, что, возможно, это были последние за эту ночь. Она выдыхает и поворачивается к Малфою. Его голова опущена, а взгляд устремлён на их переплетённые руки. Пульс снова учащается, но теперь уже по совсем другой причине. Когда Малфой большим пальцем едва ощутимо проводит по её коже, настолько мягко, что Гермиона почти решает, будто ей это привиделось, она вздрагивает. Малфой тут же отпускает её руку и отступает.       Ей хочется, чтобы его движения не были такими резкими, такими поспешными.       — Наверное, стоит наложить защитные чары, — говорит Гермиона наконец, чувствуя пустоту после схлынувшего адреналина. — На случай, если рядом ещё есть другие.       Малфой прочищает горло и отводит взгляд:       — Верно.       Каким-то образом Гермиона начинает двигаться, достаёт палочку и произносит заклинания. Когда Малфой всё это время остаётся снаружи, она делает вид, что не замечает.

***

      Малфой выбрал место у конца вади, чтобы остановиться и отдохнуть до конца дня.       Гермиона уже собиралась уйти в палатку, когда подняла глаза и увидела, как солнце опускается к горизонту, окрашивая небо в золотые и алые цвета. Ей внезапно захотелось посмотреть на это — вдруг это один из последних закатов, которые ей доведётся наблюдать в этой части мира. Гермиона знала, что Малфой смотрит на неё, пока она, цепляясь, взбирается на одну из скал. Как обычно, он не спросил, что она делает и нужна ли ей помощь. Зазубренные края царапали её руки, но Гермиона не остановилась, пока не добралась до вершины, тяжело дыша после этой нагрузки.       От того, что она увидела, перехватило дыхание.       Солнце — горшок с жидким с золотом — тает на горизонте, утопая в пылающем красном оттенке, оставляя после себя небо, охваченное огнём. Пустыня, бескрайняя, безжалостная, на этот раз сияет, оживлённая симфонией ярких розовых, оранжевых и рубиновых красок. Гермиона ошибалась, думая, что это всего лишь разные оттенки коричневого, потому что дюны сверкают и сияют, как сундук, полный золотых украшений. Вся пустыня ожила, словно решила подарить Гермионе прощальное представление — напомнить, что, несмотря ни на что, всё это было не зря.       Теперь, когда Гермиона знает, что не ведёт их обоих на смерть к Пещере, которой, возможно, вовсе не существует, ей становится несравнимо легче. Это странное чувство предвкушения, смешанное с умиротворением. С тех пор как Гермиона впервые увидела огни, её заполняли тревога и страх, и теперь она с готовностью принимает всё, что чувствует, хоть и понимает, что это может быть лишь мгновенно.       Конечно, беспокойное тик-тик-тик под кожей всё ещё никуда не делось. Только теперь оно замедлилось, заставляя кровь течь по венам и оставляя её в состоянии одурманенного оцепенения. Если сильно зажмуриться, Гермиона даже не чувствует этого. И тогда она понимает, что дело вовсе не в Пещере, не в беспокойстве о надвигающейся буре или гибели.       Этот обратный отсчёт ведётся не к тому, что может случиться, а к тому, что случится неизбежно: к концу всего, что есть. И, возможно, этот отсчёт звучал с самого начала — ещё до этой экспедиции, до войны.       Гермиона не думает, что это когда-нибудь исчезнет. Но в этот краткий, хрупкий момент она может притвориться, что этого и вовсе нет.       Кожа Гермионы покрыта плотным слоем пота, а одежда не стиралась уже два дня. Волосы — спутанный хаос, и напоминают шерсть дикого животного, а между пальцами ног всё равно остаётся песок, сколько бы раз она ни пыталась его вытряхнуть. Гермиона устала, кожа натянута и сухая от такого количества часов, проведённых под солнцем. Но лицо обращено к закату, а в сердце поселилась прохлада. Несмотря ни на что, Гермиона чувствует свободу.       Со мной всё будет в порядке, — думает она с улыбкой. — Может быть, даже хорошо.       

