Глава 26

      Конец мая приносит гром и серые тучи, чтобы попрощаться с весной.         Снаружи дождь падает, как серебряные монеты, ударяясь о гладкую, отражающую свет мощёную дорожку. Из окна Гермиона видит, что улица пуста, пока из магазина на углу не выходят две фигуры. Женщина смеётся, когда дождь хлещет по её раскрасневшимся щекам, в руках у неё букет роз, и она сразу поднимает их, чтобы защитить волосы. Мужчина быстро достаёт жёлтый зонт и раскрывает его.         На лице женщины появляется нерешительность, когда он что-то говорит, возможно, приглашает её разделить с ним зонт, и проходят несколько мгновений, прежде чем она принимает решение: наконец кивает и ступает под него.         Они стоят близко друг к другу, пространство между ними застенчиво и неуверенно, и женщина прячет руки в карманы куртки, прежде чем медленно поднять взгляд на лицо мужчины. Ещё один шаг, и их тела едва касаются друг друга: всё ещё робко, но уже не так осторожно.               Мужчина двигается, зонт чуть заслоняет их лица…               — Гермиона Грейнджер.               Гермиона отворачивается от улицы и смотрит на миниатюрную ведьму в неоновом жёлтом платье. Её губы сжимаются.               — Рита.               Красные губы ведьмы изгибаются в презрительной улыбке.       — Как замечательно снова тебя видеть, Гермиона. — Она наклоняется, целуя воздух рядом со щекой Гермионы, и вокруг них теперь витает густое облако её приторного цветочного парфюма. — Галлеон за твои мысли?               Гермиона старается не показывать, что ей хочется отстраниться.       — Я бы предпочла не оказаться на первой полосе.               — Дорогая, — говорит Рита, бросая на Гермиону укоризненный взгляд, — все хотят оказаться на первой полосе.               Гермиона быстро оглядывает Риту, пытаясь найти злополучное перо, которое, она уверена, прячется где-то поблизости и записывает каждое произнесённое сейчас слово.               — Я предпочитаю держать свою личную жизнь в тайне.               Рита склоняет голову набок, её кошачьи, оценивающие глаза скользят по лицу Гермионы из-под оправы, усыпанной драгоценными камнями.               — И всё же, личная жизнь не означает тихую жизнь. Мне трудно поверить, что твоя жизнь сейчас стоит на месте.               Усталость давит на Гермиону, и она заставляет своё лицо застыть в безмятежной маске, прекрасно осознавая, что даже лёгкое движение глаз будет преувеличено и приукрашено в завтрашнем выпуске «Пророка». Гермиона подготовила себя к этому — мило улыбаться и говорить приятные слова, — но оказавшись перед Ритой, притворятся оказывается куда труднее, чем она ожидала.               Каждый, кто имеет отношение к Министерству, знает о влиянии Уильяма Арчибальда, Министра по международному магическому сотрудничеству, а следовательно, и его сына, Джона Арчибальда, и об их воздействии на Министерство и связанные с ним учреждения. В зале, где собралась пятёрка людей, чьё слово было решающим в делах Министерства и освещении всех событий в крупнейшей и самой доступной газете Британии, «Ежедневном пророке», Уильям неизменно входил в этот круг.               А это означало, что Джон даст эксклюзивное интервью, которое опубликуют на первой странице в воскресном выпуске. И это также означало, что Рита Скитер, которую легко подкупить обещанием скандальных историй и славы, была нанята для интервью на случай, если ситуация потребует определённых рычагов давления.               Теоретически, у Гермионы нет проблемы ни с Ритой, ни с «Пророком».               До войны её возмущало то, как «Пророк» без конца нападал на Гарри и Дамблдора, и то, с какой лёгкостью газета распространяла пропаганду после того, как Волдеморт проник в Министерство. Ей было всё равно, как беспрепятственно и без всяких угрызений совести Кафф сменил сторону после победы в войне, но ей было не всё равно, что со временем газета превратилась скорее в колонку сплетен, чем в источник достоверной информации. Гермиону раздражала хрупкость позиций «Пророка» в вопросах, действительно важных для волшебного общества в целом, и то, что где-то по пути газета начала выдавать читателям пикантные истории в ущерб собственной репутации. Может быть, если бы люди не стремились специально искать более легкомысленные и быстро усваиваемые статьи, «Пророк» и не чувствовал бы себя обязанным писать такие тексты.               