Глава 23

      Острая боль в затылке будит Гермиону.         Нахмурив брови, она открывает один глаз и тут же морщится, отворачиваясь от солнца, пробивающегося сквозь белые занавески. Гермионе требуется несколько секунд, чтобы сориентироваться и понять, где она находится и что произошло. Но свет, ослепляющий уставшие глаза, мгновенно возвращает все воспоминания, и глаза распахиваются.         Внезапно Гермиона осознаёт, чья одна рука обнимает её за плечи, притягивая к крепкой груди, а другая — за талию. Чьё тяжёлое, тёплое тело прижато вплотную к её собственному, и чьё ровное, глубокое дыхание колышет пряди её волос. Гермиона ощущает как каждый дюйм её обнажённой кожи соприкасается с кожей Малфоя, и этого потрясения достаточно, чтобы окончательно вывести её из оцепенения.               Она оглядывает комнату, и щёки заливает румянец, когда взгляд цепляется за разбросанную одежду, небрежно раскиданную по углам, и воспоминания о ночи возвращаются, одно за другим, как падающие домино. Гермионе невыносимо жарко, она словно укутана в кокон из его рук, которые крепко удерживают её в объятиях. Она ждёт, что какая-то эмоция одолеет её, заставит осознать всё произошедшее — что-то, что укрепит то, что она чувствует, — но вместо этого её внезапно пронзает осознание: нужно уходить. Гермиона не готова, и, возможно, никогда не будет готова к последствиям того, что переспала с Малфоем. Да и не уверена, что сможет справиться с бурными эмоциями, которые испытает Малфой, когда проснётся и поймёт то же самое.               Гермиона вовсе не собиралась оставаться на ночь.               Не то чтобы от ночи ещё много оставалось, когда они наконец оторвались друг от друга и упали на кровать. На самом деле, Гермиона уже собиралась подняться и уйти сразу, решив избавить себя от любых неловкостей и слов сожаления, когда Малфой почти бессознательно обвил её рукой, притянул от края кровати обратно к себе и заснул. Слишком уставшая и, каким-то образом ощущая себя странно спокойно в его крепких, удобных объятиях, Гермиона сказала себе, что просто полежит две минуты, а потом уйдёт, как, вероятно, и следовало. Проснулась она какое-то время спустя, когда всё тело Малфоя дёрнулось рядом, и из его груди вырвался сдавленный звук, затерявшийся где-то внутри. Снаружи царил приглушённый голубой свет, серые полосы рассвета ложились на пол, а за окном только-только начинался птичий гомон, когда Гермиона приоткрыла глаза и почувствовала, как Малфой цепляется за неё, будто ищет опору.               Она знала, что Малфой спит беспокойно, но не представляла, насколько сильно он был встревожен во сне. Гермиона скорее почувствовала, чем услышала, как его дыхание сбивается, как тело прижимается к её телу, изгибаясь, как вопросительный знак. Его ногти впивались в её кожу, словно Малфой пытался удержаться за неё, прежде чем сорваться с обрыва и упасть в пустоту.               Гермиона не знала, что сказать или сделать. Но с телом, налитым свинцом, и затуманенными сном глазами, она рефлекторно положила руку на его грудь, и прошептала:               — Всё ещё здесь.               Почему-то этого оказалось достаточно — напряжённые мышцы Малфоя расслабились, он выдохнул свободнее и чуть склонил голову ближе к ней.               Теперь Гермиона внимательно прислушивается к его глубокому дыханию, к коротким вдохам и выдохам, к движению его груди у себя за спиной, и понимает, что Малфой крепко спит.               Что-то медленно развязывается у неё в сердце, и на короткое, мимолётное мгновение Гермиона позволяет себе представить этот момент, как нечто постоянное. Что всё это может быть реальным. Что она могла бы просыпаться каждое утро в его объятиях, и это было бы по-настоящему.               Осторожно Гермиона приподнимает одеяло и опускает взгляд на место, где рука Малфоя лежит рядом с её. Его ладонь раскинулась у неё на животе, и тепло его прикосновения оставляет отпечаток на коже. Её взгляд скользит выше по его руке и останавливается на предплечье, лежащем прямо поверх её руки. Чёрные очертания Тёмной метки резко контрастируют на его бледной коже, и всё же ещё более тревожно видеть, как это смотрится рядом с её собственным шрамом. Два шрама, противоположные по сути, но одинаковые во всех отношениях.               Гермиона щурится, рассматривая тонкие, рваные шрамы, пересекающие метку. Грубые, приподнятые линии, будто Малфой снова и снова царапал кожу над меткой ногтями, а раны заживали друг на друге, сливаясь в чёрную, уродливую память о том, что это никогда не исчезнет. Гермиона не успела рассмотреть это прошлой ночью. Теперь же её тянет провести пальцами по его коже, ощутить, каково это было, быть связанным с чем-то настолько тёмным, почувствовать тени его прежней жизни. Но вместо этого она опускает одеяло обратно и закрывает глаза.               Головная боль грозит прорваться сквозь туман в голове, и Гермиона вспоминает, что забыла принять зелья прошлой ночью. Несмотря на протесты всего тела, ей действительно нужно уйти. Хотя бы для того, чтобы дать Малфою возможность поспать спокойно перед дорогой.               Медленно, осторожно, она пытается выскользнуть из-под руки Малфоя, двигаясь бёдрами вперёд, чтобы соскользнуть с кровати.               В то же мгновение рука, лежащая у неё на животе, сжимается крепче. Не даёт ей двинуться.               Гермиона замирает.               Нос Малфоя зарывается глубже в её волосы, скользя по обнажённому плечу.               Гермиона задерживает дыхание и ждёт.               