***

      — Почему мне вообще должны нравится твои друзья? Почему тебе так важно, плевал я или нет на Уизли и Поттера? Они не являются частью моей жизни, и я не собираюсь тратить ни секунды, чтобы разбираться в их жизненных проблемах только потому что все остальные падают перед ними на колени!       — Я просто спрашиваю, в чём твоя проблема! Каждый раз, когда я их упоминаю, ты раздражаешься, а когда говоришь о них сам, то только для того, чтобы оскорбить!       Они снова спорят. По крайней мере, Гермионе кажется, что это спор. Она не до конца понимает, что именно происходит между ними, потому что, хоть Гермиона и видит, как его самообладание постепенно тает с каждой сказанной ею фразой, голос Малфоя ни разу не повысился. Гермиона так же не уверена, с чего вообще всё началось и как разговор скатился к Гарри и Рону, но Малфой не уходит, и она, из чистого упрямства, тоже не собирается отступать.       — Вместо того чтобы копаться во мне, может, тебе стоит разобраться, почему тебя так чертовски задевает, когда кто-то говорит что-то о Поттере или…       — Они мои друзья, и ты не можешь всерьёз ожидать, что я просто буду сидеть и слушать, как ты несёшь полную чушь, не имеющую ничего общего с правдой! Ты цепляешься за свои упрямые предубеждения, которым сто лет в обед, и это так раздражает…       — Это раздражает тебя только потому, что ты думаешь, будто понимаешь меня, а теперь разочарована, потому что начинаешь осознавать, насколько ошибалась.       Огонь потрескивает между ними. Полная луна сияет над головами.       — И почему то, что я понимаю тебя, — это плохо?       В его взгляде проступает раздражение:       — Потому что теперь ты ждёшь от меня чего-то в ответ. Думаешь, что разгадала великую тайну Драко Малфоя, и теперь хочешь за это вознаграждения. Какого-то подтверждения, чтобы я признал твои догадки, и ты могла почувствовать себя правой и лучше всех остальных.       — Я не это имела в виду, Малфой! Ты строишь предположения безо всяких оснований…       — И каково это? — резко перебивает он. — Каково это, когда кто-то делает предположения о тебе?       Гермиона сердито смотрит на него:       — О, пожалуйста! Как будто я не знаю, каково это, когда тебя судят!       — Разница в том, Грейнджер, — тихо говорит Малфой, — что тебя осуждали за то, что весь мир знал, что это было неправдой. А вот то, что ты думаешь обо мне… что бы ты обо мне ни думала, весь мир с тобой не согласится.       Гермиона качает головой:       — Я не верю в это. Я верю, что ты изменился, что твоё восприятие других людей тоже изменилось, даже если ты сам себе не можешь в этом признаться. Я просто не понимаю, почему ты так упрямо продолжаешь судить Рона и его семью, но я уверена, что если ты просто перестанешь…       — Избавь меня от этой лицемерной чуши, Грейнджер, — фыркает Малфой. — Какие бы причины у меня не были против Уизли и его…       — Не заканчивай это предложение, — предупреждает она.       — …жалкого оправдания…       — Хорошо, хочешь знать, что я на самом деле думаю, Малфой? — резко перебивает Гермиона срывающимся голосом. Она делает шаг к нему, чувствуя, как ярость заставляет её кровь кипеть. — Я думаю, ты просто злишься, что, несмотря на всё, чему тебя учили, несмотря на всё, что ты думал о Роне и Гарри, ты понял, что между вами больше общего, чем различий. Всю жизнь ты следовал за традициями своей семьи, за приказами отца, и всё равно был несчастен, потому что семья, которую ты называл «предателями крови», на самом деле больше похожа на настоящую семью, нежели твоя. И теперь ты прячешься за словами и оскорблениями, как трус, потому что тебя разрывает от того, что чистокровная семья может дружить с грязнокровкой, и при этом быть счастливее и любимее, чем ты когда-либо мог быть!       Закончив, Гермиона тяжело вздыхает, быстро моргая от шока, вызванного собственными словами и внезапно испарившимся гневом. Оглушительная тишина заполняет пространство между ними, и когда она делает ещё один шаг к нему, Малфой немедленно отступает назад.        