Глава 22

      Гермиона медленно открывает глаза. Она сразу же морщится от яркого света. Приходится снова закрыть глаза. Гермиона пытается вспомнить, что произошло, и где она сейчас находится. Но в затылке пульсирует боль, мешающая сосредоточиться хоть на чём-то.         — Гермиона?         Шёпот.         Она узнаёт этот голос.         С мучительной медлительностью Гермиона поворачивает голову в сторону звука.         — Ты меня слышишь?         Гермиона снова пытается открыть глаза. Она видит стоящий рядом размытый силуэт. Гермиона моргает, пока зрение не проясняется, и встречается взглядом с большими круглыми глазами Амины.         Амина улыбается.         Это красивая улыбка.               — Привет, — говорит Амина, подходя ближе. — Как ты себя чувствуешь?               Гермиона размыкает пересохшие губы. Пытается сглотнуть, горло саднит. Когда она пытается произнести звук, он выходит искажённым.               Улыбка исчезает.       — Что ты сказала, дорогая?               Гермиона пробует снова:       — Воды.               — О! Точно, вода! — Амина уходит из поля зрения. — Они ведь сказали, что тебе нужно дать воды, когда ты проснёшься! А я просто сидела тут, ждала тебя, и не могу поверить, что забыла единственное, что они велели мне сделать…               Гермиона моргает, почти не улавливая смысл слов, пока её взгляд скользит по белой комнате. Амина возвращается, осторожно приподнимает Гермиону с кровати, усаживая её. Поправляет подушки за спиной, взбивает их, чтобы было удобнее, хотя Гермиона этого даже не замечает.               — Помедленнее, хорошо? Они сказали не торопиться, потому что сломанное ребро ещё заживает, а твой живот… — Гермиона не слушает. Амина подносит стакан воды к её губам. Глаза Гермионы закрываются, когда прохладная жидкость проникает в её горло. — Гермиона, дорогая, помедленнее.               Рука Гермионы поднимается, чтобы удержать стакан у губ, когда Амина пытается отнять его. Она жадно пьёт, почти захлёбываясь водой. Лишь когда стакан опустошается, Гермиона отпускает его. Амина ставит стакан в сторону и проводит рукой по своим волосам.       — Хочешь ещё? Позвать целителя?               Мысли Гермионы уже далеко.       — Где…               — В другой палате, — мягко отвечает Амина.               — Он…               — Да, с ним всё в порядке. Я его сегодня не видела, но медсёстры сказали, что он спит.               Сердце Гермионы будто сначала срослось, а потом снова разбилось. Она сглатывает, и теперь это даётся легче, когда жажда больше не мучает. В памяти начинают всплывать обрывки событий.               — Амина, Пещера…               Рука Амины замирает в её волосах.       — Я знаю, Гермиона. Мы ошиблись, думая, что это был Кахиф-аль-Нур.               Это значит, что Амина уже говорила с Малфоем. А это, в свою очередь, означает, что он способен говорить, и это приносит облегчение даже сильнее, чем первый глоток воды. Гермиона качает головой.       — Мне так жаль.               Амина хмурится.       — Почему? Гермиона, ты нашла то, куда вёл дневник. Просто это оказалось не тем, чем мы думали, но всё равно ты нашла то, что оставила Сафия аль-Джабар.               — Мне не следовало уходить.               — Да... ну, я бы хотела сказать то же самое, но я слишком хорошо тебя знаю, Гермиона. Если бы я действительно хотела убедиться, что ты не уйдёшь, мне следовало взять тебя с собой — хоть как-нибудь, хоть каким-то образом. — Амина делает паузу и вздыхает, её взгляд смягчается, когда она смотрит на Гермиону. — Однако я расстроена тем, что из-за тебя я постарела на сто лет. У меня теперь седые волосы, Гермиона! Мы потратили дни, разыскивая вас двоих, я буквально заставила всех в пустыне искать мужчину с белокурыми волосами и девушку с кудрявыми. Нам повезло, что Кармина заметила сигнал бедствия и нашла вас.               Гермиона открывает рот, чтобы снова извиниться и поблагодарить Амину за всё, но усталость растекается по венам. Веки становятся тяжёлыми и опускаются. Амина, должно быть, замечает, как Гермиона борется со сном, потому что наклоняется и целует её в лоб.               — Спи. Мы поговорим о твоём возвращении домой, когда ты проснёшься.               Амина отходит, и Гермиона пытается спросить, когда сможет увидеть Малфоя, но тьма затягивает её прежде, чем она успевает сделать следующий вдох.       

***

      — Ты всех напугала, хабибти.               Гермиона размыкает губы и делает глоток супа. Лина забирает ложку обратно и опускает её в дымящуюся миску в своих руках.               — Вся синяя и в крови, — продолжает Лина рассеянно, будто говорит сама с собой. — Какое-то время мы думали, что ты вообще можешь не проснуться.               — Где все? — хрипло спрашивает Гермиона, снова открывая рот, когда Лина подносит ложку к её губам.               — Амина в отеле, готовит тебе комнату, — отвечает Лина. — Остальные уже уехали, остался только Тони.               — Ты здесь.               Лина улыбается.       — Да, я здесь. Осталась, чтобы увидеть тебя. Хотела убедиться, что ты проснёшься и съешь немного моей еды, которую так любишь.               — Когда ты уезжаешь?               — Сегодня вечером, — отвечает она. — Еду домой, в Египет, собрать вещи, а потом к дочери.               Гермиона улыбается.       — Я рада за тебя. Очень, очень рада за тебя, Лина. А когда я снова тебя увижу?               Лина берёт руку Гермионы и подносит к губам в тёплом, материнском жесте.       — Когда бы ты ни нуждалась во мне, напиши мне, моя дорогая. Я приеду к тебе на следующий день.               Гермиона кивает, глаза наполняются слезами.       — Лина, ты уже видела Драко?               Лина осторожно кладёт её руку обратно на кровать.       — Нет, не видела. Зато Амина видела. Она сказала, что он идёт на поправку.               — О… — взгляд Гермионы скользит к окну. Снаружи дерево танцует на ветру. Его ярко-зелёные листья машут Гермионе — зовут или, может быть, приветствуют, радуясь её возвращению. Зелёные, как лес, полный цветущих деревьев и растений, как свежескошенная трава у дома, как сама жизнь. Одного этого вида достаточно, чтобы заплакать.               Лина встаёт, говоря что-то о том, что ей нужно найти целителя.               — Лина, — зовёт Гермиона, отрывая взгляд от дерева. Лина останавливается в дверях. — Какое сегодня число?               — Седьмое мая, — отвечает она и уходит.       