Однако Гермиона также понимала, что вину нельзя возлагать на тех, кто не хочет, чтобы им бесконечно напоминали о мрачной реальности послевоенного мира. Не существовало установленного срока, после которого выжившие должны были прийти в норму, и теперь они просто хотели радоваться неисчерпаемому изобилию новой жизни.               Что касается Риты, казалось, их отношения так и не смогли пройти дальше инцидента с незаконной анимагией на четвёртом курсе — что, в общем-то, справедливо, — но теперь Гермиона видит, что нет предела тому, как далеко Рита готова зайти, лишь бы отомстить ей.               Гермионе не нравится, что между ними сложились такие напряжённые отношения с другой ведьмой, которая всего лишь пытается укрепить своё положение в обществе. В сущности, Гермиона понимает Риту на каком-то глубинном уровне и признаёт, что та, как и она сама, как и многие другие женщины, всего лишь жертва общества, жаждущего создавать драму и враждебность ради развлечения.               Она также подозревает, что единственный способ заставить Риту перестать писать о её жизни или называть её «надменной всезнайкой с комплексом спасателя» — это каким-то образом предоставить ей историю ещё более сенсационную и эксклюзивную. А это почти невозможная задача, и потому Гермионе остаётся только смириться и окончательно отказаться от попыток наладить их отношения.               — Мне нечего сказать, Рита, — говорит Гермиона.               — Гермионе Грейнджер нечего сказать? О, в это мне трудно поверить. Ну ладно, мы пока подыграем тебе и притворимся, будто ты действительно так же обычна, как хочешь казаться. — Рита небрежно машет рукой, словно отгоняя ненужную мысль. — Сегодня, конечно, речь пойдет о молодом Арчибальде и его блестящем пути к успеху, — и мы к этому вернёмся, да, — но должна заметить, какое восхитительно милое впечатление ты производишь преданной и поддерживающей девушки.               — Мы друзья, — вежливо поправляет Гермиона.               Глаза Риты становятся заговорщицкими.       — Все так говорят, — произносит она приглушённым тоном. — Но ты правда думаешь, что у Джона Арчибальда не хватает друзей, которых он мог бы пригласить на интервью? Или, может быть, у него ограниченный выбор девушек, которых можно провести под ручку перед камерами?               — Джон и я просто друзья, Рита, — твёрдо повторяет Гермиона. — Прости, но ничего более скандального я тебе дать не могу.               — Можно я скажу кое-что? Между нами, девочками? — Рита не ждёт ответа и понижает голос: — Я понимаю, чем Джон может нравиться, знаешь ли. Есть нечто грубое, мужественное в нашем собственном американце из страны храбрых и свободных, не правда ли?               Гермиона просто смотрит на ведьму. Ждёт, когда та наконец перейдёт к сути.               В глазах Риты вспыхивает блеск.       — Но если вы теперь действительно друзья, то, может быть, твои вкусы изменились? Возможно, теперь тебе по душе что-то более мрачное и непредсказуемое?               — Я не понимаю, о чём ты говоришь.               — Может, когда ты повидала мир, ты изменила свои предпочтения во внешности? — тихо произносит Рита, поднимая палец с рубиново-накрашенным ногтем и касаясь завитка волос у виска Гермионы.               Она встречается с её взглядом, наматывая прядь на палец несколько раз — лёгкое натяжение заставляет Гермиону чуть податься вперёд.               — Или, может быть, после всех этих забав под солнцем ты поняла, что тебе по вкусу нечто иное… ну, даже не знаю… блондины?               Гермиона замирает.               Скажи, что не отпустишь, Грейнджер.               Проходят секунды, и когда Гермиона пытается замаскировать свою реакцию — изобразить замешательство или хотя бы скуку, но уже слишком поздно.               Губы Риты изгибаются, в её глазах мелькает понимающий блеск. Она больше ничего не говорит, ей это и не нужно, поэтому просто отпускает Гермиону и оборачивается, широко раскрывая руки для объятий.               — Джон, дорогой! Готов начать?               Парализованная, Гермиона смотрит за разворачивающейся перед ней сценой. Джон и Рита обнимаются, целуют друг друга в щёки и подходят к стульям, где начинается интервью.               