Глава 25

      Магическая Британия       — Ты должна дышать, Гермиона.       Над зеркалом мерцает флуоресцентная красная лампочка, а в ушах стоит навязчивый гул.       Сквозь щели в двери просачивается смех, отражаясь от пола и стен всё громче и настойчивее.       У женщины в зеркале мертвенно-бледная кожа и впалые глаза. Она расплывается, пока становится уже невозможно различить её черты, пока она не становится неузнаваемой, пока не превращается в пятно на стекле, пока не теряет своё имя и теперь никому не принадлежит.       Одна рука прижата к груди, другая сжимает живот, впиваясь ногтями в кожу. Её лёгкие высохли, словно мёртвая роза, слишком долго пролежавшая на солнце, а рёбра рассыпались на крошечные осколки, как разбитая тарелка. В комнате нет воздуха, нет кислорода, и если она не вдохнёт, то наверняка умрёт.       — Давай же… дыши.       Хриплый голос, половина слов умирает в горле, а остальные — на языке.               Земля дрожит, и стены вот-вот обрушатся от силы землетрясения, но потом Гермиона хватается за раковину и понимает, что это дрожит она сама. Её зубы стучат с такой яростью, что челюсть ноет от этого движения. Ей кажется, что они все сейчас выпадут. Один за другим зубы отделятся от её рта, как рассыпавшиеся шарики, упадут в раковину и скатятся в сток.               Гермиона опускает голову, задыхаясь, и пытается просто дышать.               Она умрёт, если не будет дышать.               Она умрёт, если…               — Что там так долго? — удары кулаками в дверь. — Мне нужно в туалет!               Гермиона резко открывает кран и поворачивает ручку, пока вода не становится ледяной. Она подставляет ладони под струю и замирает, на мгновение забыв, что должна делать дальше.               Что она вообще здесь делает?               Ещё один удар, и Гермиона вздрагивает, плечом ударяясь о стену.               — Найди себе другое место, ладно? Это тебе не чёртов отель!               Гермиона резко вдыхает, и грудь обжигает, когда лёгкие наконец втягивают воздух.               Быстро прополоскав рот, она хлопает мокрыми руками по щекам и лбу.               И снова поднимает взгляд к зеркалу.              Кудри достались ей от матери. Карие глаза — от отца. Веснушки — от месяца, проведённого под солнцем.               Женщина в отражении — это она.               «Это я», — говорит она себе.               Гермиона отступает на шаг и поворачивается, больше не задерживаясь на своём отражении. Она распахивает дверь.               — Мерлин, наконец-то! — ведьма резко бросает, сердито глядя на Гермиону. — Что ты там вообще... О, Гермиона, это ты.               — Прости, — бормочет Гермиона и опускает голову, проскальзывая из уборной в коридор. Шум пробивается в полумрак — музыка, которую Гермиона не узнаёт, гремит, отражаясь от стен. Гермиона сжимает переносицу, пытаясь унять нарастающее давление за глазами. На мгновение она спотыкается и хватается за стену, чтобы не упасть.               Она не может этого сделать — не может здесь быть. Ей нужно уйти. Ей не следовало приходить.               — Гермиона, вот ты где.               Гермиона поднимает глаза и видит Луну, стоящую в конце коридора. На ней шарф и перчатки в красно-жёлтый горошек, доходящие до локтей. В берет вплетены голубые гортензии, а из её небольшой сумки через плечо свисают маленькие карманные часы.               Луна мягко улыбается.       — Я тебя искала.               Гермиона выпрямляется, сжимает руки в кулаки, чтобы прекратить дрожь, и подходит ближе.       — Прости, Луна, я была в уборной.               Улыбка Луны сменяется недоумённой гримасой, глаза чуть прищуриваются, поднимаясь к пространству над головой Гермионы.               Гермиона следует за её взглядом и неуверенно спрашивает:       — Что такое, Луна?               — За тобой повсюду следуют Летающие Пэтси. О! Один только что пролетел прямо над твоими волосами!               Гермиона невольно касается своих волос и смотрит на пустой потолок над собой.       — Летающие Пэтси?               Луна сочувственно кивает.               — Они сопровождают путешественников, чтобы составить им компанию в дороге, чтобы они никогда не чувствовали себя по-настоящему одинокими. — Луна наклоняет голову. — Ты одинока, Гермиона?               Гермиона улыбается. Её пересохшие губы трескаются от вынужденного движения.       — Представляешь, я видела мигрирующих взрывопотамов!               — Должно быть, это было захватывающе, Гермиона! — улыбка Луны становится шире. — В следующий раз, надеюсь, тебе удастся увидеть, как самец взрывопотама ухаживает за самкой. Обычно это происходит после миграции, так что ты, вероятно, пропустила, но это по-настоящему восхитительный и страстный танец.               — Так приятно снова тебя видеть, Луна, — говорит Гермиона.               Рядом с Луной появляется Джинни, обнимает её за плечи. Она передаёт в руки Луны большую кружку и целует её в висок.       — Карамельно-яблочное сливочное пиво для тебя, любовь моя. — Она поворачивается к Гермионе. — Вижу, ты всё-таки выбралась из своего укрытия на вечер.               — Где мой багаж? — спрашивает Гермиона, почесывая руку. Рефлекторно её взгляд скользит по пабу, ни на чём не задерживаясь.               — Уже у тебя дома. Ты что, уходишь? — Джинни надувает губы. — Прошло меньше часа.               Гермиона качает головой.       — Мне ещё нужно увидеться с Гарри. Он пока не пришёл. — Она снова смотрит на Джинни. — Как дела у Молли? Мне жаль, что меня не было с вами в этом году.               Джинни небрежно пожимает плечами, хотя её взгляд становится мрачнее. Луна кладёт голову ей на плечо и берёт за руку.       — Мама… ну, ты же знаешь маму. Сейчас ей уже лучше, всё-таки прошла неделя, но в те выходные она напекла два десятка пирогов, лишь бы не садиться и не говорить с кем-нибудь из нас. Рон и Джордж напились. Опять. Папа все выходные не спускался вниз. Всё как обычно, понимаешь?               — Я должна была быть там, — тихо говорит Гермиона. Это правда. Она должна была. Несмотря на то, что совсем не хотела быть на праздновании, в конце концов, она всё равно должна была быть рядом с друзьями. За последние семь лет она ни разу не пропустила выходные у Уизли после годовщины, за исключением этого года.               Они скорбели, а она…               — Нет, ты ничего не могла сделать, — уверяет её Джинни. — Ты должна была быть именно там, где была. Жить своей жизнью и постараться обо всём забыть. — Джинни выпрямляется, сжимает руку Луны и отпускает. — Ты что-нибудь будешь, Гермиона? Я схожу и принесу это.               — Не могу. Меня сейчас стошнит, — отвечает Гермиона, а затем берёт шот из руки Джинни, осушая его одним глотком. Она морщится, едва не давится, когда тёплая жидкость обжигает горло. Всё тело вздрагивает.               Джинни смотрит на неё.       — Ладно. Может, сегодня только вода?               Гермиона кашляет и качает головой.       — Мы же празднуем моё возвращение домой. Я счастлива быть дома! Давайте отпразднуем.               Это звучит неубедительно даже для неё самой; улыбка, должно быть, выглядит натянутой и почти пугающей. Но, как Гермиона полагает, это самое уместное, что можно сказать на вечеринке, устроенной в её честь. Она прекрасно понимает, что выглядит измотанной, с самого прибытия в паб Рона её настроение остаётся подавленным. Хотя она почти не узнаёт толпу друзей Рона и Джинни, меньше всего ей хочется показаться неблагодарной за то, что они сделали для неё. Особенно учитывая, что она и вспомнить не может, когда в последний раз проводила время с друзьями не по делу или по работе.               Внезапно её охватывает навязчивая мысль, что она должна делать больше, выражать благодарность как-то явнее. Как вообще люди ведут себя на вечеринках? Одна мысль о том, чтобы ходить и разговаривать с незнакомыми людьми, заставляет Гермиону захотеть провалиться сквозь землю, но ей нужно выбраться из этого оцепенения, что-то делать. Быть нормальной.               — Всё в порядке, Гермиона?               Всё в порядке, Грейнджер.               Гермиона резко вздрагивает.       — Что?               Луна касается её локтя.       — Я спросила, ты в порядке? Ты ужасно бледная.               Гермиона отстраняется от этого мягкого жеста. Пожимает плечами, будто пытаясь стряхнуть с себя тот голос.       — Всё хорошо, Луна. Прости.               Джинни делает шаг вперёд.       — Гермиона…               — Я пойду возьму ещё, — говорит Гермиона и поворачивается к бару, прежде чем Джинни успевает возразить. Ей понадобится алкоголь, несмотря на протест тела, если она хочет пережить хотя бы следующий час.               Гермиона пробирается сквозь толпу незнакомых людей, а приглушённое освещение паба делает лица ещё труднее различимыми. Раньше Гермиона думала, что Рон открыл свой паб просто чтобы не возвращаться в Хогвартс на восьмой курс, но со временем она научилась ценить это очаровательное место за то, чем оно стало, и за удивительно строгие и чёткие управленческие навыки Рона. Возможно, популярность паба началась из-за того, кем Рон был после войны, или потому, что его лучший друг — Гарри Поттер, но интерес и поддержка сохраняются только потому, что Рон действительно хорош в своём деле, а напитки ещё лучше.               Сегодня паб закрыт для остальной публики. На сцене играет живая группа, исполняющая песни, которых Гермиона не знает, и тесное пространство забито потными телами и разговорами, тонущими в шуме.               На влажной коже Гермионы выступает тонкая плёнка пота, а дышать становится всё труднее, особенно под слоем дымки, стелющейся над её головой.               Она уже замечает Рона за стойкой бара, когда кто-то окликает её по имени. Гермиона замирает на секунду, размышляя, получится ли сделать вид, что она не услышала, но тут перед ней появляется Парвати.               — Гермиона! — вскрикивает та и тянет её в объятия. — Я не знала, что ты будешь здесь!               — Как ты, Парвати? — Гермиона натянуто улыбается Дину и Кэти, стоящим рядом. Она заставляет себя смотреть им прямо в лица. — Как у всех дела?               Дин наклоняется, целует её в щёку.       — Ты хорошо выглядишь, Гермиона.               — Да, спасибо, — она чешет лоб. — Спасибо, что пришли.               — Я так удивлена видеть тебя здесь, Гермиона, — говорит Парвати. — Ты ведь почти не выходишь из дома в последнее время.               — Я не очень люблю толпы.               — О, конечно. Толпы. Должно быть, ужасно тяжело иметь дело с поклонниками, которые постоянно следуют за тобой. Но не волнуйся, здесь никто не захочет тебя сфотографировать, — многозначительно говорит Парвати, а потом одаривает Гермиону милой улыбкой, словно пытаясь смягчить резкость своих слов. Она берёт Гермиону за руку с преувеличенно серьёзным выражением лица. — Нам обязательно нужно устроить девичник со всеми остальными в скором времени.               — Ты пропустила всё шоу в этом году, — говорит Дин, прежде чем Гермиона успевает придумать оправдание. — Оно было просто потрясающим. Министерство в этот раз превзошло само себя. А статуя была... ну, неплохая тоже. — Он делает неопределённый жест рукой, обводя её лицо. — Кажется, им действительно удалось передать твою суть.               Ей требуется несколько секунд, чтобы понять, о чём он говорит. При воспоминании о тех чёртовых статуях её передёргивает.       — Ах да, верно. Мне жаль, что я это пропустила.               — Гарри снова заставили выступать с речью. Бедняге, как обычно, вручили цветы, а потом его вытолкнули на сцену «сказать пару слов». Он выглядел так, будто его сейчас вырвет, — рассказывает Дин, снова переходя к описанию праздника, но кто-то толкает его сзади, и его напиток проливается на Кэти. Та визжит и спешно машет палочкой над платьем. Оказывается, это кто-то знакомый всем, кроме Гермионы. Она понимает слишком поздно, что волшебник пошутил, когда все уже смеются.               — Кстати, Гермиона, — вдруг говорит Дин, оборачиваясь к ней. — Ты нашла пещеру?               — Какую пещеру? — спрашивает Кэти, переводя взгляд с Дина на Гермиону.               — Откуда ты знаешь о пещере? — сердце Гермионы начинает бешено колотиться. — Кто тебе сказал?               Дин замирает, потом произносит медленно, чётко, будто она пьяна:       — Ты ведь поехала искать пещеру, так? Поэтому тебя и не было на празднике в этом году. Рон так сказал.               — Тебя не было? — изумлённо спрашивает Кэти. — Где ты была?               — Я подумала, что это так странно ехать искать какую-то пещеру, — спокойно добавляет Парвати, отпивая свой напиток бронзового цвета.               — Зачем ты вообще искала пещеру? — восклицает Кэти, ещё более поражённая. — Здесь же полно пещер.               Гермиона трёт грудь.       — Нет, я не нашла Пещеру. Это долгая история.               Дин медленно кивает, вежливо улыбаясь.       — С кем ты ездила?               Гермиона напрягается.       — Что ты имеешь в виду?               — С кем-то из тех, кого мы знаем?               — Почему ты спрашиваешь?               Дин поднимает руки, будто сдаваясь.       — Просто поинтересовался, Гермиона.               Гермиона чувствует, как Парвати и Кэти смотрят на неё, а потом украдкой переглядываются друг с другом.               Боже, она же просто параноик.               Гермиона сходит с ума и впадает в истерику, хотя эти вопросы абсолютно нормальны для разговора с человеком, вернувшимся из поездки. Она даже не понимает, почему так защищается, не говоря уже о том, что находится на грани срыва. Но ничего не может с собой поделать и реагирует так, будто ей нужно что-то защищать. Секрет, который нужно удержать в тени, чтобы он не был раскрыт кем-то другим.               Между ними повисает неловкое молчание, и Гермиона понимает, что должна что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, — извиниться или уверить Дина, что всё в порядке, но слова просто не выходят. Она прикусывает язык до крови, во рту расползается металлический привкус, и она поспешно всасывает кровь обратно.               Парвати и Кэти перестают на неё смотреть, и Дин вновь принимается рассказывать о том, как кто-то напился до беспамятства на вечеринке по квиддичу, где он был пару недель назад. Гермиона впивается ногтями в ладонь, стараясь сосредоточиться на боли, как на якоре, возвращающем её в настоящее. К разговору присоединяются двое незнакомцев, и Гермиона ощущает, как её постепенно вытесняют к краю круга.               Они начинают обсуждать общих друзей, произнося их имена так быстро, чтобы Гермиона не успела их уловить. Несколько минут Дин и Падма спорят о том, почему кто-то из их знакомых ушёл с работы, пока Джейд, когтевранка, которая училась на год младше их, не перебивает их и не заявляет, что волшебник вовсе не уволился, а его, наоборот, выгнали. Все ахают, и тема становится предметом оживлённого обсуждения, пока Кэти не замечает, что Ханна никак не может сбросить вес после рождения второго ребёнка от Невилла в сентябре прошлого года. Все согласно кивают, издавая сочувственные звуки. Гермиона уже собирается сказать что-то в защиту Ханны, но разговор резко меняется, оставляя её в попытке разобраться с тем, что было сказано ранее.               Стоять здесь невыносимо. В руках ощущается покалывание, словно волна электричества, поднимающаяся от предплечий к локтям, а затем и к плечам. Гермиона думает, что, если они так говорят о других — о друзьях, которых знают с детства, — значит, и о ней будут говорить так же. Она пытается представить, как её воспринимают, и о чём будут говорить завтра в её отсутствии.               Будут ли обсуждать её рассеянный, отрешённый взгляд или пустое, вежливое безразличие? Может, кто-то скажет, что она изменилась, стала подозрительно тихой, и тогда другой добавит: «Слава Мерлину за это!»               А может, они уже обсуждали, как она бросила друзей и исчезла на месяц — тогда, когда должна была быть рядом, скорбеть с ними и праздновать свободу, которую они все вместе заслужили.               