***

      Гермиона раздражённо выдыхает, недовольная своей мучительно медленной скоростью, и делает ещё два шатких шага по коридору. Дело вовсе не в ранах — за три дня в больнице они уже значительно зажили. Главная причина её мучений — нелепые тапки и халат, выданные персоналом. Хотя, по правде говоря, вина медсестёр в этом невелика. Её обувь — это носки без какого-либо сцепления, из-за чего каждый шаг превращается в риск поскользнуться, упасть и раскроить себе голову. А халат на ней — самый обычный банный, явно не предназначенный для прогулок за пределами палаты. Гермиона совершенно не готова к этой прогулке, потому что вообще не должна была гулять.               Она должна быть в своей палате, спать и восстанавливаться.               Но Гермиона уже достаточно восстановилась и слишком долго спала, и теперь знает, что если останется в той комнате хоть ещё на секунду, то просто сойдёт с ума. Ей нужно двигаться, и прямо сейчас, больше всего, ей нужно увидеть Малфоя.               Она раздражённо стонет, когда её тонкий халат снова начинает развязываться, и едва Гермиона успевает завязать пояс, как слышит, что кто-то зовёт её по имени.               — Ах, Гермиона! — раздаётся голос Тони, и он идёт по коридору, раскинув руки и сияя широкой улыбкой. Он сразу заключает её в объятия. — Я тебя повсюду искал!               Несмотря на всё предполагаемое исцеление, Гермиона всё же шипит от боли, когда его рука слишком крепко обхватывает её талию.               — О, прости! — Тони мгновенно отпускает её. — Совсем забыл, что ты ещё не до конца поправилась!               Гермиона качает головой, сжимая халат в кулаке, чтобы не дать ему разойтись.       — Мне уже гораздо лучше. Ну, почти. Осталось подкрутить пару винтиков, и я снова в строю.               Тони кивает, хотя выглядит неубеждённым.       — Ты идёшь в свою палату? Потому что ты её уже прошла. Я могу провести тебя…               — Нет, нет. Я как раз иду навестить Драко, — кивает Гермиона в сторону конца коридора, где, по словам Амины, он находится. — Ты уже видел его? С ним всё в порядке?               Тони кривит губы.       — Нет, не видел. Но я уверен, что с ним всё хорошо.               — О, — говорит Гермиона, нахмурившись. А потом, вспомнив, что и Тони тоже был ранен, добавляет: — А ты как себя чувствуешь?               Тони широко улыбается.       — Прекрасно! — Он делает пол-оборота, показывая себя со всех сторон. — Здоров, как будто никакого сотрясения и не было. Мне сказали, что я могу вернуться домой уже сегодня днём. А ты когда возвращаешься?               — Точно не знаю. Осталось пройти ещё пару проверок, и тогда я смогу пожить в номере, который Амина сняла для меня на случай, если я захочу остаться подольше.               — И ты останешься?               Гермиона бросает взгляд в конец коридора.       — Да… думаю, я останусь ещё на несколько дней.               Тони кивает, и его улыбка становится чуть грустнее.       — Ну что ж, значит, это прощание. Жаль, что наше путешествие не закончилось праздником, но я счастлив, что провёл с тобой это время. Должен признаться, я хотел бы увидеть тебя снова, Гермиона. Надеюсь, о нашей Золотой Девочке дома позаботятся как следует, и тогда я смогу это сделать.               Гермиона замирает, потом недоверчиво качает головой, пытаясь осознать сказанное.       — Я… ты знал, кто…?               Тони мягко обнимает её и оставляет лёгкий поцелуй в щёку.       — Все знают, кто ты, Гермиона Грейнджер.               Он отступает, приподнимает шляпу в прощальном жесте и разворачивается, уходя по коридору, оставив Гермиону стоять в изумлении.               Все знают.               Боже, какая же она была слепая идиотка — столько времени переживала, вдруг остальные узнают её, а они всё это время знали. И ничего ведь не изменилось.               Проходит несколько секунд, прежде чем Гермиона вспоминает, чем вообще занималась. Она медленно разворачивается, опираясь на стену для равновесия. Поднимает глаза и смотрит на белую дверь в конце тёмного коридора. Единственная лампа под потолком мигает, едва рассеивая мрак. Кроме неё самой, здесь никого нет, и Гермиона вдруг задаётся вопросом, приходил ли кто-нибудь к Малфою вообще, кроме персонала и Амины.               Гермиона глубоко вдыхает и делает шаг вперёд…               — Здравствуйте!               Гермиона оборачивается и видит сердитую медсестру, размахивающую руками.               — Куда это Вы идёте, мисс? — спрашивает та, быстро приближаясь.               — Просто по коридору, — начинает Гермиона, но спотыкается, когда медсестра хватает её за руку и нахмурившись смотрит на браслет с номером.               — Палата сто четвёртая, — вздыхает она и бросает на Гермиону строгий взгляд. — Вы идёте не в ту сторону, мисс. Ваша палата вон там, в другой стороне…               Гермиона пытается высвободить руку.       — Нет, Вы не понимаете. Мне нужно туда, по этому коридору…               — Нет-нет-нет, — ведьма неодобрительно цокает языком и начинает тянуть Гермиону обратно. — Это не та сторона, Вам нужно туда. Я помогу Вам…               — Мне не нужна Ваша помощь, — возражает Гермиона и мягко вырывает руку из её хватки. Ведьма останавливается, упирая руки в бёдра и смотрит с раздражением. — Мне нужно навестить друга из палаты пятьсот первой.               Медсестра прослеживает взглядом направление, куда указывает Гермиона. Затем снова качает головой, берёт её за вытянутую руку и тянет обратно в противоположную сторону.               — О нет, мисс, Вам нужно отдыхать.               — Но…               Та раздражённо цокает языком.       — Сначала он, теперь Вы? Вы двое просто ходите туда-сюда, будто это не больница, а вечеринка, переходя из одной палаты в другую. Одни хлопоты…               Гермиона хмурится, вглядываясь в уставшее лицо медсестры.       — Что Вы имеете в виду?               — Он всё время приходит в Вашу палату, — объясняет та, явно устав от этой истории. — Поругался с другой медсестрой, а мы ему сказали: «Нет, сейчас нельзя, она спит, ей нужен отдых, как и Вам». Но нет, он твердит, что не уйдёт, пока не увидит Вас. И я ему говорю, чтобы он не кричал, это ведь больница, другим людям тоже нужно спать, а он отвечает…               Гермиона уже не сопротивляется, позволяя тянуть себя обратно, и моргает часто, пытаясь уловить суть потока слов.       — Подождите… Драко приходил ко мне?               — Драко? Тот мужчина с белыми волосами? — Гермиона кивает. — Да! Об этом я и говорю! Он всё приходит, а Вы всё время спите. А теперь он спит, а Вы идёте, и это уже слишком…               Гермиона оглядывается через плечо на удаляющуюся дверь. Облизывает сухие губы.       — В следующий раз, если он придёт, Вы должны меня разбудить, хорошо?               Медсестра закатывает глаза и кивает с преувеличенной серьёзностью, как кивают ребёнку, спрашивающему, существует ли Санта-Клаус.       — Да, мисс, разбужу. А теперь идите, ладно?               Гермиона перестаёт сопротивляться и позволяет проводить себя обратно в палату, не в силах скрыть улыбку, расползающуюся по лицу. Медсестра бросает на неё странный взгляд, когда улыбка становится ещё шире. Но Гермионе всё равно.               Это не имеет значения, потому что он приходил к ней.               Малфой пришёл к ней навестить её, а потом продолжал приходить к ней.       

***

      Гермиона уже дважды наблюдала, как Малфой спит.               И это на два раза больше, чем она когда-либо думала, что случится.               Теперь она может замечать все различия, словно знает, что в нём по-настоящему его, а что нет.               Вот та же непослушная прядь волос, которая всегда падает ему на лоб в нарочито небрежной манере. Но всё остальное в нём сейчас совсем не то, что раньше. Его губы, к счастью вновь обретшие мягкий красноватый оттенок, больше не сжаты. Глаза не двигаются судорожно под веками, как будто его терзает кошмар, из которого он не может выбраться. Дыхание глубокое и тяжёлое, вероятно, из-за снотворных зелий, которые ему дали. К счастью, дыхание не сбивается, не прерывается, словно воздух застрял где-то в горле. Малфой по-прежнему бледен, пугающе бледен, но уже не настолько мертвенно, как в тот раз, когда Гермиона видела его. Всё его лицо расслаблено, и от этого он кажется моложе. Гермиона знает, что никогда не сможет забыть, каким видела его тогда — разбитым и в крови, — но теперь, глядя на эти перемены, она чувствует только тихую благодарность.               Малфой выглядит умиротворённым.               И за это Гермиона тоже благодарна.               Ей вовсе не следовало сюда возвращаться.               Медсестра строго сказала ей не выходить из палаты, так как впереди был осмотр перед выпиской, ровно через час. Но час — это более чем достаточно, чтобы успеть навестить Малфоя. Гермиона надеялась, что он будет бодрствовать, но стоило ей подойти к его двери, как она поняла, что хочет обратного. Ей всё ещё нужно было время, чтобы осмыслить всё, что произошло: их разговоры за последний месяц, ту панику и отчаянное напряжение в его взгляде, когда она разжала пальцы и отпустила его руку, и то, как её собственное сердце даже не дрогнуло, прежде чем сделать это.               Гермиона оглядывает его палату. Хоть она и такая же, как её собственная, — ощущается совершенно иначе. За какие-то три дня её палата уже успела превратиться в маленький сад — вся утопала в цветах и была заставлена вещами Амины, которая, похоже, почти переехала к ней, чтобы днём составлять компанию. Комната Малфоя, напротив, была тёмной, когда Гермиона вошла. Она отдёрнула шторы, впустив свет, и поставила на тумбочку вазу с цветами, просто чтобы разбавить серый однообразный оттенок вокруг. Хотя Гермиона знала, что Амина навещала его, казалось, что та не задерживалась здесь надолго. Пришлось даже притащить стул из пустой палаты в конце коридора, чтобы посидеть рядом с ним хотя бы этот час.               Гермиона снова смотрит на Малфоя. Её взгляд скользит по его лицу, затем вниз к правой руке, торчащей из-под одеяла. Гермиона смотрит на бледную кожу, на сеть тонких вен и вспоминает, как когда-то держала эту руку в своих.               Это не больно.               Малфой спит глубоко, не замечая её присутствия, и Гермиона знает, что зелья не дадут ему проснуться в ближайшее время. Возможно, он даже не узнает, что она приходила, и её это вполне устраивает.               Он приходил к ней, и этого достаточно.               Не отрывая взгляда от его руки, Гермиона осторожно кладёт свою ладонь в его.               Она всё так же подходит идеально.               Сначала ничего не происходит, и Гермиона уже собирается отнять руку, когда его пальцы вздрагивают и обхватывают её ладонь.               Гермиона резко вздыхает и поднимает взгляд на его лицо. Глаза всё так же закрыты, выражение остаётся спокойным, дыхание ровным. Малфой всё ещё спит.               Сердце Гермионы замирает, дрожит, и она снова смотрит на их переплетённые руки. Сжимает его пальцы один раз, прежде чем отпустить.               Бросив взгляд на часы, она понимает, что её время почти вышло.               Гермиона осторожно поднимается со стула, поправляет одеяло, накрывая его руку, чтобы Малфой не мёрз, и выходит.        