Он смотрит на неё тёмными, пустыми глазами, и Гермиона хочет, чтобы Малфой накричал на неё, потому что мучительно видеть весь этот спектр эмоций в его глазах, которые он пытается скрыть и контролировать.        — Ты права, — произносит наконец Малфой. Его голос дрожит, и у Гермионы сжимается сердце от этого звука.       — Я не должна была…       — Но слова — это всё, что я знал, — перебивает он. — Меня учили не просто ненавидеть тебя, Поттера или Уизли, меня учили использовать слова как оружие.       Малфой прикусывает внутреннюю сторону губы, борясь с самим собой, и выражение боли на его лице настолько искреннее, что Гермиона не знает, что сказать.       — Я… — он запинается, потом пробует снова, — то, что мой отец говорил о них… о тебе — ничто по сравнению с тем, что он говорил мне. Отец никогда не поднимал на меня руку, но его слова… если я не мог доказать свою ценность, я был никем. Всё, что я когда-либо делал или говорил, было для него. Я верил каждому его слову, потому что любил его, и он был моим отцом, а это означало, что он тоже меня любил.       Гермиона прижимает ладони к груди, чувствуя, как его скрытая боль выходит наружу, переплетаясь с каждым словом. Ей хочется коснуться его, чтобы передать частицу утешения, которого он, кажется, никогда не знал.       — Отец говорил, что магглорожденные — это грязь и худшее, что есть в нашем обществе, и я верил ему. Он ненавидел Уизли, и я тоже их ненавидел. Он говорил, что я должен защищать мать, защищать их обоих, и я это делал. Он сказал, что я неудачник, потому что не смог убить Дамблдора, и я в это поверил. Отец сказал, что я ничто, и тогда я понял, что слова сильнее любого заклинания, которое я мог бы произнести. Но всё, что я делал… или говорил… всё это было ради него и мамы. И я понимаю, что для тебя, возможно, всё это не имеет смысла, и мои традиции тебе могут быть непонятны, но это была вся моя грёбаная жизнь. И да, ты можешь ненавидеть моего отца за всё, что он сделал, но в конце концов, Грейнджер, он был моим отцом. Так что я буду жить со своими грехами. Я приму свою трусость за то, что следовал его приказам. У меня был выбор, и я сделал всё неправильно. Я это знаю. Поверь мне, я это знаю.       С его словами всё становится на свои места. Драко Малфой никогда не был для неё таким настоящим и знакомым.       И всё это вдруг вызывает у Гермионы желание рассмеяться. Безумный, истеричный, маниакальный смех застревает в горле и тает на языке при мысли о жестокости, об абсурдности этого мира, в котором им обоим пришлось оказаться.       Малфой думает, что он единственный, кто совершил грехи, принял неправильное решение, сделал выбор, о котором теперь жалеет. Он считает, что только он должен взять ответственность за то, что случилось той ночью в Астрономической башне, а потом и в Поместье. Малфой живёт, глядя на свои руки и задаваясь вопросом, есть ли способ смыть с них кровь. И с чего бы ему думать иначе, если всю жизнь ему твердили, что это его вина?       Гермионе хочется сказать, что он не мог ничего тогда изменить. Им выпали такие карты, которые нельзя было разыграть иначе. Их собственные родители не смогли их защитить, так как же они, будучи детьми, могли защитить других? Защитить себя?       Решения, принятые во время войны, не были выбором, сделанным одним человеком. Это было кульминацией, к которой шли несколько лет. Это было множеством маленьких шагов, сделанных задолго до них другими. Всегда — один шаг вперёд и сотня назад. Их решения были всего лишь одной каплей в океане чужих решений и чужих ошибок. Они не сделали ничего плохого, за исключением разве что того, что обманывали себя, поверив, будто им дано право решать, будто у них вообще была какая-то роль в том, как будут развиваться события.       Они были всего лишь пешками в игре, которую затеяли люди, которые могли выйти из неё в любой момент. И да, возможно, они тоже совершали ошибки, но они были всего лишь детьми. Детьми, которые имели право на ошибки. И на то, чтобы взрослые потом исправили последствия этих ошибок.       