Гермиона смотрит на людей вокруг и вдруг осознаёт, что некоторые из них когда-то были её друзьями. Да и сейчас остаются ими — те самые, с кем она сражалась бок о бок в жестокой войне, благодаря которой теперь все они свободны и могут делать всё, что угодно. И всё же Гермиона больше не может находиться рядом с ними. Не может понять, как они способны так спокойно болтать о пустяках, когда она всё ещё не может прийти в себя после того, что произошло всего несколько часов назад. Ей кажется, будто мир рушится прямо на глазах, но знает об этом только она, и ничего нельзя сделать, кроме как стоять и смотреть, как всё разваливается на куски.               И тут ей приходит в голову ужасная мысль.               Гермиона может использовать окклюменцию. Уйти куда-то глубоко, в свой стеклянный дом, чтобы ничего не чувствовать, — стоять здесь, кивать и время от времени вставлять короткие слова, не выглядя полной дурой, и не вынуждать себя терпеть эти разговоры. Соблазн почти невыносим; она уже готова это сделать, но мысль вызывает у неё мгновенное отвращение к самой себе. Гермиона отступает ещё на шаг назад, пытаясь защитить их от собственного стыда.               Она уже почти решает уйти, когда улавливает конец фразы, которую говорит Парвати.               — …не могу поверить, что Малфой мог такое сделать?               — Малфой? — голова Гермионы резко поворачивается к Парвати. — Какой Малфой?               Парвати запинается, ошеломлённая её резкостью.       — Я просто говорила…               — Какой необычный кулон, Гермиона…               — Не надо. — Гермиона перехватывает запястье Кэти, прежде чем та успевает дотронуться до кулона, лежащего у неё на груди. Второй рукой она прикрывает его, словно защищая от чужих рук. Вокруг воцаряется тишина, будто весь воздух вышел из комнаты. Гермиона отпускает запястье и снова обращается к Парвати, не замечая изумления на лице Кэти. — Что ты говорила о Малфое?               Парвати нервно поглядывает на остальных.       — Только то, что он устроил вечеринку в своём поместье в те же выходные, когда проходила поминальная церемония, но даже не удосужился прийти туда. Это довольно бестактно быть на вечеринке, но при этом не прийти на церемонию, чтобы почтить память, правда? Мы ведь все знаем, что он там, в поместье, хоть и никогда не выходит.               — Говорят, он устраивает личные встречи каждый вечер пятницы со своими приспешниками из Хогвартса, — вставляет кто-то без необходимости. — Заставляет задуматься, о чём они там до сих пор шепчутся…               — Это невозможно, — произносит Гермиона сквозь шум в голове.               — Что именно? — одновременно спрашивают ведьма и Парвати.               — Малфой не был на вечеринке. Его здесь не было.               — Тебе-то откуда знать? — фыркает Парвати.               — А тебе откуда знать, если тебя там тоже не было? — парирует Гермиона, прищурившись. — Или, может, ты всё же была в поместье, пользуясь всем, что он предлагает бесплатно? Одного раза никогда не бывает достаточно, верно?               Гермиона оставляет Парвати позади, заикающуюся от возмущения, и стремительно направляется к бару, сердце гулко колотится от ярости. Забирается на свободный табурет перед Роном.       — Мне нужно что-нибудь покрепче.               Рон даже не смотрит на неё, наклоняется и достаёт что-то из шкафа под стойкой.       — У меня строгий приказ наливать тебе только воду до конца вечера.               Джинни.               Гермиона сверлит его взглядом, когда он выпрямляется.       — Мне не нужна нянька, Рон.               Рон указывает на неё пальцем, глядя строго.       — Не смотри на меня так, Миона.               — Как так?               — С тем самым взглядом Гермионы.               — У меня нет такого взгляда, — резко отвечает она, но голос звучит слабо. Гермиона тянет ворот рубашки, чувствуя, как кожа горит под пеленой табачного дыма.               У тебя появляется такое выражение лица…               — У тебя на самом деле есть этот взгляд, — говорит Рон, не замечая её внезапного замешательства. — Довольно пугающий, кстати. И ты сейчас именно так на меня смотришь.               — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — шепчет она.               —  У тебя такой взгляд, когда что-то идёт не по-твоему, — говорит Рон, закидывая полотенце на плечо и вытирая свои руки. — В основном, этот взгляд обещает…               Гермиона замирает.               Это взгляд, который обещает…               — Убийство, — заканчивает Рон.               Убийство.               Гермиона моргает.               — Гарри однажды назвал его диким.               — Хватит, — выдыхает она. По коже пробегает дрожь, мурашки рассыпаются по рукам. — Пожалуйста.               Рон достаёт что-то из-за спины и ставит перед ней миску с чипсами и стакан воды.       — Джинни велела дать тебе поесть.               Гермиона с благодарностью принимает воду. Она наблюдает поверх края стакана, как к стойке подходит миниатюрная, красивая ведьма с тёмными волосами. Та показывает что-то за её спиной, спрашивая про напитки, и Рон кивает, отвечая на вопрос. А потом, к удивлению Гермионы, Рон наклоняется и коротко целует ведьму в губы. Та смущённо улыбается ему, прежде чем отойти, чтобы обслужить кого-то ещё.               Стакан замирает у её губ. Медленно Гермиона опускает его и ставит на стойку как раз в тот момент, когда Рон возвращается.               Раздаётся крик, за ним — звон разбитого стекла. Почти сразу следом слышится смех.               — Эй! Осторожнее, а то заберу, приятель! — кричит Рон через весь паб, потом оборачивается к Гермионе. — Чёртов Симус. Такое ощущение, будто он первый раз в жизни видит алкоголь.               — Кто это был? — спрашивает Гермиона, всё ещё глядя на ведьму. Та подходит к Падме, и они смеются над чем-то, улыбка освещает её лицо.               — Кто? А, Лиззи.               — Лиззи, — повторяет Гермиона, ошеломлённо. — И как давно…               — Три месяца.               Гермиона вздрагивает. Она ведь отсутствовала всего месяц.       — Ты знаком с ней три месяца?               — Ну, работает она здесь уже пять месяцев.               — Ты мне не говорил, Рон.               Рон бросает на неё взгляд.       — Ты никогда не спрашивала.               — Это нечестно. Ты всё время занят. Мы почти не видимся.               — И это не моя вина, — резко отвечает он, глядя на неё с упрёком. — Я всегда рад видеть тебя в пабе. Ты знаешь, что я тут каждый день.               — Но ты же знаешь, я не выношу толпы.               — Это моя работа.               — Я понимаю. Я просто говорю, что мне трудно приходить сюда в обычные дни из-за толпы. Папарацци вечно за нами гоняются, а я ненавижу, когда мои фотографии попадают в газеты…               — Джинни всегда приходит сюда после матчей. Гарри тоже приходит после работы. Похоже, что толпа их не смущает.               — Я не знала об этом, — тихо отвечает Гермиона. — Я не знала, что вы регулярно встречаетесь. Я… — Рон сжимает губы, и Гермиона глубоко вдыхает. — Ты прав. Я должна стараться видеться с тобой чаще. Я буду заходить сюда после работы, когда смогу.               Рон выглядит не слишком убеждённым, но ничего не говорит. Когда его взгляд начинает рассеиваться, и он делает шаг назад, Гермиона торопливо спрашивает:       — Ты хотя бы счастлив?               Рон отвечает без колебаний:       — Я никогда раньше не был так счастлив с кем-то.               Гермиона старается не морщиться. Она вглядывается в лицо Рона и вдруг замечает, что он и вправду выглядит счастливым. Легче. Свободнее. Неужели он был таким все эти три месяца? Как она могла этого не заметить?               — Мне стоит подойти и представиться?               Рон выглядит неловко.       — Думаю, она занята.               Гермиона пытается что-то сказать, но он смотрит поверх её плеча и, уже отходя, произносит:               — Твой парень здесь.               