***

      Этот момент слишком уж знаком Гермионе — стоять у двери Малфоя уже десять минут, переступая с ноги на ногу и спрашивая себя, зачем, в самом деле, ей вообще взбрело в голову прийти в его номер.               Она должна была просто сдаться, когда вошла в его пустую больничную палату, вернуться в риад в свой номер, который забронировала Амина, и собрать вещи к завтрашнему возвращению домой. И именно так Гермиона бы и поступила, если бы Амина не перехватила её в коридоре, когда она возвращалась из его палаты.               Амина лишь мельком взглянула на её лицо и сказала:       — Его выписали этим утром.               — О, — ответила Гермиона. Это, казалось, было единственное, что она могла сказать о нём. — Да. Это хорошо… я рада, что его уже выписали.               Гермиона обернулась, задаваясь вопросом, откуда Амина всегда знает, когда она думает о нём, но та остановила её, взяв за руку.               — Семь, — сказала Амина, одарив Гермиону своей знакомой, понимающей улыбкой. — Номер его комнаты.               Гермиона даже не поблагодарила Амину, когда развернулась и поспешила прочь из больницы обратно в риад, где они остановились.               Теперь она размышляет, зачем вообще так спешила, если всё равно просто тратит время, уставившись на деревянную дверь.               — Ты уезжаешь завтра, — шепчет она себе под нос. — Просто постучи и беги, если он не откроет.               Гермиона один раз бросает взгляд вниз по пустому коридору и снова на дверь. Она быстро вдыхает и стучит кулаком одним коротким и резким движением запястья. Удар выходит совсем неуверенным: ни громким, ни чётким, и его легко можно принять за скрип стены. Но всё же она зажмуривается и задерживает дыхание. На другой стороне воцаряется тишина, и Гермиона уже отступает назад, готовая броситься бежать…               — Входи.               О.               Гермиона замирает. Смотрит на дверь широко раскрытыми глазами, будто это она с ней заговорила. Но нет сомнений, что это глубокий голос Малфоя с другой стороны.               — Ты можешь войти.               Теперь голос звучит резче, нетерпеливее.               Гермиона чешет щёку, делает два коротких вдоха, поворачивает ручку и заходит внутрь.               Сначала она его не видит.               Окна открыты по обе стороны комнаты, и полотна белых занавесок мягко колышутся на тёплом ветерке. Пульсируя и перетекая, словно лёгкие белые перья на ветру. Занавески тихо вздыхают и возвращаются к окну.               И тогда Гермиона видит его.               Малфой стоит рядом с деревянным сундуком, держа в руке книгу. Волосы зачёсаны назад пальцами. На нём простая льняная белая рубашка с длинными рукавами и светлые брюки, и он снова похож на греческую мраморную статую, как и в первый раз, когда Гермиона его увидела. Всё тот же высеченный столп, к которому сразу приковывается её взгляд.               Гермиона понимает, что откровенно смотрит, но остановиться не может. Малфой стоит прямо, изящно, без единого синяка или раны на лице или теле.               Он выглядит здоровым, невероятно живым, и когда он поднимает глаза на Гермиону, в этот момент она забывает всё.               Слова, мысли, чувства. Всё ускользает.               Малфой, однако, остаётся молчаливым и отстранённым. Даже не утруждает себя тем, чтобы полностью повернуться к ней или сказать хоть слово приветствия или вопроса, учитывая, что прошло уже несколько дней с тех пор, как они в последний раз разговаривали. Учитывая, что в тот момент, когда их взгляды встретились в последний раз, оба едва оставались в сознании.               Гермиона бы решила, что ему безразлично, как она себя чувствует, если бы не заметила, как его глаза скользят по ней — от волос до обуви, изучая её и проверяя, остались ли следы прежних ран.               Гермиона снова переминается с ноги на ногу под его оценивающим взглядом, ощущая, как в ней нарастает неловкость и желание хоть как-то разрядить напряжение.               — Ты хорошо выглядишь, — выпаливает она, и тут же морщится от того, как резко это прозвучало. Быстро убирает выбившийся локон за ухо, чтобы скрыть смущение. — Лучше, чем раньше, я имею в виду.               Лицо Малфоя остаётся непроницаемым. Однако он всё же кладёт книгу, в которой Гермиона узнаёт его блокнот, на поверхность комода.               — Лучше, чем смерть, ты хочешь сказать?               Гермиона отвечает ему лёгкой улыбкой, а потом отводит взгляд, чувствуя неловкость даже от этого, пока он всё ещё смотрит.       — Да, я рада, что ты не умер, Малфой.               Она сглатывает и начинает метаться взглядом по комнате, перескакивая с одного предмета на другой, не задерживаясь ни на чём.               Комната похожа на её собственную — наполнена резной деревянной мебелью. В центре стоит кровать с балдахином, застеленная белыми простынями, с белыми сетками, завязанными по бокам; по обе стороны стоят прикроватные тумбы, а на полу лежит узорчатый красно-чёрный марокканский ковёр. Над комодом висит карта Марокко, а рядом с кроватью стоит ваза с розами, которые каждое утро заменяются свежим букетом. У Гермионы в комнате стоит точно такая же.               У изножья кровати стоит белый диванчик, и Гермиона указывает на него:       — О, а у меня в комнате такого нет. Тебе повезло. — Малфой переводит взгляд на диванчик и хмурится, будто только сейчас осознал, что тот вообще находится в комнате. И поскольку он никак не отвечает, Гермиона поспешно добавляет: — Моя комната прямо над твоей, кстати. Второй этаж, четырнадцатая.               Это почему-то кажется слишком личным признанием. Гермиона не знает, зачем сказала это, потому что уверена, что Малфой вовсе не собирался видеться с ней до её отъезда домой. Её желудок сжимается, когда она замечает, что в комнате нет ни одной разбросанной вещи, а взгляд цепляется за его запертые чемоданы, аккуратно сложенные у диванчика.               Она неуверенно спрашивает:               — Ты уезжаешь сегодня?               — Завтра утром, — отвечает Малфой, опираясь бедром о комод. Он сжимает край поверхности, и его костяшки пальцев белеют.               Гермиона кивает, стараясь не обращать внимания на то, как облегчение медленно вытесняет всплывшее было разочарование.       — Я тоже. Уезжаю с Аминой. Хотя мне ещё нужно собраться. Я ужасно отстаю, и, честно говоря, не могу сказать, что это удивительно. Если быть честной, я просто наслаждалась днями, валяясь в своей постели. Совсем не могу заставить себя разложить книги или одежду... хотя, теперь вспомнила, их ведь нужно постирать, прежде чем складывать.               Если его удивил этот внезапный поток её болтовни, Малфой никак этого не показывает. Судя по тому, как он на неё смотрит, кажется, Малфой даже ни разу не моргнул.               — Понятно, Грейнджер.               Боже, это невыносимо. Такое ощущение, будто кости ломает изнутри и её затягивает в темноту мертвецов, а потом она почти умирает, проваливаясь в трещины земли.               Гермиона всё ещё стоит у самого входа в комнату, дверь за её спиной прикрыта лишь наполовину. Единственные звуки, кроме её голоса, — это щебет птиц за окном, шелест занавесок на ветру и трепет пламени свечей, вспыхнувших, когда снаружи опустились сумерки. Внутри Гермионы бурлит беспокойная энергия, и ей отчаянно хочется пройтись по комнате, чтобы хоть немного разрядиться, но вместо этого она остаётся неподвижной.               Гермиона прикусывает внутреннюю сторону нижней губы. Малфой, по сути, не даёт ей никакого повода для разговора, и она начинает тревожиться, что вот-вот исчерпает все темы, о чём можно с ним говорить. Неужели разговаривать с ним всегда было так мучительно?               Нет, с ним не мучительно говорить. Говорить с ним страшно, но в самом завораживающем смысле этого слова. Это чувство похоже на то, как будто открываешь книгу на чужом языке — читаешь и перечитываешь каждое слово, спотыкаешься на каждом предложении, но всё же как-то доходишь до последней страницы и испытываешь гордость за то, что сумел понять хоть что-то.               Гермиона не может понять, устал ли он или зол на неё, и снова и снова прокручивает в голове все события последних дней, пытаясь уловить момент, где могла оступиться, или где он вдруг отдалился. Это мучительно видеть его так далеко от себя, едва ли вне досягаемости, когда ещё вчера она сидела рядом с его больничной койкой, сжимая его ладонь.               Ей хочется узнать, помнит ли он тот момент в вади — его голова у неё на коленях, её пальцы в его волосах, их отчаянная попытка удержать друг друга, лишь бы выбраться из пещеры. Ей хочется узнать, думает ли он об этом тоже. О том, каково это — видеть другого таким сломленным и израненным, чувствовать его боль сильнее собственной. Сделать вдох и пожелать отдать этот воздух ему, лишь бы он смог продержаться ещё немного.               — Странно возвращаться домой, — тихо говорит Гермиона, глядя в его окно. — Оставить всё позади и продолжить жить, будто мы не провели дни в пустыне, ища то, чего вообще не существует. Всё время думаю, что мне нужно перечитать дневник Сафии, вдруг я упускаю что-то важное. Как будто в её записях есть подсказки, на которые я не обратила внимания или посчитала незначительными. Всё думаю, как я могла так ошибиться насчёт пещеры.               — Ты не ошиблась, — его голос неожиданно грубый, и это заставляет её отвести взгляд от окна и посмотреть на него. — Ты нашла пещеру, которую оставила Сафия. Ты следовала этому чёртову дневнику, разобрала грёбаные руны и узнала об огнях. Ты сделала всё, чтобы привести нас туда. Просто это никогда не было Кахиф аль-Нур.               — Я говорила с Аминой об этом, — говорит Гермиона, вспоминая их разговор прошлым вечером. — О рунах Сафии внутри горы и о... трупе. Мы думаем, что, возможно, после бури, когда их команда пострадала, Сафия отделилась от остальных с ещё одним человеком. Это мог быть незнакомец, но, скорее всего, кто-то из их группы.               Малфой медленно кивает:       — Это логично, учитывая то, что мы видели. Она могла пересечь пустыню с тем, кто был рядом, и найти ближайшую гору, чтобы укрыться.               — И ты говорил, что руны, которые она оставила, были частью погребального текста. Для связывания души, — добавляет Гермиона, сжимая губы в раздумье. — Думаю, тот второй человек был ранен, и Сафия, должно быть, понимала, что у него не было шансов дожить до того, как их найдут, или до того, как она сумеет позвать на помощь.               — Значит, она, должно быть, привязала их души к камере, чтобы те не перешли в другой мир, — заканчивает за неё Малфой.               Руки Гермионы покрываются мурашками, и она поспешно трёт предплечья, чтобы избавиться от дрожи.       — Она, должно быть, была в отчаянии, если решилась на такое. И хотя руны, которые мы использовали, необязательно относятся к тёмной магии, я думаю, любое вмешательство в душу требует определённой степени тьмы. Возможно, расплаты иной, чем кровь, чтобы сохранить её силу. Сафия, должно быть, действительно дорожила этим человеком, если рискнула такой ценой.               — Как думаешь, кто это был?               Гермиона уже много раз задавала себе этот вопрос, но безрезультатно.               — Не знаю. Амина сказала, что ещё раз пересмотрит подробные отчёты о возвращении Сафии и письма её знакомых. Я попросила её перепроверить, кто пережил бурю и кто вернулся домой. Если мы всё ещё предполагаем, что у Сафии мог быть роман с кем-то из экспедиции, возможно, это был он. Мне придётся вернуться к материалам экспедиции и сверить имена, упомянутые в её личной переписке.               — Может, тебе стоит сделать перерыв от всего этого. У тебя и без того будет о чём думать, когда вернёшься домой. Люди ведь только и ждут, чтобы урвать себе кусочек твоего мозга.               Гермиона встречается с ним взглядом, чувствуя, что в его тоне что-то не так. Она отводит глаза, когда замечает, что он смотрит в пол.               — Да. Наверное, мне действительно стоит перестать зацикливаться на всём этом в какой-то момент.               Между ними проходит несколько долгих секунд тишины.               Гермиона теребит кожу вокруг большого пальца, ожидая, что что-то произойдёт, не зная при этом, чего именно она ждёт. Когда Малфой так и не произносит ни слова и не задаёт больше вопросов, она откашливается и натянуто улыбается. Он поднимает взгляд на этот звук, нахмурившись, в то время как она делает пару неловких шагов назад и натыкается на дверь.               — Итак, — начинает она, глубоко вдыхая, — полагаю, на этом всё. Мне, наверное, стоит оставить тебя… заниматься тем, чем ты там занимался, и пойти собирать вещи. — Гермиона вслепую тянется к дверной ручке и поворачивает её, прежде чем он успевает увидеть выражение её лица. Ей больно это произносить:               — Увидимся, Малфой.               — Подожди. — Гермиона замирает, рука всё ещё на дверной ручке. Сердце бешено колотится, пока секунды тянутся. — Закрой дверь.               Гермиона моргает и медленно поворачивает ручку, закрывая дверь. Замок щёлкает сам, и этот звук отзывается в её костях.               Она оборачивается к нему.               Глаза Малфоя мрачные, выражение лица невозможно прочесть.               Мышцы на его челюсти напрягаются.       — Почему ты на самом деле здесь, Грейнджер?               В груди гремит гром, не дающий дышать. Гермиона не знает, чего он хочет услышать, и какой из возможных ответов окажется правильным, — ощущает, что от её следующей фразы может зависеть, как пройдёт эта ночь.               В итоге она выбирает ответить честно.               — Я просто хотела тебя увидеть, — выдыхает она.               Малфой хмурится, его взгляд быстро бегает по её лицу, будто он ищет там что-то.               Гермиона прижимает ладонь к груди, поверх сердца, чтобы убедиться, что оно ещё не вырвалось наружу от того, как яростно бьётся в рёбра. С дрожащим подбородком она говорит:       — Я правда, правда рада, что с тобой всё в порядке, Малфой.               Рука Малфоя соскальзывает с комода.               Всё происходит так быстро.               Нет даже шанса моргнуть, как Малфой пересекает комнату, хватает лицо Гермионы ладонями и целует её.               Гермиона задыхается, ошеломлённая внезапным прикосновением. Её разум спотыкается, пытаясь осознать, что только что произошло.               Малфой ведёт их обоих назад, назад к двери, прижимая Гермиону бёдрами к ней. Его губы жёстко прижимаются к её, движение резкое и настойчивое, их зубы сталкиваются, носы неловко задевают друг друга. Гермиона застывает на мгновение, полностью потрясённая неожиданным касанием. Но потом мозг наконец начинает работать, посылает телу отчётливый сигнал двигаться, и Гермиона тут же смягчается. Напряжение в плечах исчезает, её руки скользят вверх по его крепким рукам, к плечам, и обхватывают шею, притягивая его ещё ближе.               Малфой, должно быть, чувствует, как она поддаётся ему, потому что наклоняет голову, чтобы их носы больше не сталкивались, и поцелуй превращается из столкновения в нечто более контролируемое, но столь же сильное, как прежде.               Всё, о чём способна думать Гермиона, — это о.               О, как же ей этого не хватало.               О, как же отчаянно она в этом нуждалась.               О, как же ей хочется, чтобы это никогда не заканчивалось.               Её губы открываются шире, давая ему больше места, и тогда его тёплый язык оказывается внутри, переплетаясь с её языком, и жар в её бурлящей крови заставляет Гермиону почувствовать головокружение. Она отвечает тем же, прижимаясь к его губам, позволяя своему языку скользнуть вдоль края его зубов и по нижней губе. Малфой отвечает с тем же жаром — его язык скользит, пробуя каждый миллиметр её губ. Гермиона размыкает руки за его шеей, чтобы провести пальцами по мягким коротким прядям на затылке, прежде чем сжать их так же крепко, как он всё ещё держит её лицо.               Он забирает её дыхание, а затем возвращает своё.               Это не похоже на прошлый поцелуй, и Гермиона не понимает, как такое возможно. Как его губы могут быть ещё более чарующими, всё ещё способными творить что-то новое.               Поцелуй замедляется на долю мгновения, когда Малфой неторопливо посасывает её язык, обводя его кончиком своего, и опускает руки с её щёк вниз по шее, его большие пальцы крепко удерживают её челюсть с обеих сторон. Но нетерпение в крови Гермионы слишком велико, слишком требовательно, чтобы всё это закончилось так скоро. Она — настоящая буря, гром и молнии в её венах, бурный океан, грохочущий в ушах. Она слишком возбуждена, чтобы всё это остановилось, и когда Малфой выдыхает дрожащим дыханием, которое она вдыхает в короткой передышке, Гермиона берёт его нижнюю губу зубами, и мягко тянет её, чтобы дать ему понять это.               Малфой сразу же издаёт низкое рычание где-то в глубине горла — от этого звука по телу Гермионы пробегает дрожь, словно он  проходит сквозь неё, наполняя теплом и растекаясь всё ниже, к самому центру живота.               Одна его рука остаётся прижатой к её шее и подбородку, а другая скользит вниз по её груди и рёбрам, к талии, притягивая ближе к себе, пока их тела не соприкасаются друг с другом и не становятся одним целым, а затем разворачивает их от двери.               Гермиона издаёт тихий, удивлённый звук, когда он сильнее сжимает её, и рука, обнимающая талию, поднимает её тело, отрывая пальцы ног от земли. Мгновенно её ноги обхватывают его, скрещиваясь в лодыжках за его спиной, и Малфой снова ведёт их. Рука вокруг её шеи снова скользит по её щеке, прежде чем его пальцы зарываются в её волосы, скользят по коже головы, вызывая приятное покалывание по спине, и останавливаются на затылке.               Её разум слишком занят попытками ответить на его поцелуй, чтобы понять, куда именно он их ведет, но затем Малфой мягко наклоняет её назад, рукой поддерживая за голову, и Гермиона тихо выдыхает, когда её спина касается его матраса. На мгновение память возвращает её к тому последнему разу, когда они были похожем положении, и к тому, как он отшатнулся от неё, словно обжёгшись, и Гермиона замечает, что теперь её тело замирает. Как будто оно готовится к тому, что он снова отстранится, и посмотрит на неё взглядом, полным сожаления. Но эта мысль исчезает, когда Малфой не отстраняется, а его поцелуй становится жадным, и Гермиона чувствует твёрдость у своего живота, когда он сильнее прижимается.                 Она не понимает, как они вообще ещё дышат, так как они задыхаются, но при этом не размыкают губы. Его язык нетерпеливо ласкает её, а Гермиона отвечает на его поцелуи, и новая боль растекается в нижней части её тела. Рука, обнимавшая её за талию, разжимается, чтобы он мог положить руку ей на бедро, а другая скользит по лицу, шее, и ниже к груди. Его большой палец касается её соска, и Гермиона выгибается навстречу этому движения, приподнимая поясницу с кровати.                