Гермиона облизывает пересохшие губы и пытается убедить себя, что это так в духе Риты вызвать у неё подобную реакцию, и что на самом деле в этом ничего настоящего, ничего, чем можно было бы манипулировать. Но сердце бьётся, как безумный барабан, и всё, что Гермиона чувствует — это его. Она снова переводит взгляд к окну, на дождь и улицу внизу, но мужчины и женщины там уже нет.               Пустая улица и брошенный букет.               Гермиона оборачивается, когда один из ассистентов Риты называет её имя и указывает на стул за пределами обзора камеры и зоны интервью. Гермиона садится, двигаясь скованно, с папкой документов на коленях. Она настояла, что если Джон хочет, чтобы она присутствовала на его интервью, то это будет только при условии, что она не будет напрямую участвовать, а просто посидит в стороне и поддержит его молча, не произнеся ни слова. Джон пообещал, и, должно быть, предупредил об этом Риту и её сотрудников ещё до встречи. Это небольшое облегчение, но Гермиона готова ухватиться за любую мелочь, чтобы хоть немного снять напряжение от всего этого притворства.               — Джон, дорогой, — напевает Рита, грациозно скрещивая стройные ноги в щиколотках. — Как же приятно тебя видеть! Я так рада, что ты наконец решил почтить нас своим присутствием в «Пророке». Ты, кажется, любишь заставлять женщин ждать, не так ли?               — Вот что я скажу тебе, Рита, — улыбается Джон, его белоснежные зубы сверкают в свете софитов. — Я просто ждал лучшего. Ну кому я мог ещё доверить интервью, если не самой уважаемой и скандально известной писательнице нашего времени?               — Мерлин, теперь ты заставляешь меня чувствовать себя старой, — весело восклицает Скитер. — Но, пожалуйста, продолжай.               Гермиона постепенно отключается.               Она пытается вернуться к разговору, когда Джон начинает рассказывать о своей кампании, но беседа так и не затрагивает по-настоящему его политических взглядов, которые, как знает Гермиона, не отличаются ни развитием, ни хоть чем-то противоречивым, чтобы заслужить внимание. Они почти не затрагивают конкретных целей, к которым Джон стремится, хотя те тоже далеки от чего-то радикального. Вместо этого они углубляются в рассказы о Джоне и его отце, их общий путь в Америке, и всё это Гермиона уже знает наизусть после бесчисленного количества раз, когда ей доводилось слушать эти истории. Затем всё скатывается в лишённые смысла комплименты, и Гермиона снова теряет нить.               Во время интервью Джон словно преображается. Его голос становится ниже, акцент — заметнее: слова растягиваются с оттенком грубой суровости. Он откидывается назад, выпячивая грудь, рука небрежно лежит на спинке стула. Нога закинута на колено — его поза расслабленная, но властная. Он кажется крупнее, или, скорее, старается таким казаться. Джон активно жестикулирует, произнося фразы вроде: «Если ты не знала…» или «Позволь мне объяснить, я расскажу тебе».               Время от времени он крутит кончики усов, которые пытается отрастить уже месяц — очередное спонтанное решение, к которому Джон прибегает в случайные периоды года. Сначала Гермиона не понимала, зачем он каждое утро и вечер с таким отчаянием стоит перед зеркалом, нанося на измученную кожу над верхней губой какой-то французский бальзам, специально для него приготовленный. Но потом она познакомилась с его отцом, у которого тоже есть густые усы, и тогда всё стало ясно.               Архетип американского героя.               Это спектакль, который Гермиона теперь знает слишком хорошо, но таким очевидным это стало лишь после её возвращения. Будто сняли повязку с глаз, и всё, что Гермиона видит и слышит, это неискажённая версия того, что когда-то казалось иным. Это тревожит Гермиону и заставляет её чувствовать, что нужно всё время быть настороже и сомневаться в каждом слове, обращённом к ней.               В какой-то момент Джон достаёт бутылку алкоголя из семейного виноградника и винокурни в Калифорнии, и предлагает всем выпить. Гермиона вежливо отказывается, а Джон наполняет бокал до краёв и передаёт его Рите. Фотограф щёлкает пару кадров короткого тоста — Рита хохочет, а Джон торжественно произносит что-то о «Новом Завтра», и интервью продолжается.               Гермиона уже собирается вернуться к своим бумагам, когда вдруг улавливает часть того, что говорит Джон — фразы, которых не слышала от него раньше.               — Речь идёт о том, чтобы вернуть то, что принадлежит нам, вернуть свободу использовать магию независимо от нашего магического статуса, — в каждом слове звучит презрение. Джон распрямляет ногу и подаётся вперёд, соединяя кончики пальцев. Рита тоже наклоняется ближе, её перо бешено строчит по пергаменту. — Неужели мы действительно хотим вернуться назад? Разрушить ту цивилизацию интеллектуалов, которую мы так усердно строили последние годы?               Гермиона хмурится, не совсем понимая, кого он имеет в виду, говоря «мы», ведь семья Арчибальдов вовсе не находилась в Британии ни во время войны, ни после, когда Министерство поднимали с нуля. Она никогда не слышала, чтобы Джон проявлял такой интерес к реформам Министерства, и недоумевает, что же произошло за тот месяц её отсутствия, чтобы он так резко сменил направление своей кампании.               — Разве это то, чего мы хотим? — напирает Джон, его тёмные глаза устремлены на Риту.               Перо замирает, когда Рита обдумывает вопрос, или только делает вид.               — Нет, не хотим, — отвечает за неё Джон. — Наука, искусство, литература… наука… и всё остальное — все эти вещи составляют нашу цивилизацию и когда-то уже подвергались угрозе со стороны тех, кто хотел взять власть в свои руки. Независимость и свобода — вот из чего состоит общество, Рита. Независимость и свобода.               — Как глубоко, — произносит Рита, кивая в притворном согласии.               Джон откидывается на спинку стула, довольный реакцией. Снова закидывает ногу на ногу.               — Вот почему я вообще решил баллотироваться, понимаешь? Люди постоянно спрашивают, чего я хочу, а я всего лишь хочу и надеюсь не допустить тирании. Я хочу Министерство, очищенное от тьмы и насилия. Когда я увидел, что Теодор Нотт выдвинул свою кандидатуру, я не смог сдержаться, Рита. Что-то нахлынуло на меня, какое-то навязчивое чувство, одержимость, и в голове стучала одна мысль — нет, только не снова. Ты ведь знаешь таких, как он, не правда ли?               Рита уже открывает рот, чтобы ответить, но Джон перебивает:       — Семьи должны быть свободны, должны радоваться, праздновать и жить без страха. Иметь право на свою палочку для собственной защиты. Я знаю это, потому что я сам человек семейный, сын, если хотите. Людей вроде Нотта, с его прошлым и происхождением, нельзя подпускать к Министерству. Мы не можем позволить такому мышлению снова загрязнить наше общество. Я не допущу этого, Рита. Вот почему нам нужно новое лицо. Кто-то, готовый сражаться за тебя и за неё, — Джон указывает на ассистентку Риты, которая вздрагивает, когда все поворачиваются к ней. Взгляд Джона скользит по комнате, прежде чем остановиться на Гермионе. Она замирает, наблюдая, как его глаза сужаются, и тут же мягко расслабляются.               — И именно поэтому сегодня со мной Гермиона Грейнджер. Она поддерживает меня, потому что понимает это лучше всех. Знает, что значит жить и побеждать в условиях прогнившей администрации.               — И что же сама Гермиона думает по этому поводу? — с притворной любезностью спрашивает Рита, её хитрые глаза поворачиваются к Гермионе.               Гермиона умоляюще смотрит на Джона, широко раскрыв глаза. Он обещал. Он обещал, что не втянет её в интервью.               — Она сама тебе расскажет, — говорит Джон и делает приглашающий жест рукой в её сторону. — Ну же, Гермиона. Скажи Рите, что ты думаешь.               — Джон, — едва слышно произносит Гермиона.               Он обещал, что не сделает этого.               Он обещал.               Его челюсть напрягается, но улыбка не сходит с лица. Взгляд Джона становится жёстким, когда Гермиона не двигается. Украдкой он смотрит на Риту и снова переводит глаза на Гермиону.               — Гермиона, — резко произносит Джон, раздражённо, словно отчитывает непослушного ребёнка.               Но когда она по-прежнему не двигается, улыбка наконец спадает, и сердце Гермионы останавливается при виде знакомого угрожающего выражения на её лице.               — Иди. Сюда, — голос становится ниже, холоднее. — Сейчас же.               Щёки и шея Гермионы вспыхивают жаром, когда остальные оборачиваются к нему, несомненно, поражённые резкой переменой в его тоне, а затем переводят взгляды на неё, чтобы увидеть, как Гермиона отреагирует.               