Малфой выдыхает, и его хватка ослабевает. Рука, удерживающая её плечи прижатыми к его груди, безвольно падает на кровать. Пальцы на её талии слегка двигаются, будто неохотно отпуская, но затем Малфой отстраняется, переворачиваясь на другую сторону. Быстро, стараясь не издать ни звука, Гермиона отодвигается от него и соскальзывает с кровати. Холодный воздух обжигает её обнажённую кожу, и она на секунду замирает, впечатывая в память этот образ: Малфой на кровати, одеяло спуталось вокруг его обнажённой талии, а мягкий утренний свет ложится на его волосы. Затем Гермиона отворачивается и, ступая на цыпочках, проходит через комнату, чтобы собрать свою одежду. Спустя минуту она уже скользит через дверь его спальни и выходит в коридор.               В своей комнате Гермиона сразу берётся за дела, которые нужно успеть до отъезда домой, лишь бы не оставаться наедине с суматошными мыслями в голове. Она принимает пропущенные зелья и тут же идёт в душ. Только выйдя из душа, она вздрагивает от громкого стука в дверь спальни.               Гермиона хмурится, уверенная, что ослышалась. Но когда раздаётся второй стук, она хватает ближайшее полотенце, оборачивает его вокруг тела, тихо проходит через комнату и заглядывает в глазок.               Она отступает на шаг.               Потом делает шаг вперёд, и снова смотрит.               Малфой склонил голову, одной рукой опираясь о дверной косяк.         Сердце начинает биться сильнее при виде Малфоя, стоящего перед её дверью. Гермиона действительно не думала, что он придёт за ней. Прикусив внутреннюю сторону губы, она глубоко вдыхает и медленно поворачивает ручку. Едва дверь приоткрывается, и Гермиона уже готова задать вопрос, как Малфой резко поднимает голову и притягивает её к себе за талию. В следующее мгновение его губы прижимаются к её, и, делая шаг вперёд, он затаскивает их обоих в комнату. Дверь захлопывается за спиной, и Малфой разворачивает их так, что её спина оказывается прижатой к дереву.               Поцелуй требовательный, и Гермиона тянется вверх, одной рукой обхватывает его лицо, отвечая ему. Другая рука отчаянно удерживает полотенце. Гермиона запрокидывает голову, когда его губы отрываются от её и рассыпают поцелуи вдоль челюсти. Их дыхание становится тяжёлым и частым, Гермиона проводит ладонью вниз по его щеке, к затылку, и хватается за его волосы, чтобы не потерять равновесие. Его язык проникает в её рот, и Гермиона не может сдержать тихий стон в глубине горла — звук, который, кажется, только воодушевляет его.               Его губы снова покидают её, и Малфой шепчет что-то ей в шею, слова тонут в пьяной дымке его поцелуев.               Гермиона часто моргает, разум совершенно пуст, когда Малфой касается того самого места на шее, и у неё вырывается дрожащий выдох.               — Что? — хрипло выдыхает она.               — Я что-то сделал? — повторяет Малфой.               — Я… — Гермиона качает головой, не понимая. Она пытается немного отстраниться, чтобы сосредоточиться на его словах, но рука Малфоя лишь сильнее притягивает её к себе, в то время как другая скользит вверх по её шее, к лицу. Его пальцы запутываются в её влажных волосах, и он целует её снова, на этот раз нежно. — Нет… что ты имеешь в виду?               — Ты ушла, — шепчет он, отстраняясь ровно настолько, чтобы она почувствовала его дыхание на своих губах. Его большой палец скользит по нежной коже у виска, заставляя её вздрогнуть. — Я проснулся, а тебя не было.               Понимание постепенно проясняет её взгляд, и Гермиона ослабляет пальцы, впившиеся в его волосы.               — О, — мягко произносит она. — Нет, ты ничего не сделал. Я просто хотела принять душ и закончить сборы.               В этот момент взгляд Малфоя опускается на полотенце, за которое она всё ещё цепляется. Гермиона машинально обвивает руки вокруг себя, внезапно ощущая себя обнажённой, несмотря на ткань. Малфой неохотно делает шаг назад. Его губы покраснели после поцелуя, а взгляд блуждает по её телу. Гермиона чувствует, как жар его взгляда проходит по коже, оставляя за собой мурашки. Её настигают воспоминания о прошлой ночи, и по выражению его лица она понимает, что Малфой думает о том же.               Она не думала, что будет стесняться перед Малфоем. Всё это кажется странным, ведь он уже видел её полностью обнажённой и в куда более уязвимом состоянии, чем сейчас, и всё же теперь, когда между ними что-то необратимо изменилось, Гермиона испытывает робость перед ним.               Когда его взгляд поднимается от её тела к глазам, она не отводит взгляда. Наоборот, встречает его взгляд прямо, чувствуя, как внезапная волна уверенности вытесняет неловкость. Кончики его ушей краснеют, и он поворачивается, давая ей возможность переодеться. Гермиона быстро уходит обратно в ванную, где оставила свою одежду.               Оставляя дверь открытой, она говорит, пытаясь хоть немного развеять неловкость:       — Я подумала, что ты, может быть, поспишь подольше. Я ушла, чтобы не беспокоить тебя.               — Я уже много лет не спал так крепко, — отвечает он, голос его звучит отстранённо, пока он передвигается по её комнате.               — О, — произносит Гермиона, поражённая искренностью в его тоне. Она делает паузу, затем подходит к зеркалу и проводит пальцами по кудрям, тщетно пытаясь привести себя в порядок. — Хорошо, тогда всё в порядке. Я рада, что ты выспался. Сон очень важен. Тем более сегодня ты едешь домой, хорошо, что ты смог поспать хоть несколько часов. Лично я нахожу перемещение с помощью портключа ужасно утомительным, а аппарирование — ещё хуже. Сам путь сюда был выматывающим, а мысль о возвращении домой уже заставляет моё тело болеть.               Гермиона морщится от собственной болтовни и строго смотрит на своё отражение в зеркале — велит себе прекратить делать то, что всегда с ней случается, когда дело касается Малфоя.               Он молчит несколько секунд, и Гермиона думает, что он наслаждается её глупостью, когда Малфой вдруг неуверенно спрашивает:               — А ты? Ты хорошо спала?               Гермиона кивает, хотя Малфой этого не видит.               — Да, — отвечает она честно. Впервые за долгое время она заснула без снотворного зелья. — Я тоже давно так не спала.               Она задумчиво прикусывает уголок губ, выходя из ванной:       — Я собиралась поехать вместе с Аминой, но если ты скоро уезжаешь, я могу быстро закончить и, может быть, мы могли бы…               Гермиона осекается на полуслове, заметив, что Малфой стоит у её комода и рассматривает выставленные в ряд флаконы с зельями. Слово срывается прежде, чем она успевает себя остановить:               — Акцио!               Зелья мгновенно вылетают из его руки и оказываются у неё в руках. Малфой замирает, ошеломлённый, потом медленно поворачивается к ней и бросает странный, испытующий взгляд.               — Прости, — Гермиона делает глубокий вздох и сжимает зелья в руках, изо всех сил стараясь не спрятать их за спину. — Это личное.               Малфой пристально смотрит на неё, ожидая объяснений. Когда Гермиона не добавляет ничего, он спокойно спрашивает:               — Ты привезла их из больницы?               — Нет, —коротко отвечает она.               Малфой прислоняется к столу.               — Я никогда раньше их не видел.               Это не вопрос, и именно так поступает Малфой. Потому что, будь она на его месте, Гермиона бы не остановилась и засыпала его вопросами. А Малфой, напротив, даёт ей пространство и возможность объясниться, если она сама захочет. Между ними воцаряется неловкая тишина, пока Гермиона обдумывает всё. На самом деле, в этом нет ничего серьёзного, хотя своим поведением она, возможно, только что сделала из этого проблему. Гермиона живёт с этим уже давно, и, хотя всегда была осторожна в том, с кем делится этой частью своей жизни, вдруг осознаёт, что хочет, чтобы Малфой стал одним из тех, кого она тоже впустит.               Замешательство на его лице сменяется задумчивостью, а затем вовсе исчезает, когда их взгляды пересекаются. Эта пустота в его выражении отзывается внутри неё гулкой пустотой, и Гермиона понимает, что она не хочет снова закрываться от него. Не теперь. Если она действительно хочет большего, то это тоже должно быть его частью.               Она делает глубокий вдох и поднимает одно из зелий, не отрывая взгляда от флаконов в руке.               — Это снотворное зелье, — говорит она и переходит к следующему. — Это зелье для восполнения крови — обычное, но с добавлением ингредиентов, продлевающих его действие. А вот это — для рассасывания тромбов.               Гермиона слышит, как Малфой делает шаг ближе. Чувствует, как его рука тянется и обхватывает флакон с зельем, что она только что показала. Он берёт его и переворачивает, разглядывая список ингредиентов.               Когда он говорит, его голос безэмоционален, но чувствуется, как слова застревают у него на языке, прежде чем всё же вырываются наружу:       — Ты больна.               Гермиона морщится от этих слов, оставляющих во рту неприятное, горькое послевкусие. Она терпеть не может, когда её так называют, будто этот ярлык полностью определяет, кто она есть. Как будто она пребывает в каком-то постоянном состоянии небытия, без надежды когда-либо вернуться к самой себе, навсегда оставаясь инвалидом.               Но резкость в тоне Малфоя заставляет её поднять на него взгляд. Гермиона чувствует, как в нём бурлит сдерживаемая волна эмоций, пока он пытается осознать, что всё это значит для неё и для него самого.               — Я… меня поразило неизвестным проклятием во время финальной битвы.               Малфой резко поднимает голову.               — Сначала я даже ничего не почувствовала, я даже не знала, что меня задело, до следующей ночи. После окончания войны всё происходило как в лихорадочном бреду, поэтому я не обращала внимания на то, что происходит с моим телом, на раны, что успела получить. Гарри тогда нуждался во мне, и, хотя я понимала, что где-то в перерыве между всем этим меня задело, у меня просто не было возможности показаться целителю ещё несколько дней. Больница Святого Мунго была переполнена, а мы всё ещё помогали пострадавшим в Хогвартсе, так что я решила, что это может подождать.               Гермиона глубоко вдыхает. Она не говорила об этом много лет, и теперь чувствует, будто тяжёлое, раскалённое железо давит ей на грудь, пока она вспоминает.               — Всё началось со слабости. Я не могла подняться с кровати, ноги подкашивались, голова кружилась. Я думала, это просто истощение после всего пережитого и не придавала значения. А потом поднялась температура, и я никак не могла понять, в чём дело, ведь на теле не было ни следа от проклятия — никаких ран, переломов или кровотечений, ничего, что могло бы указать на источник. Поэтому я просто отмахивалась от этого, не особо беспокоясь, потому что не было никаких явных признаков, что со мной что-то не так.               Тяжёлый взгляд Малфоя заставляет её снова опустить глаза.               — Однажды ночью я потеряла сознание на площади Гриммо. Там никого не было, и я не помню, где тогда были остальные. Позже я очнулась уже в Хогвартсе — рядом со мной были Макгонагалл и мадам Помфри. К счастью, в лазарете как раз освободилась койка, и меня оставили там. Сначала мы не знали, что именно это было, но в конце концов меня перевели к целителю в больницу Святого Мунго, и через некоторое время мы пришли к выводу, что это, скорее всего, одно из новых проклятий, созданных Волдемортом. Не было никаких записей или исследований, что помогло бы понять, как его нейтрализовать или хотя бы как оно действует. Но, по нашим предположениям, оно вызывает истощение кровяных клеток. Меняет их форму или снижает способность связывать кислород.               Гермиона показывает ему четвёртый флакон.               — Это зелье не даёт проклятию распространяться на органы и изменять другие клетки организма.               — Кто это был?               Гермиона бросает на него взгляд. Его лицо напряжено, челюсть сжата.               — Что?               — Кто наложил проклятие?               — Это не имеет значения…               — Для меня имеет.               — Драко…               — Скажи мне.               Гермиона моргает, ошеломлённая яростью в его голосе.               — Я не знаю. Это мог быть кто угодно. В какой-то момент меня задели Долохов и Сивый, я помню это… — Гермиона тянется, когда видит, как его глаза сужаются до опасных щёлочек. — Они мертвы, Драко. Оба погибли в ту ночь. Уже не важно, кто именно мог проклясть меня.               — Какое у этого лекарство?               — Лекарства нет. По крайней мере, пока нет.               — Лекарства нет, — спокойно повторяет Малфой. Он делает шаг назад, будто ему нужно создать между ними расстояние, — между собой и тем, что она только что сказала.               — Это хроническое, — объясняет Гермиона спокойно. — Мы пытались найти лекарство, но в итоге мой целитель и я решили, что лучше всего использовать разные зелья, чтобы держать симптомы под контролем. Меня устраивает этот план лечения…               — Тебя устраивает принимать зелья всю жизнь?               Гермиона проводит рукой по лицу.               — Я делаю это уже семь лет, Драко. Пока что всё работает, и я не вижу причины что-то менять.               Внезапно Гермиону накрывает усталость. Хочется спрятаться внутрь себя, уйти от этого разговора, который тянет за собой всю тяжесть прожитого. Эта старая и избитая тема — безымянная болезнь, что стала частью её жизни на долгие годы. Гермиона уже прошла через злость, страх, отчаяние. Уже пережила весь тот вихрь эмоций, с которым теперь пытается бороться Малфой.               Ей пришлось оставить преподавание в Хогвартсе, когда ситуация ухудшилась. Пришлось уйти от Джона на два года, просто чтобы остаться одной, понять, чего она хочет от жизни, как ей дальше жить с этой проблемой, о которой ей теперь приходилось беспокоится. Ей нужно было пространство, и за то время Гермиона пришла к выводу, что все эмоции, которые она испытывает по этому поводу, никуда её не приведут. Нужно просто принять всё как есть. В итоге она вышла из этого оцепеневшей, потому что единственное, чего она всегда хотела, это двигаться дальше. Прочь от войны, от воспоминаний, от того, что она сделала. Гермиона просто хотела оставить всё позади и жить той жизнью, которая у неё осталась.               — Почему ты не сказала об этом раньше?               Гермиона устало выдыхает:               — Это правда не так уж важно.               — Тогда почему, — Малфой делает шаг вперёд, — ты ничего не сказала?               — Я не собираюсь рассказывать кому попало об этой единственной вещи в своей жизни, — резко отвечает Гермиона.               Малфой смотрит на неё, и Гермиона видит, как он подбирает слова, стараясь не зацикливаться на том, что он «кто попало».               — Кому ты рассказала?               — Моим друзьям, — отвечает она и отводит взгляд. — И Джону.               Но Джон отреагировал не так, как Малфой сейчас. На самом деле, Джон почти никак не отреагировал. Она рассказала ему о зельях, когда он случайно наткнулся на них однажды ночью, и единственное, что он тогда спросил, было: «Но всё ведь нормально, да?». Когда Гермиона заверила его, что да, с ней всё нормально, разговор на этом закончился. Тогда Гермиона даже почувствовала благодарность за отсутствие вопросов, особенно после того, через что ей пришлось пройти, рассказывая всё друзьям, она была вымотана и не хотела снова через это проходить.               Гарри она рассказала почти через год после своего первого визита к мадам Помфри, а Рону — ещё позже.               Сначала она не хотела об этом никому рассказывать. Она знала, что сможет справиться сама. Как и со всем остальным в своей жизни, она могла сделать это самостоятельно. Это просто не было тем, что нужно обсуждать, растаскивая по кусочкам под видом заботы о её благополучии. Всё, что она делала, было конфиденциальным между ней, Макгонагалл и Помфри, и потому она не хотела вовлекать в это других. Она и без того чувствовала себя уязвимой. Рон и Джинни всё ещё скорбели, Гарри казался потрясённым последствиями войны. Каждый из них боролся с собственными демонами, и Гермиона решила, что говорить им об этом — лишнее. Что это будет эгоистично с её стороны навязывать своим друзьям ещё один повод для беспокойства, зная, что они всё равно ничем не смогут ей помочь.               Именно Макгонагалл настояла на том, что Гермиона должна рассказать кому-то, если хочет продолжить обучение на восьмом курсе в Хогвартсе. Гарри и Рон не вернулись, с Джинни она виделась реже, чем хотелось бы; фактически она была одна на своём курсе, и Макгонагалл прекрасно понимала, как тяжело ей приходится. Дни Гермионы проходили между учёбой и ежедневными осмотрами у мадам Помфри, и хоть ей было одиноко, она предпочитала справляться в одиночку.               В конце концов в больнице Святого Мунго ей подобрали комплекс зелий, которые помогали контролировать самые тяжёлые симптомы и стабилизировать состояние настолько, чтобы Гермиона смогла сдать выпускные экзамены.               Когда стало ясно, что болезнь не прогрессирует, Гермиона решила, что теперь безопасно рассказать друзьям. Как и ожидалось, они были в ярости из-за того, что она так долго молчала. Но вскоре поток их вопросов и опасений стал стихать, когда они поняли, что Гермиона действительно хочет пройти через это сама, и что помочь ей они не могут, если она сама об этом не попросит. Возможно, она и правда преуменьшила серьёзность проклятия и его симптомов, но теперь могла признаться самой себе, что убедить их в том, что с ней всё в порядке, оказалось куда проще, чем она ожидала.               