В ответ на поцелуй Малфоя Гермиона замирает на мгновение, а он снова проводит большим пальцем по её соску, вызывая ту же реакцию, что и раньше. Гермиона понимает, что он делает, и она не может сдержаться, чувствуя необходимость показать ему, что тоже этого хочет, и слегка прижимается бедром к его животу. Малфой стонет, прижавшись к её губам. Она испытывает невольное возбуждение от его реакции, которое быстро сменяется дрожью, когда рука на её бедре каким-то образом скользит под подол рубашки и поднимается вверх по талии.                Приятное тепло его рук успокаивает её холодную кожу, и она отпускает его волосы, чтобы провести своими руками по мускулистым плечам и бицепсам. Они напрягаются под её прикосновением, и Гермиона делает резкий вдох, когда его рука скользит выше, чтобы обхватить её грудь. Это совершенно другое ощущение, в отличие от нежных прикосновений, и когда его рука мягко сжимает её грудь, сердце на мгновение останавливается.                 Гермиона чувствует головокружение от нарастающего давления в груди из-за полного отсутствия кислорода в лёгких, и только когда губы Малфоя отпускают её, она наконец может вдохнуть. Грудь поднимается, когда она задыхается, а губы Малфоя становятся исследовательскими, целуя уголок её рта, пространство под подбородком, скользя губами по линии её челюсти, а затем к месту, где она соединяется с ухом. Его волосы щекочут кожу её щеки, когда Малфой целует мочку уха, а затем кусает её. Гермиона вздрагивает от боли, и её глаза закрываются как раз в тот момент, когда Малфой посасывает место укуса, чтобы успокоить лёгкую боль.                Гермиона не знает, отвечает ли ему в равной мере, но всё, что она может делать, — это держаться за него, за знакомые очертания его тела, пока его поцелуи продолжают спускаться по её телу, становясь все более грубыми и небрежными, а его другая рука присоединяется к той, что находится под её рубашкой.               Гермиона чувствует его огрубевшие подушечки пальцев, мозоли от использования палочки на своей коже, и это странным образом успокаивает. Она концентрируется на знакомом ощущении, как Малфой полностью и всепоглощающе обволакивает её своим телом в местах, где её мягкие изгибы соединяются с твёрдой поверхностью его тела. То, как Малфой излучает тепло, заставляет Гермиону захотеть укрыться в колыбели его рук и уткнуться лбом во впадинку на его шее.               Но его прикосновения к её обнаженной коже, хоть и жгучие, не могут утолить растущую боль в нижней части живота. Поэтому Гермиона снова прижимается к нему бёдрами, и ощущение его твёрдости отдаётся прямо в её сердце. В ответ на это движение пальцы Малфоя сильнее впиваются в её талию, а его губы снова прижимаются к её, чтобы ответить тем же.         И этого всё ещё недостаточно.       Опасаясь, что это ощущение может оборваться, если ничего не предпринять, Гермиона думает, что, возможно, ей нужно сделать следующий шаг. Она никогда не умела использовать свои руки для удовольствия и знает, что только Малфой может дать ей облегчение теперь, когда он начал это. Руки Гермионы скользят по его рукам к запястьям. Она скрещивает руки и останавливается у края своей рубашки, прежде чем одним быстрым движением подтянуть её к груди.               Малфой, почувствовав, что она пытается сделать, отстраняется настолько, чтобы дать ей пространство, его руки и губы на мгновение покидают ее, и Гермиона может сесть и полностью снять рубашку. Она стягивает её через голову, — волосы на мгновение непривлекательно запутываются — и осторожно кладёт рубашку на кровать. Вот и весь предел её смелости.               Гермиона задерживает дыхание, когда темный взгляд Малфоя скользит по её телу.                Её руки дрожат, мысли путаются, когда его взгляд задерживается на её груди, а затем опускается на живот. Гермиона думает, что, возможно, он тоже не до конца владеет собой, потому что его дыхание становится тяжёлым и прерывистым, а плечи слегка дрожат. Но его руки остаются на месте, и Гермиона понимает, что, поскольку именно он инициировал поцелуй, ей, возможно, нужно продолжить, чтобы показать, что она тоже этого хочет. Сжимая руки в кулаки, она медленно тянется руками за спину, чтобы расстегнуть чёрный бюстгальтер. Осторожно Гермиона снимает бретельки с плеч одну за другой, а затем снимает и сам бюстгальтер.            Малфой смотрит на неё, удивленный её поступком. Теперь она чувствует себя немного нелепо, поскольку именно она проявила меньше сдержанности, и никак не может понять, как ей это удалось. Гермиона не знает, откуда взялась эта идея, но для Гермионы редкость проявлять себя подобным образом. Внезапно она осознает всё: темноту снаружи, шелест белых занавесок, развевающихся на лёгком ветерке, своё колотящееся сердце, и его прерывистое дыхание. Она болезненно осознает, что сидит в комнате Драко Малфоя, на краю его кровати, полуголая, а он стоит над ней и просто смотрит.          И с момента их поцелуя они не произнесли ни слова.         Осознание всего происходящего обрушивается на неё сразу, слишком остро, слишком сильно — и Гермиона чувствует, что может просто взорваться от этого переполнения.         Малфой отводит взгляд и смотрит на её обнаженную грудь, и Гермиона машинально тянется, чтобы прикрыться.               Она никогда не была из тех, кто слишком задумывается о своём теле — о том, как оно выглядит по сравнению с другими. Гермиона полагает, что для достижения такого уровня самооценки нужно достаточно часто смотреть на свое тело, но Гермиона всегда избегала зеркал. Не из скромности — просто она не видела в этом смысла, особенно после того, как каждый мужчина, что был в её жизни, успел подробно перечислить ей все её изъяны. Ей больше не нужно смотреть, чтобы знать, где они находятся.                Гермиона знает, что её тело покрыто шрамами войны, мелкими и крупными, перекрывающими веснушки. Знает, где на её коже начинаются и заканчиваются ямочки и растяжки. Её тело, как и её разум, треснуто как изнутри, так и снаружи, и Гермиона давно перестала пытаться это исцелить или исправить. Для нее тело — просто сосуд, который не всегда слушается, и Гермиона перестала о нём заботиться.                Но сейчас, сидя перед Малфоем, она вспоминает всех молодых и безупречных женщин, с которыми он «просто трахается», и Гермиона не может не чувствовать себя заурядной.                Мысль о том, что всего несколько минут назад они просто целовались, а теперь всё зашло куда дальше, заставляет Гермиону ощутить смущение. Возможно, Малфой вовсе не подразумевал ничего подобного — может быть, для него это был лишь спонтанный порыв.               Но его рука поднимается, словно улавливая перемену в её настроении, и мягко останавливает её движение. Его тяжёлый, обжигающий взгляд впивается в неё, и Малфой едва заметно качает головой. Быть объектом такого открытого желания — слишком много для неё, и Гермиона краснеет, чувствуя, как жар поднимается до щёк. Она понимает, что хоть и не похожа на других женщин из его прошлого, Малфой всё же хочет её. И чтобы доказать это, он наклоняется и целует её.               Ни языка, ни столкновения зубов, ни слов, чтобы сказать ей, что она красивая или глупая, раз скрывается от него.               Простой поцелуй — его губы на ее губах.         А потом Малфой отстраняется. Одним быстрым, плавным движением он тянется к шее и снимает рубашку, отбрасывая её в сторону.               Глаза Гермионы сразу же опускаются к его обнажённому торсу. Её глаза расширяются, и она громко вдыхает воздух, пропуская взгляд мимо накаченных мышц и направляя его прямо на грубые шрамы, покрывающие его тело. Малфой вздрагивает от её реакции, не понимая, на что она смотрит, и прячет левую руку за спину.                — О Боже мой, — выдыхает Гермиона, не веря своим глазам. Сердце её сжимается, когда она встаёт, забыв о своей наготе, и протягивает руку к шрамам от сектумсемпры на его груди.          Но Малфой успевает перехватить её запястье до того, как её пальцы касаются его кожи.               — Всё нормально, — тихо говорит он.         Гермиона смотрит на него. В его глазах больше нет голода, что сменился молчаливой покорностью. Гермиона качает головой, внезапно злясь на красные, выступающие шрамы, и на Гарри за то, что он их оставил.               — Это ненормально, Малфой. Он сказал, что едва задел тебя. Очевидно, он солгал мне, потому что выглядит так, будто он просто вслепую бросил в тебя проклятием.               Малфой хмурится, изучая её сердитый взгляд и сжатые губы.               — Всё нормально, — осторожно говорит он через мгновение. — Это было давно.               — Но...         Малфой целует её прежде, чем она успевает договорить, а потом отстраняется ровно настолько, чтобы прошептать:       — Это не больно.               Губы Гермионы приоткрываются, готовые к возражению, но слова застывают, когда Малфой направляет её руку, которую он всё ещё удерживает, к своей груди. Гермиона чувствует под ладонью неровную, грубую линию шрама прямо над сердцем.               — Это не больно, Грейнджер.               Гермиона дышит коротко и прерывисто, проводя подушечкой пальца по выступающему шраму. Ей хочется стереть эти следы, заставить его забыть о нападении, об одиночестве, которое он, должно быть, испытывал, лёжа на полу и истекая кровью. Малфой вздрагивает, и её пальцы останавливаются. Гермиона поднимает глаза, смотрит сквозь ресницы и наблюдает за нервным движением его горла, прежде чем встретиться с его взглядом. В серебре его глаз мелькает что-то быстрое, и стоит ей чуть приоткрыть губы, как он снова целует её.               