Гермиона замирает, потом резко оборачивается, взгляд мечется по залу. И останавливается, поняв, о ком Рон говорит.               Она старается не обращать внимание на то, как быстро бьётся её сердце.               Грохот в груди быстро сменяется невыносимой усталостью, когда она пересекает зал и подходит к разгневанной Джинни.               Джинни оборачивается, отступая в сторону.       — Я уже сказала ему, что он не приглашён. Но он не хочет…               — Ты не можешь запретить мне войти, — горячо перебивает Джон. — Я сотрудник Министерства…               — Всё в порядке, Джинни, — тихо говорит Гермиона. Она берёт Джона за руку и уводит подальше от десятка глаз, что следят за ними сейчас.               — Гермиона, — начинает Джон, но его слова тонут в шуме, хотя Гермиона не слишком заинтересована в том, чтобы его слушать. Она тянет его в тёмный угол, в относительно уединённый коридор.               — Что ты здесь делаешь? — её голос звучит гораздо враждебнее, чем она ожидала. — Зачем ты здесь, Джон?               Она ждёт, что почувствует хоть что-то — радость, вспышку адреналина, возрождение былой искры — но внутри только вязкая усталость.               От него пахнет выветрившимися сигарами, отчего щекочет в носу, и крепкий, кислый запах алкоголя слышится в его дыхании. Джон пахнет собой, но алкогольный дух заставляет Гермиону нервничать, и тело реагирует мгновенно, настораживается и готовится к опасности.               — Я скучал по тебе, — говорит Джон успокаивающим тоном. Несколько секунд он, кажется, ждёт ответа, а может, и благодарности.               Его лицо скрыто в тени, и Гермиона не может прочесть выражение. Но свет выхватывает движение, как его рука поднимается, чтобы коснуться её лица, и Гермиона инстинктивно отшатывается к стене.               — Джон… нет, — говорит она, но её голос звучит теперь гораздо слабее.               Он всё равно прикасается к ней. Его ладонь ложится на её шею, а большой палец слегка надавливает на трахею. Рука тяжёлая, горячая и липкая на её разгорячённой коже, и Гермионе хочется немедленно избавиться от этого прикосновения. Возникает внезапное, острое желание отрубить ему руку, если он не уберёт её через десять секунд.               Джон отпускает её прежде, чем она начинает задыхаться.       — Я думал о нас.               — Мы больше не вместе, Джон. Думать больше не о чем. Между нами всё кончено.               Гермиона удивляется тому, как быстро и легко вырываются из её уст.               Джон даже не пытается обдумать её слова.       — Ты драматизируешь. Ты ведёшь себя чересчур драматично.               Гермиона мгновенно напрягается.       — Я не драматизирую.               — У нас был перерыв… — начинает он.               — А потом ты начал встречаться с другой.               А она сама… начала что-то с Малфоем.               — …но теперь, когда ты вернулась, я думаю, мы должны продолжить. Я думаю, у нас ведь всё было хорошо, не так ли?               — Я тоже думала, что было хорошо, — признаётся она. — Пока не поняла, что это неправильно.               Джон коротко смеётся.       — Что, тебе это пустыня сказала?               Она отступает ещё дальше, прижимаясь к стене.       — Это я так решила, Джон.               — Гермиона, — произносит он, с тем же тоном, с каким взрослого отчитывают за то, что тот всё ещё верит в Санта Клауса. — Детка, перестань.               — Не называй меня деткой. Пожалуйста.               — Послушай, два года, ладно? Два чертовски хороших года. Мы не можем всё это бросить из-за перерыва, который просто затянулся. Я здесь, и ты снова здесь, так чего мы ждём? Кто ещё может быть у тебя? Лучше этого не будет, Гермиона. Это и есть то, что тебе нужно, детка.               — Ты не можешь этого знать. Есть…               — На самом деле, знаю, — перебивает он. — Потому что через пару месяцев я стану самым молодым членом Министерства в истории, а ты… ну, ты — это ты. Я тебе нужен.               — Ты меня не слушаешь, — голос Гермионы срывается, в нём отчётливо слышится мольба. — Я очень устала, правда. Я только сегодня вернулась…               Джон разочарованно произносит:       — Это ничего для тебя не значило? Ты готова всё выбросить просто потому, что устала? Это слишком опрометчиво, Гермиона, даже для тебя.               — Я просто думаю, что мы можем поговорить об этом позже. Когда я не буду такой вымотанной, а ты не будешь таким пьяным.               — Что, ты хочешь, чтобы я извинился за то, что встречался с кем-то, пока у нас был перерыв? Это поможет тебе почувствовать себя лучше? Извинения помогут тебе успокоиться выслушать меня?               Это унизительно, Гермиона понимает это. Для них обоих. Только кажется, будто именно она заставляет его оказаться в таком положении, и от этого всё выглядит ещё более жестоко.               Гермиона качает головой и тихо говорит:       — Мне не нужно, чтобы ты извинялся.               Джон скрещивает руки, и это движение делает его больше и шире. Тень полностью поглощает его, превращая в замкнутую, угрюмую фигуру, нависающую над ней. Пространство вокруг словно сжимается, стены подвигаются ближе, обволакивая её.               Гермиона кладёт ладонь на грудь и приказывает себе дышать. Просто дышать.               — Потому что мне жаль, если тебе больно из-за того, что я тебя бросил, или что-то в этом роде, хотя на самом деле это ты бросила меня, когда я нуждался в тебе больше всего. Я нуждался в тебе, а тебя не было рядом.               Джон тянется к её руке.               У Гермионы появляется яростное желание оттолкнуть его, но она ловит себя на мысли, что перегибает. Это ведь Джон. Они просто разговаривают. Не стоит устраивать сцену, быть излишне эмоциональной, придавать этому значение, которого нет.               Гермиона позволяет ему взять её за руку.               — Ты нужна мне сейчас, Гермиона. Ты правда собираешься уйти, когда я нуждаюсь в тебе больше всего?               Она сглатывает, пересохшее горло саднит.       — Я нужна тебе?               Джон кивает и делает шаг ближе. Отступать уже некуда.               — Да, — тихо произносит он. — Ты для меня важна. Я не справлюсь без тебя, Гермиона. Ты ведь знаешь это. Ты просто хочешь, чтобы я это сказал, и это нормально, потому что я скажу. Ради тебя я это скажу.               Два года, которые окажутся потрачены впустую, если она уйдёт сейчас. Гермиона же была убита горем, когда увидела ту статью, что прислала Джинни, разве нет? Это значит, что Джон важен для нее, что он значимый человек в ее жизни, не так ли?                И, может быть, Джон прав — возможно, она и правда слишком сурова, слишком глупа, пытаясь оттолкнуть его, когда в её жизни и без того осталось так мало людей, способных любить её, поэтому не стоит отталкивать ещё одного. Гермиона не может продолжать так жить: скорбя о друзьях, которые всё ещё рядом, и ведя себя так, будто это её саму бросили.               — Думаю, нам стоит остаться друзьями.               — Друзьями, — протягивает Джон сухо, морщась, словно слово оставило во рту горький привкус.               Гермиона кивает.       — Я действительно хочу, чтобы ты оставался в моей жизни. Просто сейчас я немного подавлена, и, может, лучше, если мы попробуем снова стать друзьями. Ты не против?               Джон делает паузу, обдумывая предложение.       — Но ты поможешь мне с интервью и публичными выступлениями?               — Как друг, — подтверждает Гермиона, хотя сама мысль о публичных выступлениях заставляет её кожу зудеть, будто по ней бегают огненные муравьи.               Джон делает шаг назад, и Гермиона выдыхает, наконец чувствуя, что может дышать полной грудью.               — Ладно. Я могу с этим справиться. Я ведь уже был твоим другом, и мы оба знаем, чем это закончилось. Я пришлю тебе детали насчёт интервью.               Он наклоняется вперёд, и Гермиона рефлекторно отстраняется, поворачивая голову так, что его губы лишь касаются мочки её уха.               — Джон, — устало выдыхает она.               Он откашливается.       — Просто убедился.               Джон уходит, оставляя её в коридоре, стоящую в углу, с опущенной головой. Гермиона стоит так несколько минут, прежде чем собрать силы. Она решает, что на этом её вечер окончен. Ей действительно плохо. Настолько плохо, что кажется, её сейчас вырвет прямо здесь, в пабе Рона, на глазах у всех. А завтра это будет в «Пророке» с кричащим заголовком и крупной фотографией её лица на первой полосе. И два дня подряд она будет темой для обсуждения, пока не появится что-то новое, чтобы вытеснить её из новостей.               Гермиона делает шаг обратно в толпу, и кто-то хватает её за руку.               — Золотой тост за Золотую Девочку! — орёт Симус прямо ей в ухо и подносит бутылку к её губам.               — Симус! — Гермиона пытается вырваться, но его пальцы впиваются в кожу, а другой рукой он обхватывает её за плечи, притягивая к себе. Она чувствует взгляды, и все видят, но никто не вмешивается. Симус хватает её за подбородок и силой заливает жидкость в рот, стекло ударяется о зубы, прежде чем поддаться. Гермиона захлёбывается, горечь обжигает язык, она отворачивает голову. Симус промахивается, и липкий алкоголь стекает по её щеке и шее.               — Не надо… Симус! — Гермиона резко отталкивает его и вытирает кожу, чувствуя, как лицо пылает от унижения. Его глаза мутные, прикрыты веками. — Симус, ты пьян!               Он смеётся, его слова невнятны:       — Да ладно тебе, А-миона!               Гермиона отворачивается, избегая взглядов, которые наверняка прикованы к ней, и замечает через окно Гарри.               Он стоит, прислонившись к стене паба, и курит, когда Гермиона выходит к нему.               Гарри отворачивает голову, выдыхая дым в сторону.       — Ты вернулась.               Гермиона опускает взгляд на большой палец: кожа вокруг него разодрана, сочится кровь.       — Все мне это сегодня говорят.               Гарри затягивается сигаретой — маггловской, понимает Гермиона, — и смотрит на неё. Его зелёные глаза потускнели, под ними залегли тени. Гарри одет в мантию аврора.               Гермиона задаётся вопросом, собирался ли он зайти внутрь и найти её, прежде чем она бы ушла.               — Похоже, ты прекрасно проводишь время, — сухо говорит Гарри.               Гермиона вздыхает, прислоняясь плечом к кирпичной стене рядом с ним.       — Я благодарна, что мои друзья рядом.               Гарри фыркает.               — Я говорил Джинни, что это плохая идея. Ни один человек в здравом уме не захочет сюрприз-вечеринку сразу после возвращения домой. — Он морщит нос. — От тебя пахнет так, будто ты нырнула в реку из огневиски.               — Симус пролил на меня полбутылки, — ворчит она. Взмахом палочки высушивает рубашку.               — Чёртов Симус, — бормочет Гарри.               — С ним ведь раньше такого не было, да? Всё стало хуже недавно?               — Он справляется с ситуацией единственным ему знакомым способом.               — Прошло семь лет, — говорит Гермиона и тут же мысленно одёргивает себя. Будто время что-то изменило для неё или для кого-то из тех, кто выжил. — Ему нужна помощь.               — Нам всем нужна, — тихо отвечает Гарри. Кончик сигареты вспыхивает, пепел потрескивает, когда он затягивается. — Джинни сказала, что с тобой произошёл несчастный случай.               — Да.               — Хочешь поговорить об этом?               — Не особо.               — Ладно.               Гермиона шевелит носком ботинка камешки у своих ног.       — Ты знал про Рона и Лиззи?               — А ты нет?               Гермиона краснеет и качает головой.               — Она очень милая. И весёлая. Думаю, она его успокаивает, а это раньше никому не удавалось. Если честно, не понимаю, как он вообще смог её заполучить.               — Похоже, ты давно её знаешь. А я только сегодня узнала.               — Гермиона. Не делай этого. Это же Рон.               — Прости. — Её руки дёргаются, будто она хочет его обнять, просто чтобы кто-то обнял её в ответ. Вместо этого она ласково прикасается к его щеке. — Как ты, Гарри?               Гарри накрывает её руку своей. И этот жест — видение, будто из другой жизни, — согревает её сердце. Гарри мягко похлопывает её по руке и отстраняет её ладонь. Рука Гермионы безвольно падает.               — Я в порядке, Гермиона.               Она внимательно всматривается в него.       — Ты выглядишь вымотанным.               — Все мне это сегодня говорят.               В животе зарождается паника. Гермиона пристально изучает его лицо, ищет знакомые признаки. Ходит ли он ещё к своему целителю? Не начал ли снова слишком много пить? Впалые щёки делают его лицо осунувшимся, мантия висит свободнее на плечах — он определённо снова почти не ест. Гермиона это видит сразу. Но это ведь всегда было его проблемой, потому что он постоянно забывает о еде.               Гермиона была уверена, что ему стало лучше. Но сейчас внутри всё скручивается узлом. Её не было всего месяц, может быть, остальные уже знают, что что-то не так?               Она пытается вспомнить, как действовала в прошлый раз, когда ему понадобилась её помощь. Ей всегда сложно, когда дело касается Гарри. Нельзя дать понять, что она пытается ему помочь, потому что, во-первых, он всегда лучше неё умел справляться сам и обращаться за помощью, а во-вторых, Гарри тут же повернёт это против неё, укажет, что Гермиона сама не делает того, чему пытается научить.               — Я не видела Чжоу внутри, — начинает она, стараясь звучать непринуждённо.               — Мы сейчас не вместе.               — О, — только и говорит Гермиона. Наверное, вот оно что. Хотя, он не выглядит особенно разбитым. — Что-то случилось?               Гарри пожимает плечами.       — Мы хотели разного. Точнее, она хотела многого, а я, похоже, не способен это дать.               — Многого — это чего?               — Любви, — просто отвечает он. — Той, что навсегда.               Гермиона смотрит, как он тушит окурок и достаёт из кармана новую сигарету.       — Ты думаешь, ты не способен любить её вечно, Гарри?               — Я думаю, что никто не способен любить кого-то вечно.               — Но ведь ты любишь Рона, и любишь меня, не так ли?               — Всё кончается, Гермиона. Гораздо раньше, чем мы думаем.               Она фыркает.       — Ты говоришь так же, как…               Речь обрывается.               Гарри приподнимает бровь, когда она смотрит на него во все глаза, словно осознав что-то. Когда она не продолжает, он тихо говорит:               — Для таких, как мы, нет любви, Гермиона.               Она молчит, не зная, как сказать ему, что очень надеется, что он ошибается. Ей больно слышать, как он говорит такое. Гарри — тот, кто всегда больше всех хотел быть любимым, кто мечтал о семье сильнее, чем о чём-либо ещё. Он — лучший из них, и если кто и заслуживает любви, так это он.               — Мерлин, Гермиона, — говорит Гарри, перехватывая её взгляд. — Со мной всё в порядке. Я просто загружен работой. Пришлось взять пару выходных из-за этой чёртовой церемонии со статуей, а теперь все дела навалились разом.               — Прости, что меня не было рядом с тобой.               — Да, ну, не все могут просто взять и уехать, когда захотят.               О.               Гермиона делает вид, что это не больно.               — Я ведь уже дома, Гарри.               Он лишь глухо мычит в ответ, потом переводит на неё оценивающий взгляд.               — Ты изменилась.               — В каком смысле?               — Не знаю. Будто чего-то нет. Чего-то, что было до того, как ты уехала.               — Чего-то хорошего или плохого?               — Чего-то неизвестного, я бы сказал.               — Что ты имеешь в виду?               — Как будто в твоей жизни появилось что-то новое. То, чего раньше не было. И пока трудно сказать — это хорошо, плохо или просто нейтрально.               — О.               — Раньше была одна версия тебя, а теперь другая…               — Какая версия?               — Что?               — Какая версия меня была раньше?               Гарри делает паузу, чтобы подумать.       — Та, что была тихой.               — Но я ведь всё ещё тихая, тебе не кажется?               — Наверное, да, — задумчиво отвечает Гарри. — Только раньше ты была тихой, потому что тебе больше нечего было сказать. А теперь, как будто тебе есть что сказать, но ты не знаешь, как. И кому.               Гермиона обдумывает это, губы чуть кривятся в задумчивой полуулыбке.       — Может ли человек измениться всего за месяц?               — За месяц может случиться многое, не так ли?               — Да, — тихо отвечает Гермиона, отводя взгляд. — Думаю, да.               Гарри отталкивается от стены и поправляет мантию. Тушит сигарету о кирпич,  взмахом палочки убирая следы пепла, и направляется к двери.               — Гарри, — окликает Гермиона. Он останавливается, держа ладонь на ручке. — Если бы ты мог уйти, ты бы ушёл?               Он качает головой.       — У меня нет такого выбора.               — А если бы был? — настаивает Гермиона. Этот вопрос почему-то важен, хотя она и сама не до конца понимает почему. — Если бы что-то дало тебе возможность уйти… или кто-то пришёл и увёз тебя прочь отсюда. Ты бы ушёл?               Гарри даже не задумывается.               — Давным-давно, Гермиона.               Кристально чистую тишину ночи снаружи нарушают только звуки смеха и звона бокалов, доносящиеся изнутри. Гермиона обхватывает себя руками, прячась от прохладного ветра, и через окно наблюдает, как Гарри входит в паб. Внутри взрываются аплодисменты, его имя выкрикивают, как гимн, и мгновенно Гарри растворяется в толпе. Музыка становится громче, пол вибрирует под ногами. Ведьма забирается на стойку и начинает лить алкоголь в рот другой ведьме, как богиня, увековеченная в фонтане. Раздается громкий хлопок, и вдруг с потолка сыпятся конфетти, а вслед за ними раздаются крики удивленного смеха.          Гермиона поднимает взгляд к небу. Оно затянуто облаками, луна и звёзды исчезли. Тьма наверху — поглощающая, пустая и холодная. Знакомая в своём отчуждении.               «Это мои друзья», напоминает себе Гермиона.               И снова возвращается то ощущение, от которого она когда-то пыталась избавиться — ощущение отдалённости от всего вокруг. Она рядом с другими, но будто отделена от них чем-то невидимым. Это не просто барьер, это смещение в самом восприятии: существование между пространствами, между моментами, всегда немного в стороне, как отражение, к которому нельзя прикоснуться.         Когда Гермиона возвращается домой, тишина обрушивается на неё, становясь невыносимой. Свет загорается, едва Гермиона переступает через охранные чары, но в воздухе будто остаются тени — новые, непонятные, как если бы в доме появилось пространство, которого раньше не существовало, и сквозь которое теперь невозможно увидеть.               Гермиона стоит посреди своего таунхауса и оглядывается. Её дом — маленькое, уединённое пространство в маггловском районе. На первом этаже — крохотная кухня, совмещённая гостиная с письменным столом и камином, а также лестница, ведущая в её единственную спальню. За исключением её багажа, аккуратно выставленного возле письменного стола, всё выглядит в точности так, как она оставила. Нетронутая и организованная система беспорядка, которая имеет смысл только для нее.                Кружка стоит рядом с заварочным чайником. Тапочки лежат у двери. Книги выстроены стопками на каждой поверхности, до которой она может дотянуться. На всём — тонкий слой пыли.               Тишина, некогда ей дорогая, теперь кажется тревожной. От этой неподвижности Гермионе хочется снять с себя одежду, вещь за вещью, а потом сжечь их в раковине, лишь бы избавиться от прилипших к коже воспоминаний о сегодняшнем дне.               Может, ей стоит лечь спать. Но мысль о том, чтобы растянуться на кровати и поддаться тяжести сна, странным образом пугает её.               Потому что Гермиона может не проснуться.               Потому что проснётся одна.               Это мой дом, думает она. И ничего не чувствует.               Поэтому Гермиона садится за стол, зажигает свечу и принимается за работу.

***

      Гермиона не знает, должна ли она чувствовать облегчение или удивление от того, что за время её отсутствия ничего не изменилось.               Едва вернувшись, она сразу погружается в привычный водоворот дел и обязанностей, о которых успела на время забыть. И, может быть, Гермиона бы даже смирилась с этим, даже предпочла бы устойчивость и предсказуемость своего загруженного расписания, если бы её не преследовали навязчивые мысли.               Всё вокруг напоминает о нём.               Это безумная, беспокойная форма существования — бесконечно искать и не находить. Если раньше ей стоило лишь поднять взгляд, чтобы увидеть его, теперь она натыкается на пустые глаза, не принадлежащие никому.               Мысли так же лихорадочны, как и её физическое состояние.               «Думает ли он обо мне?», — спрашивает себя Гермиона. — «Ищет ли он меня так же, как я ищу его?»               Ей нужно поговорить с Малфоем, сказать ему хоть что-то, объяснить, что произошло. Но она даже не знает, как с ним связаться, где именно его искать. С ужасом понимает, что не знает о нём ничего по-настоящему полезного. Ничего конкретного, что могло бы помочь ей найти его здесь, в этом мире, где он — другой человек. И Гермиона корит себя за это, потому теперь застряла в этой пропасти между «теперь» и «тогда», где произошло так много, но у неё нет ничего, что могло бы это доказать.               «Я ещё не закончила», — хочется она крикнуть кому угодно, кто готов её услышать. — «Это не конец».               Есть разные версии её самой, до и после, и между ними растёт высокая стена, которую Гермиона не может перелезть.               «Это не может быть зря», — думает она, глядя вверх, на эту стену. — «Не может ничего не значить».               И поэтому Гермиона пытается, снова и снова, карабкаться по ней, дотянуться, соединить руки двух своих отражений по разные стороны, но стена всё растёт, а руки горят от усталости, пальцы соскальзывают, и, держась лишь за крошечный выступ, Гермиона понимает, что выбора нет и придётся отпустить.               Однажды ночью Гермиона пишет ему письмо, а утром сминает его в ладонях. Мысль о том, что Малфой может прочитать и не ответить, или, что ещё хуже, увидеть её имя на конверте и даже не открыть, вызывает у неё тошноту.               Ностальгия должна быть тёплой и оживляющей, но во рту от неё только кислый привкус. Гермионе кажется, будто её разрезали от шеи до живота, распахнули кожу, оставив открытую рану, и теперь она просто ждёт, когда кто-нибудь придёт и соберёт её обратно.               Она пытается использовать окклюменцию, чтобы хоть немного успокоить мысли, избавиться от бесконечных, навязчивых воспоминаний о нём, о пустыне и их руках, тянущихся к звёздам. Но в свой стеклянный дом Гермиона так и не попадает, потому что должна помнить. Если она не будет помнить, никто другой тоже не будет. И тогда всё это словно никогда не происходило. По крайней мере, в её сознании это существует.               Стоя у себя на кухне, Гермиона думает: «Я хочу домой».               — Может, мне вообще не следовало уезжать, — пишет она Джинни в письме одним днём. Гермиона сидит в своём кабинете в Министерстве, уставившись на правки книги, которую отправила редактору ещё до поездки. Её ассистентка утром сообщила, что её некоммерческая организация обеспечена финансированием до конца этого года, и на большую часть следующего. Анонимный спонсор, который уже помогал ей раньше, вновь сделал пожертвование, пока Гермиона была в отъезде. Она почувствовала облегчение и сожаление одновременно, потому что ей хотелось знать, кто это, но разум был слишком переполнен, чтобы искать ответ.               — Если бы ты не уехала, — отвечает Джинни, — как бы ты поняла, что вернулась домой?               