Малфой медленно кивает, взгляд его уходит куда-то вдаль, и Гермиона понимает, что, странным образом, он не собирается просто отпустить эту тему теперь, когда всё узнал.               — Ладно, — говорит он, погрузившись в раздумья. — Ладно. У меня есть личный целитель, мы переведём тебя к нему. Я доверяю его мнению и опыту…               — Подожди… зачем?               Малфой оборачивается к ней, его лицо уже полно твёрдой решимости:               — Должно быть лекарство. Не может быть, чтобы для тебя на этом всё закончилось. Как только мы вернёмся, я свяжусь с несколькими исследователями, которых лично знаю за пределами «Святого Мунго», и организую команду, частную лабораторию…               Гермиона едва поспевает за его словами, за их темпом, за тем, что он предлагает. Она понимает, что Малфой действительно серьёзен, и что этот разговор внезапно перешёл на совершенно другой уровень. Что ещё более важно, она не знает, как принять всё это, потому что никто прежде не проявлял такого упорного желания помочь, не заботился настолько, чтобы настаивать. Это новая, пугающе непривычная для неё территория, и первая реакция — отвергнуть это.         — Драко, нет. Я не хочу этого. Я уже проходила через кучу исследований. Это не повторится.               — Почему тебя это устраивает? — спрашивает Малфой, с недоумением глядя на неё. — Как ты можешь не хотеть большего?               — Я хочу большего, — отвечает Гермиона осторожно, подавляя раздражение, вызванное его намёком. — Но с этим ничего нельзя поделать. Для меня это всё.               Грудь Гермионы сжимается, пока она всматривается в его лицо. Она не может понять, почему он так настойчив, но ещё хуже то, как он на неё смотрит. Он никогда не смотрел на неё так раньше.               И это разбивает ей сердце, потому что, возможно, это жалость. А жалости Гермиона не вынесет.         Ни от друзей, ни от мира, и уж точно не от Малфоя. Она хочет, чтобы он смотрел на неё с чем-то иным — с тем, что объяснит его чувства к ней, что она для него значит. Но не с жалостью. Жалость — это уродливая форма убеждения, что она этого не заслужила, что всё могло бы сложиться иначе, но, конечно, нет, ведь это Гермиона Грейнджер. Мысль о том, что кто-то может считать, будто такое могло произойти только с ней, вызывает в ней отвращение. Будто проклятие — это уникальная особенность, с которой только Гермиона могла бы как-то справиться.         — Я уже всё это проходила, — говорит она, пытаясь выровнять голос, чтобы тот не дрожал. — Именно поэтому я не рассказываю об этом людям, потому что первая реакция всегда чрезмерна. Но разве ты не понимаешь, что я уже прошла через всё это? Что я вполне способна справиться с этим сама? Мне не нужно… не нужно твоей жалости, твоего беспокойства.         — Это не жалость, — перебивает Малфой, строго глядя на неё. — Я никогда не жалел тебя, Грейнджер, и не собираюсь начинать сейчас. Я просто не понимаю, почему ты смирилась с каким-то неадекватным выводом, который тебе дали…               — Потому что я пытаюсь жить своей жизнью! — вспыхивает Гермиона, не в силах сдержать раздражения. Её сбивает с толку, как за какие-то минуты всё успело так измениться, и почему именно это он хочет обсуждать с ней сейчас. — Я пытаюсь двигаться дальше. Я приехала сюда, потому что хотела чего-то большего, и не хочу, чтобы меня снова сдерживали вещи, которые я не могу контролировать. Я не могу больше позволить этому определять, кто я есть. И мне потребовалось много времени, чтобы принять это, чтобы научиться с этим жить — так же, как я живу со всем остальным, что оставила после себя война. Это часть меня, которую я не могу изменить.         Малфой проводит рукой по волосам.               — Ты должна была сказать мне раньше. Я бы уже связался с нужными людьми, всё подготовил, чтобы мы могли приступить к делу, как только вернёмся. Почему ты ничего не сказала об этом?               — А тебе было бы не всё равно до всего этого? — бросает она, резко взмахнув рукой между ними, не до конца понимая, что именно этим жестом хочет показать. — Имело бы это хоть какое-то значение для тебя две недели назад? Три дня назад? Вчера утром?               — Тогда скажи мне сейчас, — настаивает Малфой. — Я слушаю тебя, Грейнджер. Скажи мне, чтобы я мог попытаться исправить…               — Здесь нечего исправлять! — резко обрывает она. — Я не слабая и не сломленная. Я не нуждаюсь в том, чтобы ты собирал меня по кускам, раз уж нашёл способ в меня проникнуть.         Каждая клетка её тела горит, мышцы натянуты, как струны, внутри всё вибрирует от сдержанного напряжения. Ей хочется разорвать эту кожу, чтобы избавиться от беспокойства, от тяжести, знакомой до боли. Гермиона словно возвращается в прошлое — в те дни, когда впервые узнала о проклятии, и чувствует, как балансирует на грани между раздражением и жестокостью, потому что слишком отчаянно хочет, чтобы всё это закончилось. Она не может позволить себе снова надеяться. Не теперь. Не после всего.         — Я не думаю, что ты слабая…               — А ты не думаешь, что я уже всё перепробовала? Что я была полностью раздавлена, когда узнала о проклятии, и сделала всё возможное, чтобы выжить?               — Я думаю, ты сдалась раньше, чем другие, потому что считаешь, что твоя жизнь не имеет никакой ценности, — просто отвечает Малфой.               — И что это должно значить? — спрашивает Гермиона сквозь стиснутые зубы.               Малфой пожимает плечами, но его взгляд остается прикованным к ней, как будто он вызывает ее опровергнуть его утверждение.               — Я думаю, тебе нравится страдать от всего, что на тебя обрушивается, из-за какого-то извращённого убеждения, что ты всё это заслуживаешь.               Иррациональный гнев бурлит в её груди.               — Полагаю, теперь, после того как мы переспали, ты, видимо, считаешь, что знаешь меня лучше, чем я сама. Как же типично для тебя — быть высокомерным даже в этом вопросе.               Малфой молчит. И то, что он даже не считает нужным оправдываться, только сильнее раздражает её.         — Полагаю, ты также чувствуешь необходимость искупить своё чувство вины, пытаясь вылечить девушку, надо которой ты раньше издевался.               — Грейнджер, — произносит он тихо, с предупреждением в голосе. — Не надо.               Гермиона поднимает подбородок, чувствуя безрассудную решимость без какой-либо причины, кроме необходимости защитить себя.               — Это ничего не меняет, Драко. Я не хочу говорить об этом и не собираюсь принимать любую милостыню, которую ты, возможно, считаешь нужным мне предложить только потому, что решил трахнуть меня.               — Ты правда думаешь, что всё дело именно в этом? — спрашивает Малфой, наклоняя голову, чтобы встретить её взгляд прямо. Его глаза темнеют, в голосе гремит тихая буря, и от этого у Гермионы мгновенно напрягается всё тело. — Ты действительно думаешь, что всё это только потому, что я трахнул тебя, и ничего больше? Что ничего больше нет?         — Я не знаю, — тихо отвечает Гермиона, хотя прекрасно знает, что это неправда. Знает, что всё, о чём он говорит, именно то, чего она хочет. — Я ничего не знаю о тебе. Не знаю, чего ты хочешь от меня.               Она видит, как мышцы на его челюсти напрягаются, как злость вспыхивает в серебре его глаз. Почти чувствует, как он считает про себя секунды, стараясь удержаться, проводя языком по передним зубам.               — Чем это отличается от всего остального, что ты мне рассказывала?               Гермиона понимает, что ничем. Разница лишь в том, что его реакция сейчас сильнее, чем когда-либо прежде. Более открытая, почти не скрывающая тревоги. И это пугает её. Она ощущает себя разобранной на части, будто в ней есть нечто глубоко неправильное, что оправдывает такую бурю эмоций с его стороны. Будто всё это время она лишь притворялась, что держит всё под контролем, а теперь, когда кто-то, в частности Малфой, предлагает помощь, Гермиона просто не знает, как её принять. Потому что ещё никогда не чувствовала себя настолько разбитой.         — Тебе не нужно обо мне беспокоиться, — произносит она спустя несколько секунд, стараясь, чтобы голос прозвучал твёрдо, и это положило конец дискуссии. — Я не умираю, Драко.         Он вздрагивает.               Малфой действительно вздрагивает.               Его тело резко отшатывается, будто Гермиона только что ударила его, и она видит, как выражение его лица буквально рушится на глазах. Трещины проступают в линии губ, во взгляде, по краю челюсти, и он распадается на части, одну за другой. И впервые он даже не пытается этого скрыть. Позволяет её словам ударить по себе, разрушить маску, обнажаясь перед Гермионой полностью.         Гермиона замирает, ошеломленная его реакцией. Страшно видеть, как сильно его задело то, что касается её, и она пытается понять, что это значит. Она хочет сказать ему: «Ты что, не видишь? Вот почему я не могу об этом говорить. Вот что я делаю».         Потому что где-то за последние несколько минут Гермиона потеряла контроль над всей ситуацией, сказав не то, что нужно, и теперь отчаянно хочет вернуть время назад. Вернуться к тому моменту, когда просто открыла дверь.         Но затем, с той же эффективностью Малфой приходит в себя. И это похоже на то, как треснувшая статуя снова срастается обратно, потому что теперь он становится прежним. Холодным. И это зрелище разбивает Гермиону изнутри. Всё беспокойство сменяется отчаянием — отчаянием вернуть то, что только что исчезло, достучаться до него, удержать его, потому что она видит, как он уходит в себя, прячась в оболочку, где она уже не сможет достать.               Сдержанными движениями Малфой аккуратно ставит флакон, всё ещё зажатый в руке, на ближайшую полку.               — Мне пора, — произносит он наконец. Его пальцы отпускают пузырёк и сжимаются в кулак у бедра. Взгляд опускается на пол, и время будто замирает, пока он ждёт, что она его остановит, скажет хоть что-то, что заставит остаться.               Гермиона приоткрывает рот, но в голове пусто, и она закрывает рот только чтобы снова открыть его, но протест застревает в горле. Когда она ничего не говорит, Малфой отворачивается и направляется к двери.         Гермиона рефлекторно делает шаг к нему.               — Драко, — произносит она, и его имя звучит как мольба.               Он замирает, дверь уже приоткрыта. Ждёт, но не оборачивается.               «Останься», — хочет она сказать.               «Мне жаль», — хочет она сказать ему. — «Я была так долго одинока в этом, что больше не знаю, как делить это с кем-то другим».          Но вместо этого из неё вырываются совсем другие слова — быстрые, глупые, трусливые, и такие далёкие от того, что она действительно чувствует:               — Ты расскажешь кому-нибудь?         Она знает ответ на этот вопрос в ту же секунду, как только его произносит. Его спина напрягается, костяшки пальцев белеют от силы, с которой он сжимает дверную ручку, и между ними воцаряется мучительная тишина.          И в тот же миг до неё доходит, что её вопрос мог значить всё что угодно — и про проклятие, и про то, что случилось между ними прошлой ночью. Но забрать слова обратно уже невозможно. Да и не нужно, потому что она точно знает, что Малфой никогда не скажет ни слова ни о том, ни о другом.         Он опускает голову. Потом медленно поворачивается к ней. Его взгляд лишён всяких эмоций.               — Никто не должен знать, верно, Грейнджер?               Воздух вырывается из её лёгких. Её собственные слова, брошенные когда-то, теперь как удар в живот.           Когда Малфой уходит, дверь за ним закрывается с отчетливым щелчком, и наступает оглушительная тишина.         