Все начинается мягко, но это длится всего секунду, прежде чем Малфой снова подхватывает её и укладывает обратно на кровать так, что её голова оказывается на подушке. От резкого движения у Гермионы перехватывает дыхание, и она крепко держится за него, чтобы он снова не отстранился. Его губы вновь находят её, возвращаются и прижимаются к ней, и теперь их поцелуй становится отчаянным, цепким, будто они оба держатся за край, боясь сорваться вниз. Гермиона чувствует, как её губы набухают, и если так будет продолжаться, то наверняка появятся синяки, но она только отвечает на каждое его прикосновение и толчок с такой же интенсивностью.           Малфой находится прямо над ней, и когда он прижимается бёдрами к её животу, Гермиона чувствует, как его твёрдость пульсирует на её теле. Малфой слегка сдвигается, чтобы его руки оказались по обе стороны от её головы, и опирается на предплечья, но от этого движения его твёрдый член сильнее упирается в её разгорячённый живот, и Гермиона стонет от этого ощущения.                Она сойдёт с ума, думает Гермиона. Потому что это безумие.                Потому что между ними слишком много слоёв одежды и слишком много пространства, даже несмотря на то, что их обнажённые тела соприкасаются под всеми углами и наклонами. Потому что Гермиона не может понять, как она сможет пережить всё это, если уже сейчас разваливается на части. Эта потребность в том, чтобы он был как можно ближе к её коже, погружаясь в неё все глубже и глубже, настолько удивительна для Гермионы, что она не может понять, как ей вообще когда-то удавалось быть с кем-то другим. Никогда раньше она не испытывала ничего подобного в такой же степени, и ей не понятно, как она могла отвечать взаимностью на желания или эмоции любого из своих партнеров, когда всё это время не было этого.                Гермиона сжимает его плечи, пытаясь удержаться, когда чувствует, как его рука скользнула по её телу и коснулась её груди. Она закрыла глаза, впилась пальцами в его кожу, когда он коснулся её соска большим и указательным пальцами. Мышцы под её руками напряглись, когда он склонил голову к её лицу.          Его голос хриплый, низкий, будто пробивается сквозь толщу воды, и всё же Гермиона слышит его, несмотря на гул в голове:               — Какие части тебя я могу взять, Грейнджер?               Гермиона моргает. А потом ещё раз. Слова не сразу складываются в смысл, пока она слишком сосредоточена на том, как его пальцы двигаются по её груди. Однако её мозг быстро приходит в себя, когда он берет между пальцами её твердый сосок и слегка сжимает его, чтобы вернуть её в реальность.               — Все, — выдыхает она.                 Малфой на мгновение замирает. Кажется, он даже перестаёт дышать, как будто не ожидал услышать от неё именно это. Может быть, он ошеломлён её готовностью, или тем, что она позволила ему больше, чем он осмеливался просить. Гермиона нежно целует его в висок, чтобы Малфой понял, что она серьезно, и этого достаточно, чтобы что-то в нём дрогнуло, потому что он снова начинает двигаться, быстрее, целует изгиб её шеи и прослеживает линию её ключицы губами. Его теплое дыхание оставляет за собой дорожку из мурашек. Рука на её груди скользит вниз к бедру, не давая ей времени заметить её отсутствие, потому что его другая рука сразу же оказывается на её другой груди, нежно сжимая ее.                Малфой целует её грудь.                — Я могу взять это? — спрашивает он, его голос слегка приглушён её кожей.               — Ты можешь, — отвечает Гермиона дрожащим голосом, и её глаза закрываются.               Губы Малфоя скользят вниз и целуют её сосок, и Гермионе приходится прикусить губы, чтобы не издать ни звука. Рука на её бедре медленно скользит под пояс брюк, а затем проникает за линию нижнего белья.               — Я могу взять это?               Гермиона не знает, имеет ли он в виду поцелуи, которые спускаются от пространства между её грудью до пупка, или путь, по которому движется его рука. Она чувствует, как его длинные пальцы скользят по её животу, медленно играя с резинкой её нижнего белья. Гермиона вздрагивает, голова откидывается назад, когда его рука останавливается в центре её живота, а затем скользит ещё ниже, чтобы коснуться её там.        — Д-да, — отвечает она на всё.         Малфой тихо шипит, когда один из его пальцев скользит по влажной коже её чувствительных складок. Он произносит что-то, что может быть проклятием или молитвой, но Гермиона слишком глубоко в своих ощущениях, чтобы пытаться это расшифровать. Она чувствует, что горит, пламя охватывает каждый нерв и каждую вену, достигает её сердца и разжигает там желание. Её горло пересохло, она сдерживает каждый крик и вздох в тщетной попытке не издавать резких звуков. Ей приходится вцепиться обеими руками в простыни, чтобы не схватить Малфоя за волосы и не причинить ему боль.                — Это? — хрипло спрашивает он, и Гермиона может только кивнуть.               Малфой прижимается лбом к её животу и проводит пальцем по влажной коже. Гермиона не может сдержать стона. Ещё один палец присоединяется, двигаясь вверх, вниз, а затем снова вверх. Он искусно кружит ими, а затем нежно трётся о наружные складки с обеих сторон, прежде чем уделить такое же внимание её центру. Гермиона извивается под его рукой, и её собственные бёдра двигаются, чтобы увеличить трение о его пальцы и мозоли. Когда его большой палец трётся лёгким касанием о её клитор, Гермиона вскрикивает на выдохе:         — Драко.         Она так взволнована, так напряжена, что едва сдерживает стон от разочарования, когда его руки останавливаются, а губы полностью отрываются от её кожи. Каким-то образом ей удаётся собрать достаточно сил, чтобы приподнять голову с подушки и посмотреть, что происходит. Его ладонь по-прежнему прижата к ней, но давление теперь значительно уменьшилось, и Гермиона снова каким-то образом удерживается от того, чтобы начать двигаться самой навстречу этому касанию.         Она молча наблюдает, как его светлая голова поднимается вверх вдоль её тела.         Его лицо покраснело, зрачки расширились. Он выглядит потрясенным, хотя она едва прикоснулась к нему. Однако его голос тихий, твердый, требовательный.       — Скажи, что не отпустишь, Грейнджер.               Гермиона сглатывает сухость во рту и просто смотрит на него, не в силах выразить свое замешательство из-за бурлящих в теле эмоций. Это не вопрос, и она не понимает, о чём он говорит.                — Ты отпустила мою руку, — произносит Малфой снова, его голос теперь звучит тихо и отстранённо, а глаза изучают её лицо, перемещаясь от губ к бровям, к носу, к разбросанным по скулам веснушкам, и обратно к губам. Кажется, он не замечает, как поднимает руку, чтобы убрать выбившийся локон за её ухо. Это бессознательный жест, и её сердце разрывается от того, как нежно он её касается. Малфой выглядит потерянным где-то в воспоминаниях или моменте из прошлого, и Гермиона пытается понять, что именно он проживает в это мгновение.                Понимание приходит почти сразу, когда память возвращает её в тот мучительный момент у пещеры, когда между ними образовалась трещина и она отпустила его руку. Для нее это было единственно верным решением, Гермиона даже не задумывалась и просто сделала это, чтобы не утянуть его за собой вниз. Чтобы он остался в живых и был в безопасности.          Так вот почему ты был таким отстранённым? — хочет спросить Гермиона. — Поэтому ты стоял так далеко и недоступно, и казался таким равнодушным к тому, что я пришла, чтобы встретиться с тобой?                Возможно, Малфой не знает, почему она отпустила его, и поэтому не понимает, о чём просит её сейчас. Она думает, что, возможно, Малфой посчитал это ошибкой, и не знает, как сказать ему, что, несмотря на всё, за что он всегда злился, для неё это не было ошибкой, и она всегда будет делать это для него. Но Гермиона смотрит в его глаза, видя там мольбу, скрытую за его словами, и понимает, что Малфой, возможно, не знает, почему просит её об этом, — ещё не пришел к пониманию своих чувств к ней, но она даст ему это сейчас, и будет так делать всегда.          Её дрожащая рука отпускает простыню и нежно касается его подбородка. Гермиона проводит большим пальцем по линии его челюсти.               — Я не отпущу, — шепчет она, и Малфой встречает её взгляд.                Он выглядит беспокойным, пока ищет правду в её словах. Гермиона не знает, что именно Малфой хочет увидеть, но понимает его тревогу, связанную с принятием чего-то без доказательств, учитывая, что она не единственная, кто сейчас уязвим. Но Малфой, должно быть, нашёл ответ где-то, потому что рука на её щеке опускается настолько, что он может провести большим пальцем по её нижней губе.               Не отрывая взгляда от её губ, он наклоняется, чтобы поцеловать её, едва касаясь губ.               Так он закрепляет её обещание.               Затем Малфой поднимается с кровати, отталкиваясь одной рукой и садится на пятки. Отсутствие его веса отнюдь не приносит облегчения, и Гермиона растерянно смотрит на него. Гермиона приподнимается на локтях и наблюдает, как рука, всё ещё находящаяся у неё в брюках, выскальзывает из её нижнего белья. Гермиона вздрагивает без его прикосновений, и уголки губ Малфоя чуть поднимаются, когда он замечает её реакцию. Он не говорит ничего, чтобы её успокоить, но Гермиона быстро понимает, что он делает, когда Малфой легко касается кожи её живота губами, и затем начинает медленно стягивать с неё брюки вместе с нижним бельём.               