И Гермиона всё это понимает. Она давно пришла к этому выводу, чтобы сохранить душевное равновесие, но Малфой застрял в этом, потому что видит себя только через призму того, что он сделал и ради кого это сделал. И, возможно, где-то по дороге он потерял себя, став тем, кого так отчаянно хотел полюбить.       Гермиона не знает, как заставить его увидеть то, что видит она, но ощущает непреодолимую потребность хотя бы попытаться. Она выравнивает дыхание и спокойно произносит:       — Ты не твой отец, Малфой.       Малфой резко втягивает воздух, приковывая к Гермионе свой взгляд. Он качает головой и падает на колени. Гермиона чувствует, как сердце рвётся на части, она ещё никогда не видела его таким: разбитым, сломленным, до боли потерянным. Ей страшно, что ничего уже не сможет его собрать обратно.       — И это не было любовью, — говорит она тихо.       Малфой снова качает головой, широко раскрыв глаза, — стеклянные, как у напуганного ребёнка.       — Это… это была моя жизнь.       Гермиона кивает:       — Хорошо.       — Ты не понимаешь, — выдавливает Малфой. — Ты не понимаешь, — повторяет, будто пытается убедить скорее себя, чем её. — Это всё, что у меня было, Грейнджер.       — Мне жаль, — хрипло говорит Гермиона, потому что никто никогда этого ему не говорил. — Мне так жаль.       Этого недостаточно. Недостаточно для мальчика, которому пришлось повзрослеть слишком рано в войне, что была не его. Мальчика, который теперь боится даже приблизиться к Гермионе, потому что слишком боится того, что, как ему кажется, он может сделать, помня то, что уже делал когда-то. Мальчика, который путает боль с любовью, потому что ничего другого просто не знал.       Гермиона подходит к нему, туда, где он сидит на песке. Луна за его спиной озаряет его бледную кожу флуоресцентным светом, делая его белые волосы ещё светлее, а серебристые глаза ещё более выразительными. Кожа по-прежнему бледная, несмотря на часы, проведённые под солнцем. Под глазами синяки, вены под веками выглядят прозрачными, как бумага. Малфой смотрит на неё затравленно, взглядом, полным мольбы, словно вот-вот сломается, и лицо его искажено от отчаяния.       Любовь нежна, хочет Гермиона сказать ему. Любовь терпелива и добра. Но даже несмотря на то, что слова — всё, что у него есть, Гермиона знает, что на этот раз этого будет недостаточно.               — Позволь мне показать тебе, — говорит Гермиона. Всё тело дрожит, но рука, которую она тянет к нему, спокойная и уверенная. Она ждёт, что Малфой отступит или возразит, но он не двигается. Не отводит взгляда, даже не моргает. И когда Гермиона берёт его за руку, Малфой не вздрагивает.       — Это не больно, — шепчет Гермиона. И сама не понимает, как её голос звучит так ровно, когда внутри бушует хаос. В крови буря, в ушах шумит река. Она берёт его руку своей и осторожно кладёт другую ладонь поверх. Её рука меньше, но ложится на его руку удивительно естественно. Подушечки её пальцев скользят по его мозолям, и если бы Малфой захотел, мог бы сомкнуть пальцы вокруг её, и они идеально совпали бы. Они уже держались за руки прежде, но каждый раз это ошеломляюще. Его широко раскрытые глаза опускаются к их рукам, и он смотрит, и смотрит, будто не верит, что это возможно.       Малфой шевелится, и Гермиона думает, что он сейчас отдёрнет руку, но вместо этого он другой рукой хватает её за запястье и цепляется за край рукава. Он поднимает на неё взгляд и ждёт. Гермионе не нужно ничего обдумывать, и она просто кивает.       Одним движением Малфой отводит ткань, обнажая её предплечье. Его лицо становится ещё бледнее, если это вообще возможно.       