***

      Они едва успевают прибыть в лондонский отель, как Гермиона вырывается из-под руки Амины и начинает лихорадочно оглядываться в поисках Малфоя. Он должен был отправиться позже, задержавшись из-за каких-то проблем с портключами, и как раз перед тем, как Гермиона ушла с Аминой. Значит, сейчас он должен быть здесь, в отеле, чтобы забрать свой багаж. Гермиона оглядывается в поисках знакомых белых волос.               Они не могут расстаться вот так, думает Гермиона в отчаянии. Она наговорила несколько достойных сожаления вещей, и теперь единственное, что она знает точно — она не позволит ему уйти после этого разговора. Её глупая привычка разрушать всё хорошее, что случается в жизни, не должна всё испортить.         — Гермиона, твой багаж…               Гермиона хватает Амину за руку:               — Ты где-нибудь видишь Драко?               Амина хмурится, поражённая той открытой тревогой, что читается на лице Гермионы.               — Нет… Возможно, он только прибыл, но…               — Мне нужно его найти, — бормочет Гермиона, рассеянно оглядываясь. Она поворачивается и начинает пробираться сквозь людской поток, выискивая Малфоя.               — Гермиона, подожди, у меня для тебя сюрприз! — кричит ей вслед Амина, но Гермиона уходит всё дальше, а тревога сжимает ей сердце, поскольку толпа сгущается. Отель служит перевалочным пунктом для ведьм и волшебников, и вечером здесь всегда царит суета. Она несколько минут ищет его по всему холлу, но в конце концов приходит к выводу, что его здесь нет, и направляется к выходу.         Гермиона распахивает дверь отеля и выходит наружу. Солнце уже село, оставив за собой лёгкие завихрения синеватого света на темнеющем небе. Воздух для мая выдался неожиданно холодным, и внезапная резкость лондонского пейзажа на мгновение останавливает её, оставляя чувство ошеломления. Прижав ладонь ко лбу, Гермиона делает несколько глубоких вдохов, чувствуя, как усталость от дневного путешествия нарастает в её теле, а глаза мечутся по лицам, которых она не узнаёт.               Гермиона уже почти сдаётся, готовая повернуть обратно и искать внутри, когда наконец замечает его у подножия лестницы, проталкивающимся сквозь толпу и держа в руке свой чемодан. Малфой удаляется от неё, и она с облегчением вскрикивает, а затем бежит вниз по ступенькам отеля. Гермиона зовёт его по имени, но её голос заглушает шум, поэтому она ускоряется, проталкиваясь вперёд, следом за ним, пока они не оказываются у обочины, где людей меньше. Она успевает схватить его за руку, прежде чем он успевает пересечь границы аппарации и исчезнуть.               Всё происходит мгновенно: его пальцы резко перехватывают её запястье, выворачивая руку, и Гермиону рывком тянет к его телу.               Она ахает от внезапного движения и поднимает на него глаза, ошеломлённая. Жестокое, настороженное выражение на его лице мгновенно сменяется замешательством, которое вскоре сменяется узнаванием. Через секунду чемодан в его другой руке с глухим ударом падает на землю, забытый. Его хватка ослабевает, и он разворачивает их сцепленные руки так, чтобы больше не причинять ей боль. Он не отпускает, и Гермиона сама переплетает пальцы с его, сжимая их крепче.         — Что ты делаешь? — выдыхает Малфой. Под его глазами тени, усталость тянет вниз уголки губ. Взгляд мечется по её лицу, будто он не может на чём-то остановиться, глотая каждый миг, как доказательство, что она действительно перед ним.               — Я искала тебя, — произносит Гермиона, сглатывая новую волну нервозности. — Ты собирался просто уйти, ничего не сказав?         Его лицо становится закрытым, а в глазах появляется усталость.       — Я не думал, что есть что-то ещё, что можно сказать.               Гермиона качает головой.               — Это не может закончиться вот так.         Малфой хмурится, но ничего не говорит. Всё ещё смотрит на неё с тем же недоверием, как будто не может понять, к чему она ведёт, или не уверен, действительно ли Гермиона стоит перед ним. И в этот момент Гермиона понимает, что, возможно, он тоже думал, что больше никогда её не увидит, и что их разговор в Марокко был последним.               Гермиона заранее продумала всё, что хотела ему сказать, но теперь, когда он смотрит на неё так, все слова испаряются из головы. Её тянет отвести взгляд, спрятаться от его пристального взгляда, чтобы собраться с мыслями, но вместо этого она заставляет себя глубоко вдохнуть.               — Мне нужно с тобой поговорить.               — Я слушаю, Грейнджер, — тихо говорит Малфой.         — Я хочу, чтобы ты знал, хорошо? Хочу, чтобы ты знал всё. Но мне трудно об этом говорить, потому что я никогда раньше этого не делала…               Гермиона запинается, на секунду отводит взгляд от Малфоя и смотрит поверх его плеча. Ей кажется, что она услышала своё имя — мелькнула знакомая вспышка рыжего у входа в отель. Но ничего больше не видно, и она вновь возвращает взгляд к Малфою. Он хмурится ещё сильнее, в его глазах читается настороженность, он будто пытается понять, почему она колеблется.               — Я пытаюсь сказать… — Гермиона прочищает горло. — Я хочу рассказать тебе об этом, то есть я хочу, чтобы ты был тем человеком, кто знает меня по-настоящему, но…               Как будто невидимая сила тянет её взгляд обратно к отелю, Гермиона замечает смазанную фигуру, машущую рукой, и она слышит, как её имя звучит снова, чуть громче.               Гермиона замирает. Холод мгновенно разливается по венам, пробирается к лёгким, к сердцу, парализуя её на месте.               — Грейнджер, — говорит Малфой, и в его голосе слышится замешательство, смешанное с тревогой. Он тянет её за руку, мягко, будто пытается вернуть её обратно к себе, пытаясь привлечь внимание.         Гермиона моргает ещё раз, и видит их.               Джинни, машущую руками, стараясь привлечь её внимание, и Рона, стоящего чуть позади, у самого входа, в стороне от толпы.               Сердце колотится в груди, и Гермиона энергично качает головой, будто пытается отогнать видение.               Что они здесь делают?               В ушах звенит, мир вокруг будто замирает. Шум, движение толпы, всё вокруг вдруг расплывается и останавливается в одном неподвижном мгновении. Гермиона не может поверить в то, что видит, и это так неожиданно, — видеть их, своих друзей, после столь долгого времени, — что она машинально выпускает руку Малфоя.       Малфой сразу опускает взгляд к теперь уже пустой руке, к месту, где секунду назад их пальцы были переплетены. Гермиона хочет что-то сказать, объяснить, но грудь сдавлена, воздуха не хватает, будто лёгкие перестали работать.               И вдруг ноги сами начинают двигаться. Гермиона идёт через толпу в сторону Джинни и Рона, прочь от Малфоя.         Толпа словно расступается перед ней, и вот Гермиона каким-то образом поднимается по лестнице.               Джинни визжит от радости и обнимает Гермиону, не давая ей даже сказать ни слова.               — Сюрприз! — кричит она и целует Гермиону в щёку.          Руки Гермионы остаются безвольно опущенными вдоль тела, и она переводит взгляд на Рона. Тот выглядит до невозможности неловко, стоит чуть поодаль, и она сразу понимает, что Джинни, должно быть, заставила его прийти. Порт заполнен иностранными туристами, так что в такой суете и темноте их вряд ли кто-то узнал бы, и всё же выражение лица Рона ясно говорит, что он бы предпочёл быть где угодно, только не здесь.               — Что вы здесь делаете? — спрашивает Гермиона, ошеломлённая происходящим, пока Джинни отпускает её. Рон натянуто улыбается и быстро притягивает её к себе.               — С возвращением, Гермиона, — бормочет он ей в ухо и отпускает прежде, чем она успевает ответить на объятие.               — Твоя подруга Амина написала нам пару дней назад, — радостно объясняет Джинни, лицо её буквально светится. — Она сказала, что с тобой случился какой-то инцидент, что ты себя неважно чувствуешь, поэтому было бы неплохо, если бы некоторые из твоих друзей встретили тебя по возвращении домой.         У меня для тебя сюрприз.         Они здесь из-за Амины. Конечно, Амина хотела бы сделать для неё что-то милое. Это хорошая идея и повод для радости. Кто бы не обрадовался, вернувшись домой и увидев друзей, встречающих его?         И Гермиона рада их видеть.               Правда ведь?               — О, — произносит Гермиона безучастно.               — Ты выглядишь так, будто в шоке, — говорит Рон, внимательно глядя на неё.               — Я просто не ожидала никого из вас увидеть, — отвечает она. Каждое слово даётся с трудом, будто искажается, теряя смысл, едва слетает с языка. Ей кажется, что она вышла из собственного тела и теперь наблюдает со стороны, как всё разворачивается без её участия, как чужая сцена, где она играет роль, которую не помнит, как получила.               — Ты не рада нас видеть? — восклицает Джинни. — Хотя мы всё ещё сердимся, что ты уехала так надолго и не сказала, куда именно, всё прощено, Гермиона! Теперь, когда ты вернулась, мы будем праздновать!               — Я… что? Праздновать?               — Гарри на работе, он не смог прийти, — объясняет Джинни, беря Гермиону под руку. — Но ты скоро его увидишь, как только мы вернёмся. У нас вечеринка…               При этих словах к горлу подступает тошнота.               — Вечеринка?               — Небольшая, — спешит заверить Джинни, заметив выражение её лица. — Только наши друзья в пабе у Рона. Просто чтобы поприветствовать тебя, ничего особенного. Это вообще-то должен был быть сюрприз, но, думаю, с тебя на сегодня и так достаточно сюрпризов.         — Кстати, о пабе, мне пора возвращаться, — бурчит Рон, потирая челюсть.               Джинни бросает на него сердитый взгляд.       — Ты можешь подождать ещё немного, Рональд.               Рон хмурится.               — Ты же говорила, только пока мы не увидим её…               — Паб Рона? — похоже, Гермиона способна только повторять слова.               — Я не могу оставить Симуса одного с открытым баром, — бормочет Рон. — Он разорит меня за вечер.               — Я не знаю, смогу ли я, — выдавливает Гермиона, пульс учащается. — Я очень устала, Джинни. Я не могу…               — Я знаю, Гермиона. Не переживай, это займёт всего несколько часов, а потом ты сможешь пойти домой…               — Джинни, ты не понимаешь…               — С кем ты разговаривала? — перебивает Рон, прищуриваясь и бросая взгляд в сторону толпы. — Я готов поклясться, что это был Малфой.               Гермиона физически ощущает, как кровь отливает от лица. Голова кружится, дыхание сбивается, будто кто-то вытащил воздух из груди, и она никак не может вдохнуть обратно.         Малфой.       О, боже… Малфой.       — Малфой? Почему Малфой вообще должен быть здесь? — спрашивает Джинни, морща нос. Она тянет Гермиону за руку, когда та начинает отстраняться. — Гермиона, послушай… где твой чемодан? Давай заберём его и поедем…       Но Гермиона не слышит ни слова. Она не может ни о чём думать, кроме его имени, пульсирующем эхо в её голове:       Малфой. Малфой. Малфой.       Она резко оборачивается, сердце подпрыгивает к горлу, взгляд отчаянно ищет его.       Сердце сжимается, когда Гермиона понимает, что Малфой ушел, исчезнув в темноте. 

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