Гермиона втягивает воздух, когда прохладный воздух касается её обнажённой кожи. Медленно одежда сползает по её бедрам, коленям, и в конце концов оставляя её полностью обнаженной перед ним. Гермиона ждёт, что снова наступит стыд и смущение, и она скрестит ноги в попытке спрятаться. Но под тем взглядом, каким Малфой смотрит на её тело, всё исчезает. Она прикусывает губу, чувствуя, как напряжение вновь нарастает, когда её взгляд опускается на то место, где его руки медленно начинают расстегивать свои брюки. Сердце замирает, а пульс учащается, когда Малфой спускает брюки вместе с боксёрами и отбрасывает их куда-то в сторону. Её дыхание становится прерывистым и неровным, когда её глаза следуют за дорожкой из светлых завитков, прежде чем остановиться на его твёрдом члене. Гермиона не может не смотреть, удивленная его размером и видом красной, блестящей головки.         Это происходит.               Гермиона не может поверить, что всё действительно происходит.               Теперь они оба обнажены, и этот момент нельзя стереть, потому что он уже произошёл. Без защиты, без масок, без барьеров окклюменции и без слоёв, за которыми можно спрятаться.               Это они, Драко и Гермиона.               Двое, стоящие перед друг другом в самой полной, обнажённой уязвимости. Она никогда не ощущала такой близости с кем-либо.               Её рука невольно подрагивает, и Гермиона испытывает желание протянуть её и прикоснуться к нему, а губы приоткрываются, когда она выдыхает долгий вдох. Но у неё едва хватает времени что-то сказать, как Малфой снова склоняется над ней. Гермиона чувствует, как его член упирается ей в живот, и её желудок сжимается от этого ощущения.               Малфой целует уголок её рта, а затем возвращает руку туда, где она должна быть. Боль всё ещё присутствует, хотя и немного утихла, но Малфою удаётся заставить её снова сжаться в тот момент, когда его пальцы касаются её.                — Расслабься, — нежно говорит он, касаясь губами её подбородка, когда её бедра приподнимаются и прижимаются к его бедрам. Гермиона пытается, но она слишком напряжена, слишком осознаёт каждый свой вдох и прикосновение, чтобы расслабиться. Малфой ласкает её уверенными движениями пальцев, и Гермиона чувствует, как её глаза снова закрываются, а ноги теряют часть напряжения, когда он касается её складок. Она делает дрожащий вдох, когда к движениям присоединяется ещё один палец, скользящий по влажной коже. Они скользят и кружат вокруг неё, и Гермиона в конце концов вскрикивает, когда один из пальцев входит в неё. Малфой быстро заглушает звук поцелуем и загибает палец внутри неё.               Гермиона едва успевает привыкнуть к ощущениям, как Малфой вводит ещё один палец, и она вздрагивает под его рукой. Он проводит большим пальцем по её чувствительному клитору, чтобы отвлечь ее, и вытаскивает оба пальца до самых кончиков, а затем вводит их обратно, до предела.               — О, — выдыхает Гермиона, когда он их вынимает. Она чувствует, как кончики двух пальцев соединяются, а затем ещё один, третий, присоединяется к ним. Гермионе кажется, что она не сможет пережить это ощущение его пальцев внутри себя. Хотя она знает, что ей придется принять это, если хочет почувствовать его целиком.               И Малфой тоже это знает, потому что он входит тремя пальцами и замирает.               — Пожалуйста, — она обнаруживает, что умоляет, не заботясь о том, насколько отчаянно звучат эти слова, вырывающиеся из её рта. Она нуждается в том, чтобы он был в ней, сильнее, чем мысль о том, что не сможет это принять.               — Дыши, — говорит Малфой ей на ухо, и Гермиона делает глубокий вдох. Она чувствует, как его грудь опускается, следуя за её дыханием. Когда она выдыхает, он снова погружает пальцы внутрь.               Гермиона вскрикивает от этого ощущения, закатывая глаза. Когда Малфой разворачивает их внутри неё, она видит лишь белые пятна перед глазами.          Гермиона извивается, впиваясь пятками в матрас, пока жар разгорается в её животе. Её голова кружится, и под кожей возникает кипящее чувство неконтролируемого отчаяния, которое заставляет её хотеть кричать. Гермиона целует его грубо и настойчиво, чтобы немного смягчить шок от его пальцев внутри себя. Её рука покидает его подбородок и присоединяется к другой, чтобы обхватить его за шею. Её пальцы сжимают его короткие пряди, цепляются за него, глубоко впиваясь в его кожу.               Гермиона никогда не испытывала ничего подобного и не знает, чья эта вина — её собственная, или Джона. Секс с Джоном... всегда был для неё чем-то, где нужно скорее отдавать, чем получать собственное удовольствие. Учитывая, что прошло уже несколько месяцев с тех пор, как она занималась сексом, не говоря уже о хорошем сексе, она просто не сможет пережить то, что происходит сейчас.               Она находится на вершине горы, её ноги едва держатся за выступ, и Гермиона сорвётся, если Малфой сделает еще одно движение внутри неё.               — Держись за меня, — хрипло говорит он ей на ухо, когда она сжимает его пальцы, а он сгибает их, чтобы увеличить ширину. Гермиона слишком близко, её оргазм находится на грани между землёй и неизвестностью, и она едва может произнести хоть слово. Она пытается кивнуть в знак согласия, потому что готова сделать для него всё, что угодно, и одновременно пытается покачать головой, чтобы он понял, что она просто не может больше терпеть.                Малфой вытаскивает пальцы, из Гермионы вырывается громкий стон, и она чувствует горячую влагу на своём животе, когда он берет свой член в руку и меняет положение. Он поднимает голову и оказывается всего в миллиметрах от её лица, и Гермиона чувствует, как кончик его члена упирается в её лоно. Она хочет закрыть глаза и отдаться моменту, но чувствует ещё большую потребность смотреть в глаза Малфоя, наблюдать за каждой впадинкой, которую она себе представляла, и запоминать каждый изгиб его губ, трепетание его ресниц, пока они разделяют это мгновение.               — Могу я взять это? — шепчет Малфой.               Да, да, да, хочет сказать она. Бери — это всё твоё.               Всё это, безвозвратно, только твоё.               — Можешь, — выдыхает она вместо этого.       Они дышат в унисон, выдыхают и вдыхают вместе, а затем Малфой входит в неё, и они стонут вместе. Её стенки мгновенно сжимаются вокруг него, и Гермиона пытается запомнить это ошеломляющее ощущение его присутствия внутри неё, то, как он полностью заполняет её до краёв. Настолько, что она не знает, где начинается она, а где заканчивается он. Его пальцы, возможно, расслабили её, пытаясь подготовить, но присутствие его члена внутри неё несравнимо с этим. Он входит в неё так, как может только он, и Гермиона не думает, что когда-нибудь будет прежней. Она пытается запечатлеть в глубине своего сердца звук его дыхания, то, как оно дрожит из-за того, что Гермиона заставляет его чувствовать.               Пытается украсть у него то, что может преследовать её позже.               Когда он выходит, Гермиона задыхается, а Малфой хмыкает, оставляя влажный поцелуй на её щеке.               Он поднимает голову ровно настолько, чтобы спросить:       — Все в порядке?         Гермиона кивает, её взгляд затуманен, когда она смотрит в его полуприкрытые глаза. Она чувствует, что находится на грани потери сознания, едва удерживаясь и чувствуя, что в следующий момент она улетит, если Малфой не будет её держать. Она находится в полной растерянности, не осознавая, где находятся её конечности, как она держится, где она привязана к Малфою. Его сердцебиение смешивается с её, и ей кажется, что это так правильно — это чувство ошеломляющей потери и непредсказуемости, которое она испытывает сейчас. Это Малфой, и только он мог сделать с ней такое.                Он тоже кивает, будто тоже что-то решив для себя, а затем прижимается к ней бёдрами, чтобы снова войти в неё.               Гермиона громко стонет, её рот раскрывается, а голова откидывается назад на подушку. Его член пульсирует внутри неё, и она выгибается навстречу ему, приподнимаясь на кровати, прежде чем наконец сдаться.                Это взрыв ощущений, симфония цветов, звуков и вибраций, всё сразу. Её глаза закатываются, зрение затуманивается, Гермиона задыхается, пытаясь вдохнуть, чтобы сердце не разорвалось от этого слишком сильного чувства. Она становится никем, никому не принадлежит, и это самое прекрасное чувство. Никаких привязанностей, никаких связей с этим миром, ничего, что удерживает её. Только полёт вниз, вниз, мимо миров, звёзд, солнца и луны, где она теряет себя в гравитационном поле. Гермиона возвращается в своё тело, всё глубже и глубже, всё ближе к месту, где она встречается с ним. Это жизнь, снова рождающаяся в ней, и Гермиона хочет рыдать от освобождения, которое чувствует в своём сердце.                Она тяжело дышит и всматривается в лицо Малфоя, приходя в себя и обретая ясность мыслей. Его рука опускается на её грудь, обхватывая и сжимая её, а его губы встречаются с её губами. Гермиона широко раскрывает рот, и его язык проникает внутрь, облизывая её губы, прежде чем коснуться её языка. Она слышит тихие звуки, когда он посасывает её язык, но она уже настолько увлечена, что не обращает на это внимания, и это только заставляет её целовать его так же громко и настойчиво. Малфой снова вытаскивает свой член, но на этот раз входит быстрее. Он увеличивает скорость, выходит, затем снова толкается внутрь, и стонет каждый раз, когда его бедра со шлепком ударяются.               