Из груди вырывается тихий, удивлённый звук, но Гермиона старается не двигаться, когда Малфой кончиками пальцев почти невесомо проводит по её шраму с той болезненной нежностью, которую она уже успела узнать в нём. Её дыхание сбивается, становится прерывистым, когда он повторяет пальцем контуры букв. Шрам, несмотря на все зелья, которые Гермиона когда-либо пробовала, остаётся таким же красным, каким был в тот день, когда его вырезали на её коже. И хотя она знает каждую линию, каждую букву наизусть, Гермиона никогда не смотрела на него так близко, как Малфой сейчас.       Это часть её тела, которую она не ненавидит, но и не принимает. Гермиона не считает это боевым шрамом или напоминанием о том, что сумела пережить. Она не хочет, чтобы им восхищались или превращали его в символ силы. Это просто есть, потому что это с ней случилось. Но каким-то образом слово, которое она считает, по сути, уродливым, превращается в нечто нежное только благодаря его прикосновению.        — Это не больно, — шепчет Гермиона в темноту.       Малфой медленно отпускает её руку, и она уже тянется опустить рукав, когда его руки, сильные и твёрдые, ложатся ей на бёдра.       — А если я коснусь тебя здесь? — спрашивает он, и его голос звучит мягко, как первый поцелуй снега на коже. Его серебристые глаза, словно ртутные планеты, парящие в космосе, расширяются и прищуриваются. Отчаяние, что было прежде, сменяется голодом, который она никогда прежде не видела.       — Ты можешь, — выдыхает она. Гермиона чувствует, будто её захватывает прилив — тянет вниз, в глубину, пока она не захлёбывается, не ловит воздух судорожно, — и всё же сама идёт дальше, добровольно, потому что если тонуть значит вот это, то ради такого она не хочет всплывать на поверхность.               Длинная, бледная шея Малфоя растягивается, когда он запрокидывает голову, чтобы встретить её взгляд. Гермиона видит, как дёргается его кадык, чувствует, как участился пульс в такт с её собственным.       Не отводя взгляда, Малфой поднимает руки выше, вдоль её тела. Ткань рубашки поднимается вслед за его движением, открывая полоску обнажённой кожи. Его ладони продолжают свой путь — мимо бёдер, талии — пока не останавливаются на рёбрах, чуть ниже её груди.       Гермиона вздрагивает, когда его дыхание касается её кожи. Её руки дрожат, пока Малфой склоняется ближе, не отводя глаз от её лица.       — Ты можешь, — повторяет она.       Его губы замирают всего в нескольких миллиметрах от её кожи, и Гермионе кажется, что она умрёт в эту же секунду. В его молчании есть вопрос, в глазах — нерешительность, будто Малфой всё ещё раздумывает о последствиях того, что может произойти дальше. Но Гермиона слишком долго чувствовала себя потерянной и одинокой. Сейчас ей нужно это так же, как и ему. Она отдаст ему это, потому что больше ей нечего дать, чтобы он увидел и понял. И Гермиона примет всё, что он даст взамен, даже если за этим будут стоять условия.       — Никто не должен знать, — шепчет она, и в этот момент что-то внутри неё ломается. Малфой моргает, нахмурившись, и внимательно вглядывается в её лицо. Молчание между ними длится мучительно долго, прежде чем он опускает голову и касается губами её кожи. Гермиона выгибается от этого мягкого прикосновения. Малфой прижимается лбом к её животу, и её тело вспыхивает, будто от огня. Его руки пропитанные отчаянием цепляются за неё, и глаза Гермионы наполняются слезами.       Какой был смысл в войне, думает она, если сыновья и дочери остались никому не принадлежащими? Ради кого они сражались, если теперь одно мгновение доверия стоит так дорого? Если от всех, кто выжил, остались лишь выжженные оболочки, отчаянно пытающиеся снова жить, снова любить?       Ей хочется обнять его, притянуть ближе, раствориться в этом коротком тепле, но Гермиона знает, что сегодня она уже сделала для него всё, что могла. Теперь всё зависит от него — от того, что он решит сделать с тем, что она ему отдала.       Вырваться из его объятий кажется самым сложным, что ей когда-либо приходилось делать, но она всё-таки заставляет себя сделать это. Малфой чувствует перемену и, не произнеся ни слова, опускает руки. Молча следит, как она отступает и отворачивается, чтобы скрыть слёзы.       Когда Гермиона уходит, Малфой не пытается её остановить.