Гермиона думает, что трудность в том, что куда бы ты ни направился, себя ты всегда берёшь с собой. Независимо от того, как далеко ты убегаешь, ты всегда несёшь на себе бремя своего присутствия. А когда возвращаешься, осознаёшь, что часть тебя осталась там, где ты был. И где бы ты ни находился, ты всегда цел, но никогда не собран полностью.               Гермиона здесь, но она так же там, с ним, а это значит, что на самом деле, её нет нигде.               — Расскажи мне о поездке, — говорит Джинни в одно субботнее утро.               Гермиона не видела друзей уже две недели, так как с головой ушла в работу, надеясь отвлечься от развала, в который превратилась её жизнь после возвращения. Несколько раз она пыталась зайти после работы в Red Shot, чтобы увидеть Гарри и Рона, но всякий раз, как только переступала порог и видела толпу, грудь сжималась так, что становилось трудно дышать. В итоге, Гермиона всё же здоровалась с ними, а затем быстро уходила, прежде чем кто-то ещё успевал заметить её присутствие. Однажды вечером Гермиона пригласила их к себе, но сама мысль о том, чтобы принимать гостей, улыбаться, задавать вопросы и отвечать на них, учитывая тот факт, что она не спала уже сорок два часа, едва не довела её до нервного срыва. Она перенесла встречу, пообещав, что в следующий раз всё будет по-другому.               Сегодня утром Джинни прислала сову с короткой запиской, где строго заявила, что если Гермиона не придёт к ней сама, то ей придётся взять дело в свои руки. Неопределённость этой угрозы в конечном итоге оказалась достаточно убедительной, и Гермиона пригласила Джинни и Луну к себе, решив, что на своей территории ей будет проще контролировать ситуацию и при необходимости чередовать работу с общением с друзьями. Перед их приходом она купила коробку шоколадных круассанов в маггловской пекарне, которую Джинни очень любила, в попытке загладить вину за своё частое отсутствие. Джинни, едва взглянув на Гермиону, проглотила все заранее приготовленные упрёки.               Теперь Гермиона поднимает взгляд от «Пророка», который сжимает в руках. Это понедельничный выпуск — тот, что она сунула в ящик стола, так и не прочитав. Она откладывала это целую неделю, не желая читать новости о воскресных событиях, но в то же время была в ярости оттого, что в поместье всё ещё устраивают вечеринки. Она знала, что Малфой, скорее всего, не участвует в них лично, и сама их организация вовсе не означает, что это его рук дело. Но Гермиона так же не знала, чем он занимается сейчас. И это неведение терзало сильнее всего.               Её разум превратился в гнойник, который обрастал оправданиями и надуманными версиями того, как Малфой проводит свои дни. Гермиона решила, что чтение газет точно не поможет стать спокойнее. К тому же гнев оказался куда более подходящим и контролируемым чувством. Гермиона злилась на него за то, что он не написал ей первым, убеждала себя, что если бы Малфой хотел, то мог бы сделать хоть что-то. Это его вина, что Гермиона теперь такая, и её бесило то, что он осмелился преследовать её, как какой-то викторианский призрак, жаждущий мести.               А может, он просто разгуливает где-то в Италии просто потому, что может.               Но знание о том, что завтра в поместье снова будет вечеринка, заставляет Гермиону потянуться за газетой. Она чувствует себя опьянённой каждым упоминанием его имени, каждым крошечным обрывком сведений, которые «Пророк» милосердно выдаёт о его жизни, хоть и почти всё это выдумки.               Ничего нового Гермиона не прочитала. Тот же снисходительный тон, тот же список знаменитостей и влиятельных людей, которых она никогда не встречала, — всё, как в предыдущих статьях о его приёмах.               Тем не менее, она замечает, что «Малфой» упоминается двадцать раз, а «Драко» — десять.               — Что ты хочешь узнать? — спрашивает Гермиона, не отрывая глаз от движущейся фотографии, где фейерверки взрываются над Мэнором. Если бы она не заметила небольшие различия в используемых фейерверках и точное расположение пиков, над которыми они взрываются, то подумала бы, что «Пророк» использует повторно фотографии.                — Что ты делала? Что ела? Гермиона, газета никуда не денется. Можешь сесть и позавтракать с нами? Я тебя не видела уже несколько дней, — говорит Джинни.               — Прости, — виновато отвечает Гермиона, откладывая газету на стол. — Какой был вопрос?               — Тебе было весело, Гермиона? — спрашивает Луна, потягивая чай с лавандой, который Гермиона привезла ей из поездки.               Гермиона задумывается.               Руки Малфоя, крепко обвившие её талию. Гладкая кожа Лейлы, оглушительный звук её хлопающих крыльев. Ветер в волосах, и заснеженные горы, открывающиеся навстречу бескрайнему индиговому океану.               Доверься мне.               — Я летала на драконе, — говорит Гермиона, отодвигая стул и принимаясь за завтрак.               Джинни широко раскрывает глаза, выглядя впечатлённой.               — Правда?               Гермиона кивает.       — Дважды.               Луна ахает.       — Что ещё?               Её палочка у его горла. Песок под ногами, грязь на его щеке. Ледяная вода, омывающая кожу. Косое серо-голубое свечение нового рассвета.               Ты в безопасности, Грейнджер.               — Я плавала в океане, — говорит она. — А потом была в пустыне. Там можно увидеть всю галактику под ночным небом. Я завела новых друзей, и мы рассказывали истории у костра. А потом я заблудилась и нашла не ту пещеру.               — Чёрт возьми, Гермиона, — говорит Джинни. — Это же целое кругосветное путешествие. И что потом?               Его губы на её губах, настойчивые, сильные, а потом мягкие, неторопливые. Её ногти на его спине, её шёпот его имени у щеки. Его дыхание, тёплое, дрожащее, у её шеи. Гермиона закрывает глаза.               Скажи, что не отпустишь.               Гермиона улыбается, впервые по-настоящему с тех пор, как вернулась домой.               — А потом — ничего. Я вернулась домой.               Джинни просит рассказать ещё, и Гермиона поддаётся, позволяя себе увлечься. Она рассказывает им о Сафии Аль-Джабар, о ночах, проведённых за её дневником, как перечитывала каждую запись снова и снова, пытаясь разгадать тайну Каифа аль-Нура. Гермиона рассказывает о защитных чарах, о заклинаниях, о сияющих огнях в небе, о которых их предупреждали.               Она рассказывает обо всём, кроме Малфоя.               Проходит почти час. После тщетных попыток переписать законопроект Невилла Гермиона сдаётся и поворачивается к Луне и Джинни. Те решили остаться на обед, несмотря на настойчивые уверения Гермионы, что она прекрасно справится и одна.               Мысли снова возвращаются к пустыне и к нему. Но теперь к привычной тревоге добавилось что-то ещё, тяжёлое, неведомое, не дающее покоя.               Гермиона нерешительно спрашивает:         — Как вы понимаете, что влюблены?               Джинни и Луна обмениваются коротким взглядом, удивлённые вопросом, но не спрашивают, почему Гермиона его задаёт и о ком.               — Ты становишься счастливее, — говорит Луна, и её взгляд мягко скользит к Джинни. — Так, как никогда раньше.               — Секс с ними потрясающий, — говорит Джинни позже, помогая Гермионе готовить обед на кухне. Она откладывает половник, которым Гермиона велела помешивать соус, и улыбается, будто чему-то внутреннему. — Но вот то, что происходит после секса… это захватывает дух.               Луна берёт руку Гермионы и подносит её к тёплому, бархатистому солнечному свету.       — Когда ты рядом с ними, это ощущается вот так.               Гермиона отводит взгляд. Горло сжимается, будто кто-то стянул его невидимой нитью.               — Конечно, вы будете ссориться, — продолжает Джинни, жуя пасту, — но ты всё равно будешь хотеть взять их боль на себя. Чтобы никто другой никогда не смог причинить им вреда.               Позже, когда Гермиона моет посуду, Луна подходит ближе, наклоняется к её уху и шепчет:               — Ты всегда знаешь, когда ты дома.        