Гермиона проводит пальцами по коже его спины, оставляя следы, и подтягивает ноги ближе к груди на кровати, широко раздвигая ноги, и это меняет всё. Малфой издаёт удивленный, одобрительный звук в горле, реагируя на её движение, и Гермиона чувствует, как его мышцы напрягаются под её руками. Его голова падает в изгиб её шеи, и Гермиона встречает его бедра своими неистовыми движениями. Его дыхание становится мучительным, и она чувствует, как напряжение в его члене внутри неё усиливается.               Её взгляд скользит по изгибам его плеч и останавливается на потолке, украшенном узорами из цветов. У окна раздаётся шелест, и Гермиона опускает взгляд на развевающиеся занавески. В комнате золотистый свет от свечей, расставленных по всей комнате. Пляшущие языки пламени создают тёплый оттенок и отбрасывают тень их переплетенных тел на стену. Гермиона следит за их силуэтами, не моргая, за тем, как они движутся вместе, как будто даже их тени нашли друг друга и повторяют этот танец. Видит, как тело Малфоя идеально обнимает её.                Гермиона слушает, как их стоны, резкие вдохи и мягкие выдохи смешиваются в звуках, глубоко проникающих между ними.               До сих пор Гермиона не знала, никогда не осознавала, насколько непростительно холодной была. Как она застряла в безнадёжном, бесконечном цикле жестоких зим. И как всё, что ей было нужно, — это одно прикосновение, прикосновение Малфоя, чтобы вернуть её обратно в медовый дневной свет.               Никогда не знала, что её пустой сосуд может быть наполнен кем-то другим.               Никогда не думала, что кто-то сможет прикоснуться к ней так, и это не будет больно.               Время не имеет значения, если она того хочет.               Это всего лишь секунда, несколько минут, час, вздох, целая жизнь. Это может длиться вечно, если она того пожелает.               И, Боже, как же она хочет, чтобы это никогда не заканчивалось. Гермиона надеется и молится о том, чтобы этот момент растянулся до бесконечности, а секунды были столь многочисленны, как созвездия во вселенной.                Для неё почти невыносимо получить что-то подобное, и тем более от Малфоя. Столько лет она жила с мыслью, что для неё не существует передышек, что счастье, — это нечто, что можно наблюдать только со стороны, но никогда не чувствовать на себе. Со временем это превратилось в уверенность, что она не заслуживает быть любимой, не заслуживает, чтобы кто-то приносил ей тепло. Возможно, она и по-прежнему не заслуживает, ведь её грехи слишком велики и бесчисленны. И всё же — кто-то, что-то, этот миг — подарили ей не ложь, не утешение, а нечто честное и настоящее.               И Малфой держит её, целует, прижимает к себе, как будто не в состоянии себя сдерживать. Он дышит так, будто заново учится дышать, не ожидая осуждения или наказания. Малфой берет это у неё, как будто не верил, что она действительно позволит ему. Её сердце разрывается от отчаяния, которое Гермиона чувствует в нём, и она не знает, как сказать ему: возьми, возьми, возьми.               Гермиона пытается контролировать свои мышцы, чтобы он почувствовал это и крепче держал её. Она проводит одной рукой по его волосам, чтобы коснуться ногтями кожи его головы, зная, что ему нравится это ощущение. Гермиона хочет, чтобы это было для него так же приятно, как для неё, и прижимается щекой к его щеке, мягко удерживая его. Она притягивает ноги ближе к его бедрам и обхватывает его талию. И Гермиона снова задыхается и чувствует, как её зрение затуманивается, когда она прижимается к нему, а Малфой ругается, когда это движение приближает его к ней ещё больше.               Его последний толчок громкий и сильный, и Гермиона чувствует, как Малфой дрожит над ней и стонет в подушку. Она закрывает глаза и тоже задыхается, сосредоточившись на едином ритме их сердец. Держит его крепко и неподвижно в своих объятиях, пока её собственное тело дрожит под ним. Когда Гермиона чувствует, как он слегка шевелится, она разжимает ноги, обхватившие его.                Малфой поднимает лицо и смотрит на неё, его глаза широко раскрыты, а зрачки расширены. На его щеках появился розовый румянец, а по виску стекает капля пота. Его волосы прилипли к лбу, и Гермиона неосознанно поднимает тяжёлую руку, чтобы аккуратно откинуть пряди назад. Рука слишком устала, чтобы оставаться в таком положении, поэтому Гермиона кладет руку ему на плечо. Свечи озаряют его золотистым светом и оставляют её в тени, делая её кожу темной на его фоне. Гермиона смотрит в его открытое лицо, которое впервые не скрыто под маской.                Малфой выглядит... потрясённым, или, по крайней мере, ошеломлённым тем, что произошло. Она, наверное, выглядит так же. Однако Гермиона знает, что это не из-за сожаления. Это чувство похоже на то, как будто ты входишь в тёмную пещеру, ничего не видя, а потом поворачиваешься и сталкиваешься с ослепительным светом. А потом смотришь и смотришь, не отрывая взгляда, не колеблясь, не отводя глаз.                Шок не от того, что случилось, а от того, как это ощущалось. От осознания того, что они могли почувствовать это давно, когда часы ещё не тикали так громко. От понимания, что это скрывалось там всё это время, и всё, что им нужно было сделать, — это сдаться.               О том, что Гермиона видит его, а Малфой видит её.               В его глазах снова появляется тот же вопрос: «Что ты со мной делаешь?»               И её ответ прост: «Я не знаю».               Потому что она действительно не знает, что это значит, с того момента, когда это произошло.                Может быть, это просто эхо пережитого, послевкусие чего-то слишком сильного, пронизывающего её, но ей кажется, будто её сердце вырезали и поместили в его руки, и Гермиона никогда не чувствовала, чтобы оно находилось в большей безопасности. Хотя в её сердце зарождается крошечное ядро сомнения по поводу того, что это может не продлиться дальше. Гермиона старается не думать об этом, прячет эту мысль глубоко в себе, хотя видит, как его лицо меняется, и понимает, что Малфой думает о том же.                Прошел целый месяц, и завтра они возвращаются домой.               Если всё это случилось лишь потому, что момент позволил им быть честными друг с другом, Гермионе всё равно. Ей кажется правильным поделиться этим с ним, дать ему это и получить что-то взамен.               Подходящий конец, если он действительно будет.               — Заклинание, — наконец произносит Малфой. Его голос низкий, и он почесывает горло, когда говорит это.               — Я принимаю зелье, — отвечает Гермиона.               Малфой сразу же напрягается.                Его брови хмурятся, а челюсть сжимается. Гермиона знает почему — есть только одна причина, по которой она могла бы принимать зелье, но она также не понимает, почему Малфой так реагирует. В его глазах происходит изменение, которое Гермиона сразу замечает, но она тоже не понимает его. В этом есть что-то притягательное, почти властное, и от этого у неё перехватывает дыхание.               Гермиона чувствует, как его ноги скользят вдоль её, как он медленно выходит из неё, и ей кажется, что, возможно, он собирается отстраниться. Думает, что, возможно, на этом всё закончилось, и ей пора возвращаться в свою комнату, теперь, когда они оба избавились от этого желания. Гермиона отпускает его плечо, её сердце борется между благодарностью за то, что он ей дал, и мыслью о том, что ей придется отпустить его.                Гермиона отворачивает лицо, пытаясь скрыть слезы, которые вот-вот польются, если она останется здесь ещё на секунду, но Малфой берет её за подбородок и мягко поворачивает к себе.               Она не сопротивляется этому движению. Поднимает подбородок, словно бросая вызов, и готовится к его словам. Встречает его взгляд прямо, не отводя глаз.               Его зрачки стали ещё темнее, а серебро его радужки — острым, почти режущим. Гермиона ждёт и ждёт его холодных слов, привычных для него, но Малфой наклоняется, чтобы поцеловать её, его губы тяжелые и требовательные, и Гермиона тут же отвечает на поцелуй.                Когда она чувствует, как Малфой замирает в ней в ожидании, Гермиона не задумывается и обнимает его шею руками, а ногами снова обхватывает его бедра. Упираясь пятками в его бёдра, толкает вниз, до самого конца.                 Они стонут одновременно, и глаза Малфоя закрываются.                Ритм снова ускоряется, и узел в груди распускается. Малфой кусает её за шею, а она оттягивает его голову назад и целует его так же страстно.                Это становится быстрее, яростнее, чем прежде. Их поцелуи разрушительны, а прикосновения безжалостны.               Его рука скользит к её горлу, прижимая её и склоняя её лицо вверх и в сторону, чтобы он мог целовать и облизывать линию её челюсти. Их стоны становятся громче и безумнее, и каждый выдох, вырывающийся из одного, сразу ловится другим, как если бы воздух между ними принадлежал им обоим.         Между ними неистовое давление и притяжение.                 В этой яростной войне боль множится, рикошетя от сердца к сердцу — изнуряющая, отчаянная, пытающаяся восполнить утраты и удержать то, что может быть снова отнято.               И всё же — сквозь это и под всем этим — в безумии чувствуется осознанное намерение: необходимость увидеть, кто сдастся, кто осмелится положить конец этому проклятому мгновению.         Но когда Малфой наконец падает, теряет опору, растворяется в этом чувстве, Гермиона идёт за ним. Без страха. Вместе с ним, в ослепительном свете, где исчезает всё, кроме них двоих.