***

      Вот как ты разрушаешь свой дом.       Сначала его нужно построить.       Стены здесь древние, но благородные — возведённые из многолетних устоев и непоколебимых традиций. Полы сделаны из вечных ценностей и убеждений, передаваемых из поколения в поколение. Это лабиринт с поворотами и изгибами власти и превосходства. В этом месте легко заблудиться.       Вот сад, вот кухня, вот спальни, вот запертые двери — не открывай их.       В этом доме есть Бог — те, кто был до тебя, позаботились об этом. Он живёт в зеркалах, в столе из красного дерева, в безмолвных голосах портретов.       Ты говоришь:       «Мой Лорд, простите меня».       «Мой Лорд, позвольте мне проявить себя».       «Мой Лорд, я сделаю всё, что угодно».       А потом ты приводишь её.       Цветок нарцисса среди сорняков и шипов.       И ты любишь её.       Боги, как ты её любишь.       Она лучше тебя, смелее тебя и чище, как ты никогда не сможешь быть. Ты готов умереть за неё, и это правда. Но вместо слабости эта любовь даёт тебе силу и волю. Она превращает этот дом, полный пустых костей, в настоящий очаг.       И она дарит тебе сына, и ты обещаешь себе, что будешь любить его так же сильно. Ты стараешься, снова и снова, но что-то не так — то ли с ним, то ли с тобой — потому что ничего не выходит как должно. Коридоры наполняются его смехом, и твоё сердце разрывается. Стены пачкаются отпечатками его маленьких ладоней, и твои кости ломаются. Он обнимает тебя, а тебе хочется закричать. Если любовь к ней делала тебя сильным, то почему эта любовь делает тебя таким слабым?       Ты не понимаешь, что дело было вовсе не в любви. Ты любил его так, как умел, но не так, как ему было нужно. И это первая трещина в твоём доме.       Больше, чем любовь к жене и сыну, тобой владеет страх. Страх стать никем, отстать, потерять всё, когда придёт буря.               А буря идёт — ты чувствуешь это в шёпоте ветра, в тихих дрожаниях окон, в скрипе половиц. Слухи о ней ходили ещё до твоего времени — они таились в трещинах этого дома, на чердаке, в подвале, передаваясь из поколения в поколение этой династии ядовитой крови.       То, как ты переживёшь бурю, станет твоим наследием.       И потому ты должен подготовить своего сына — и пожинать плоды своего кощунства.       Ты говоришь ему, что любишь его. Ты даёшь ему всё и даже больше. Но почему он не видит? Он должен стараться, быть лучше, потому что буря не оставит в живых тех, кто к ней не готов.       Почему он не понимает, что этот дом не выстоит, если он не будет готов? Фундамент поражён гнилью, пропитан болезнью и кровью, стоит на зыбкой земле, что вот-вот провалится и поглотит их обоих, если он не повзрослеет и не станет тем, кем должен быть.       Может, он просто слаб. Может, ему нужно напоминание, что его любят. И ты снова говоришь, что любишь его, но не можешь удержаться и добавляешь, что он всё равно недостаточно хорош. Так он узнаёт, что любви недостаточно.       Но он больше, чем ты, и больше, чем всё, что произойдёт. Может быть, однажды он покинет этот дом, пока ты будешь разлагаться и превращаться в кости, потом в пыль, потом в ничто. А он будет расти и станет чем-то большим, чем эти пустые стены, пусть даже он будет единственным, кто это увидит. Даже если это убьёт его.       Но пока что ты разрушаешь дом,  впуская в него страх перед бурей, потому что страх — это сердце этого дома.       И когда буря придёт и уйдёт, всё, что останется, — это призраки и разбитые двери.