***

      В ту ночь к Гермионе прилетает сова.               С бешено бьющимся сердцем, она берёт письмо и переворачивает его, чтобы увидеть, от кого оно.               На конверте Гермиона видит знакомый почерк Амины. Внутри находит письмо и две фотографии.               «Моя дорогая Гермиона, жемчужина среди друзей и сокровище моего сердца.       Надеюсь, ты оправилась после путешествия и чувствуешь себя хорошо. Я ужасно по тебе скучаю.       Я вернулась домой и с тех пор занимаюсь исследованиями, пытаюсь найти больше сведений о Сафии Аль-Джабар, чтобы понять хоть что-то о пещере, которую ты обнаружила. Прикладываю фотографию из архивов — на ней Сафия и её муж на государственном приёме вскоре после возвращения в Россию.»               Гермиона вытаскивает фотографию и хмурится. Она видела снимки Сафии раньше, во время своих исследований, но ведьма на этом фото, стоящая рядом с аристократом, выглядит иначе. До странности иначе. Черты те же, но будто что-то невидимое вырезано изнутри, лишая лицо прежнего света. И всё же в этом образе есть что-то мучительно знакомое.               Сердце замирает, когда Гермиона наконец понимает. Женское лицо, что она видела в пещере, прежде чем оно исчезло в темноте, принадлежало Сафии.               Разумеется, она изменилась после возвращения. Отдать часть души, чтобы связать её с другой, значит лишиться самой сути, того, что когда-то делало тебя тобой. Искажение души искажает и облик тоже. Это была Сафия, но часть её отсутствовала.               Гермиона возвращается к письму и читает дальше.               «Ты упомянула, что, возможно, у Сафии был роман, и эта мысль не давала мне покоя. Поэтому я вернулась к записям о её путешествии и пересмотрела всё: кто был с ней, кто входил в круг её друзей, прислуги, а также семью её мужа в России. Я не уверена, но, кажется, нашла что-то важное. Если ты помнишь, одним из участников экспедиции был Лукьян Семёнов. Он был археологом и членом Российского волшебного географического общества, ответственного за отслеживание и документирование всех экспедиций. Именно после знакомства с ним Сафия решила отправиться в Сахару искать Кахиф аль-Нур. На второй фотографии экспедиционной группы, крайний справа — это Лукьян. Я изучила их письма, которыми они обменивались до поездки, и, хотя ничего откровенного, что могло бы прямо указывать на их связь, там нет, одно письмо всё же выделяется. Оно датировано временем её возвращения домой. И странность в том, что Лукьян Семёнов так и не вернулся из экспедиции. Считается, что он погиб — либо во время песчаной бури, как и другие участники, либо каким-то иным образом, о котором мы не знаем.       Но в письме, адресованном ему, Сафия пишет: «Однажды не будет иметь значения, кем была я и кем был ты. Не будет важно, что мы оставили и что потеряли. Это было сказано однажды, и я скажу это снова: «Кто-то, говорю я тебе, вспомнит нас, даже в другом времени». А если этого не случится, пусть в бесконечной пустоте отразится крик, что я была там, что мы когда-то были вместе, и я всегда буду помнить тебя».       Гермиона, самое пугающее в этом то, что имя Лукьян в переводе с русского языка означает «свет». А по-арабски это…               «Нур».               Гермиона резко вдыхает и хватается за край стола, чтобы не потерять равновесие. Она берёт вторую фотографию и всматривается в Сафию. Та сидит с идеально сложенными на коленях руками, улыбается в камеру. Справа стоит высокий мужчина с выразительными чертами лица и широкими плечами. Рука Лукьяна обвивает плечо волшебника рядом, и, хотя на его лице улыбка, он не смотрит в камеру — его взгляд прикован к Сафии. В зацикленном фото взгляд Сафии устремлён в пространство, застенчивый, но открытый. И всё же совершенно очевидно, чей взгляд она пытается поймать. Множество ответов, вопросов и секретов, заключенных в этом одном взгляде, очевидны для любого, кто хочет их увидеть.                Как можно было не заметить, что происходило между ними?               Неужели все вокруг были слепы, или их любовь была так искусно скрыта?               Но ведь Гермиона видела это фото и раньше, ещё до поездки. И тогда она ничего подозрительного не заметила. Так почему же теперь всё стало так очевидно? Почему она вдруг так хорошо понимает, что происходило между ними?               Те самые осторожные взгляды, учащённое дыхание, когда один входит в комнату. Невольный порыв снова и снова смотреть, даже когда больно — особенно когда больно. Отсутствие сдержанности и тайная гордость, словно вы единственные влюблённые на свете. И то мучительное чувство, что никто и никогда прежде не испытывал такой любви, не в такой степени, не с такой интенсивностью. Будто сама ваша любовь — творец цветения и счастья, первая из первых, начало всего бесконечного.               Гермиона понимает это, и теперь жаждет этого сама.               Она вспоминает, сколько раз Сафия писала в своём дневнике слово «Нур», и задаётся вопросом: в какие моменты она имела в виду Лукьяна, а в какие — просветление? Или, может, для неё эти понятия были одним и тем же?               Гермиона представляет, как Сафия и Лукьян идут по пустыне после жестокого шторма, израненные, измождённые, ослеплённые, но всё ещё держатся за жизнь.               Молясь, чтобы другой остался в живых. Только живи. Ради меня — живи.               Гермиона видит, как они находят пещеру, и в отчаянии Сафия делает невозможное — совершает тёмный, безумный поступок: отделяет часть своей души и привязывает её к нему, чтобы он мог прожить ещё хоть немного. Как потом, уже с опустошённым сердцем, Сафия принимает страшное, но необходимое решение уйти, чтобы вернуться с помощью. Как в лихорадке она создаёт заклинания, защитные чары, барьеры, убеждая себя, что должна защитить его от любого зла, пока не вернётся.               Знала ли Сафия тогда, что, возможно, это последний раз, когда она видит его живым? Или была упрямо, отчаянно одержима идеей не думать о том, что всё может пойти не так?               Куда она шла? Что творилось в её голове, когда она уходила?               И всё это для того, чтобы вернуться домой одной и с пустыми руками. Чтобы сойти с ума в своём поместье с мужем, который никогда не мог дать ей той любви, которую она когда-то испытывала, а затем умереть в огне, обезумев от потери и горя, в одиночестве до самого конца.                Гермиона думает о том, как почти сто лет назад Сафия оставила часть себя в пещере, и о том, как много лет спустя молодой волшебник, опьяненный соблазном власти, сделал то же самое.          И Гермиона понимает всё это. Понимает, что значит безвозвратно оставить часть себя в прошлом, навсегда измениться после потери своей души. Она понимает это до глубины души, потому что тоже прошла через это.               Её окно открыто, весенний ветер, уступая место лету, мягко колышет занавески. Снаружи слышен смех двух девушек, сначала нарастающий, а затем постепенно стихающий, когда они проходят мимо и удаляются. Сверчки перекликаются с эхом автомобильных сигналов, доносящихся с отдалённых улиц.               Гермиона откладывает письмо с фотографиями и подходит к окну. Небо сегодня ясное, и, конечно, не такое, как в пустыне, но всё же достаточно чистое, чтобы различить россыпь звёзд, расположенных на значительных расстояниях друг от друга. Каждая сияет ярким огоньком во тьме, мерцая в такт дыханию вселенной.               Гермиона просто смотрит на смерть.               Боже, всё это — смерть.               Пройдут годы, прежде чем она сама познает ту красоту, что скрыта в смерти, но пока Гермиона может хотя бы ценить предсказуемость и целостность того, что видит. Одно и то же, где бы ты ни находился в этом мире.               Луна, как улыбка Чеширского кота, низко повисла среди этого ночного зрелища.               Гермиона смотрит и смотрит, не моргая, пока слёзы не наполняют глаза, — то ли от напряжения, то ли от чего-то более глубокого, нежного, — и скользят по щекам.               Она поднимает руку и бережно зажимает между большим и указательным пальцами тонкий, изогнутый полумесяц, словно срывает инжир с ветки, и напоминает себе, кто она такая и почему остаётся здесь.        

***

              Сквозь ту же темноту распахивается дверь, и мужчина выходит на крыльцо. Здесь нет ни смеха, ни автомобильных сигналов, ни звуков дикой природы. Есть только убаюкивающая тишина, открытая пустота и он.               Мужчина поднимает голову к той же луне и смотрит на те же звёзды, наблюдая за ними с тем же трепетом в сердце; рука протянута к свету — неизменно, бесконечно.