Она смотрит на Риту, на её перо и откровенно довольное лицо, наслаждающееся моментом её унижения, и опускает глаза на собственные дрожащие руки.               Проходят невыносимые секунды, и потом она сдаётся.               Сгорая от стыда, Гермиона в оцепенении поднимается и подходит к месту, где ассистент уже ставит для неё дополнительный стул рядом с Джоном.               — Итак, что ты можешь сказать в поддержку Джона, Гермиона? — с нетерпением в голосе спрашивает Рита.               Её лицо всё ещё пылает. Гермиона сидит неподвижно, напряжённо, глядя куда-то вдаль, поверх головы Риты. На краткий, безрассудный миг ей приходит в голову сказать что-нибудь резкое, колкое, но желание угасает так же быстро, как возникло, утопая в разочаровании и усталости.               — Думаю, он сделает то, что должен, — произносит Гермиона без интонации.               Рита закатывает глаза.       — Избавь нас от дипломатии, Гермиона. Мы же тут все друзья. Давай, расскажи нам все-все подробности о Джоне Арчибальде. В конце концов, кто может знать Джона лучше, чем его девушка.               Гермиона строго смотрит на Риту.       — Мы просто друзья.               — Это ещё не решено, — немедленно вставляет Джон. Уверенно. — Всегда есть место для чего-то большего.               — Нет, это не…               — А кольцо на её пальце когда-нибудь засверкает? У неё ведь осталось всего несколько хороших лет, Джон, — упрекает Рита.               Гермиона впадает в панику, понимая, что никто её не слушает. Она бросает взгляд на перо, которое с жадностью царапает свиток, и на фотографа, щёлкающего очередной кадр, где они все трое попадают в объектив.               — Вообще-то мы просто…               — Я никогда не рассказываю о поцелуях, Рита, ты же знаешь, — перебивает Джон с подмигиванием. Он кладёт руку на спинку стула, на котором сидит Гермиона. — Но все ведь понимают, каким будет ответ.               — Кто же сможет отказать Арчибальду? — согласно кивает Рита и обращается к Гермионе: — Разве ты не только что вернулась из поездки? Искала какую-то пещеру посреди пустыни?               — Месяц назад, да, — отвечает Гермиона, сбитая с толку столь резкой сменой темы.               Рита делает глоток из своего бокала, наблюдая за Гермионой поверх его края.       — И как прошла поездка?               — Какое это имеет отношение к Джону?               — Да, какое это имеет отношение ко мне, Рита? — повторяет Джон, нахмурившись из-за внезапной смены темы.               Рита пожимает плечами.       — Ну, мы ведь говорили о прогнивших администрациях и таких людях, как Нотт, так что я невольно задумалась о других личностях, которые когда-то поддерживали тиранов и пытались ограничить нашу свободу и независимость, как ты сам сказал. И не смогла не поинтересоваться, как же Гермиона Грейнджер оценила Драко Малфоя после того, как провела с ним месяц за границей.               У Гермионы перехватывает дыхание.               Перо перестаёт писать. Камера больше не щёлкает.               Гермиона чувствует, как Джон застывает рядом, его взгляд прожигает её насквозь. А сама она может только смотреть и смотреть на Риту, как потерянная кукла, и её губы лишь приоткрываются и снова закрываются.               Она ошеломлена, потому что каким-то образом Рита знает об этом. Ну, конечно же, она знает. И от этого Гермиона поражена ещё сильнее, потому что не догадалась заранее, не подготовилась к этой самой очевидной форме возмездия, которую Рита непременно когда-нибудь обрушила бы на неё.               Но больше всего её потрясает то, что она так давно не слышала имени Драко Малфоя, и теперь это ощущается так, будто она смотрит в Зеркало Еиналеж, не ожидая увидеть там ничего: ни отражения, ни желаний, ни самой глубокой потребности, и всё же видит его. Стоящего прямо за ней. Настоящего, осязаемого. Напоминающего, что она существует, что всё это действительно было, и что всё всегда возвращается к нему.               — Галлеон за твои мысли? — шепчет Рита.               Гермиона сглатывает, и…               Вздрагивает. Перед лицом мелькает вспышка камеры, на миг ослепляя всё вокруг. Гермиона отшатывается, зажимая глаза руками от внезапного света.               — Он нас не волнует, — говорит Джон, пока Гермиона быстро моргает, пытаясь прийти в себя.               — Но он волнует Гермиону, — отвечает Рита, — а Гермиона волнует тебя, не так ли?               — Мне нечего сказать по этому поводу, — хрипло произносит Гермиона.               — Значит, он действительно был там с тобой, — подтверждает Рита. — Почему ты до сих пор об этом не говорила? Что такого секретного было в поездке с печально известным наследником Малфоев, что ты не хочешь, чтобы об этом узнал весь мир?               — У меня никогда не было права это рассказывать, — резко отвечает Гермиона. — И я не думаю, что миру нужно знать всё.               Рита задумчиво напевает себе под нос, явно не убеждённая, и затем говорит:       — Значит, всё-таки что-то произошло между вами? Что-то, что ты хочешь скрыть от нас?               От раздражения Гермиона сжимает руки в кулаки на коленях и с трудом удерживает голос ровным.       — Нет, я не это имею в виду. Я говорю…               — Может, мы вернёмся к основному вопросу? — перебивает Джон, и в его голосе звучит сдержанная ярость, направленная прямо на Гермиону. Он убирает руку со спинки её стула и наклоняется вперёд. — Драко Малфой — воплощение тьмы и насилия, и я не намерен марать этот разговор упоминанием его имени.               — Ничего такого не произошло, что могло бы кого-то волновать, — говорит Гермиона, прекрасно понимая, что, возможно, делает только хуже, невольно намекая, будто там действительно что-то произошло и все должны об этом знать.               — Нарушение наших прав и нашей свободы касается всех, Гермиона, — говорит Рита.               Гермиона хмурится.       — И я с этим не спорю, Рита. Конечно, я думаю так же. Я просто говорю, что всё, что произошло между мной и Дра… — Её желудок болезненно сжимается. Его имя, словно песня, которую она забыла; буквы теряются во времени и застревают у неё на языке. Она продолжает, игнорируя приподнятую бровь Риты. — … Малфоем во время профессиональной и академической поездки никого не касается и, безусловно, не имеет никакого отношения к кампании Джона. Мы были коллегами, исследовали Кахиф Аль-Нур вместе с ещё несколькими участниками, и на этом всё.               — Значит, ты поддерживаешь кандидатуру Теодора Нотта? — спрашивает Рита.               Джон поворачивается к Гермионе, ожидая ответа.               — Что? Нет, я вообще не об этом говорю…               — А ты считаешь, что человеку с таким обширным криминальным прошлым, как у Драко Малфоя, вообще следовало разрешить пересекать международные границы? — продолжает Рита, голос её становится всё выше. — А как насчёт безопасности других людей, которые даже не знали, что находятся рядом с гражданином IX? Что насчёт невинных людей в пустыне, не подозревавших, что среди них находится убийца?               Гермиона сжимает зубы и не отвечает.               Но Рита всё равно улавливает это.       — Ах, так значит, ты знаешь, что он является гражданином IX.               Гермиона закатывает глаза на её радостный тон.       — Все были в полном порядке, уверяю тебя. Никто не подвергался опасности из-за него. И, как и любой гражданин IX, Малфой получил разрешение Министерства на поездку.               — Боже мой, — протягивает Рита задумчиво, — ты ведь действительно всё о нём знаешь, не так ли?               — Именно поэтому я и говорю, что пора очистить Министерство и избавиться от тех, кто считает, будто Нотт и Малфой заслуживают здесь быть! — восклицает Джон, поворачиваясь к каждому, кто готов его слушать.               Но Рита даже не смотрит на него. Её спокойный, оценивающий взгляд прикован к Гермионе — она ждёт, что та скажет хоть что-то, начнёт защищаться, чем только усугубит положение. Или же станет всё отрицать, чтобы Рита могла вытащить из неё ещё одну деталь и выставить Гермиону лгуньей, которой она и является.               Гермиона не может поверить, какой же она была дурой, думая, будто сумеет выкрутиться, когда у неё с самого начала не было ни единого шанса.               Она прикусывает язык, считает до десяти, а затем глубоко вдыхает.       — Я бы хотела, чтобы всё это было не для записи.               Рита дарит ей сладкую улыбку.       — Это не так работает, дорогая.               — Тогда мы закончили, — спокойно отвечает Гермиона и встаёт. — Я закончила.               — Мы ещё не закончили! — бежит за ней Джон. — Гермиона, сядь.               — Что ж, очень жаль. Тогда, полагаю, интервью закончено, — вздыхает Рита и подходит к Гермионе, притягивая её в объятия прежде, чем та успевает отойти. Её щёки касаются уха Гермионы, её светлые кудри прижимаются к виску Гермионы. — Как всегда было приятно с тобой повидаться, Гермиона.               Гермиона пытается вырваться, но Рита впивается в неё пальцами, не давая уйти. Шепчет ей на ухо:       — Тебе всегда есть что сказать, и я никогда не забываю об этом.               Гермиона отстраняется, кипя от злобы, а Рита ухмыляется и отпускает её.               Джон пытается схватить её за руку, но Гермиона отталкивает его, не обращая внимания на его крики, пока хватает вещи и направляется к выходу с лицом, пылающим от гнева. Ей хочется бросить что-нибудь на пол и смотреть, как это рассыпается на миллион осколков, сжечь перо или сломать палочку Риты.               — Грёбаный Мерлин, Гермиона, — рычит Джон, следуя за ней, пока она распахивает дверь и выходит в коридор. — Я же сказал тебе подождать, чёрт возьми!               Генриетта, ассистентка Джона, торопится следом, каблуки отстукивают по тихому коридору.       — Джон, мне перенести интервью?               — Я ухожу, Джон, — говорит Гермиона, входя в лифт, который должен отвезти её на первый уровень. — Я еду домой, и предпочла бы, чтобы ты не следовал за мной. Возвращайся и заканчивай интервью.               Джон заходит следом, Генриетта успевает протиснуться рядом. Позолоченная решётчатая дверь закрывается за ними.               Джон поворачивается к ней, глаза полны ярости, толстый палец грозно качается в её сторону, пока Гермиона жмётся в угол, прижимая бумаги к груди.       — Ты ничего не сказала о Малфое, Гермиона. Я был застигнут врасплох! Ты представляешь, как глупо я выгляжу теперь в глазах остальных?               — Я же говорила тебе, что не хочу участвовать в интервью…               Джон снова шагнул к ней, и её спина ударяется о стенку лифта.       — Ты не можешь просто встать и уйти, когда тебе вздумается, ты это понимаешь? Ты представляешь, как это выглядело со стороны, когда ты ослушалась меня, а я пошёл за тобой, будто… как какой-то… чёртов пёс? Я не пёс, Гермиона. Я не хожу туда, куда ты приказываешь. Я не делаю этого.               Гермиона смотрит на Генриетту, та отвечает ей прямым взглядом, и поворачивается обратно к Джону. Голос её удивительно спокоен:       — Тогда останься. Или это тоже слишком похоже на приказ?               Раздаётся звон лифта, и Гермиона толкает решётку, стремясь выйти…               И останавливается.               Толпа фотографов шагает им навстречу, камеры подняты, вспышки ослепляют, их крики сливаются в единый гул. Гермиона морщится от яркого света и отшатывается назад, натыкаясь на Джона. Поднимает руки, закрывая лицо в бесполезной попытке спрятаться.               — Если бы ты только послушала меня, — бормочет Джон ей на ухо, — я бы сказал тебе, что будет дальше.               Гермиона поднимает голову и смотрит на него, поражённая тем, как предательство может ощущаться так остро. Удивлённая тем, насколько она оказалась не готова.               Джон улыбается своей хищной, волчьей улыбкой, зубы вновь сверкают, и он встаёт рядом с ней, поворачиваясь к камерам. Гнев, злость, направленные на неё, исчезли, будто их и не было. Гермиона чувствует его руку на своей пояснице, мягко, но настойчиво толкающую вперёд, не позволяя отступить. И она знает, как это выглядит — Джон, сияющий политик, и она рядом с ним, словно идеально отполированный аксессуар. Идеальное прикрытие.               — Мистер Арчибальд, чего нам ожидать дальше от вашей кампании? — выкрикивает кто-то из толпы.               — Сегодня никаких вопросов, — отвечает Генриетта. — Это не пресс-конференция. Только фотографии, пожалуйста.               — Можно ли ждать скорого объявления о помолвке? — кричит какая-то ведьма.               Гермиона отшатывается от очередной вспышки, отворачивая лицо в сторону. Сердце гулко отдаётся в ушах. Она оглядывается в поисках выхода, потом поднимает глаза к потолку, будто там может открыться отверстие, и кто-нибудь бросит ей верёвку. Зоны для аппарации находятся по ту сторону атриума, и, хотя сама мысль об этом вызывает у неё тошноту, Гермиона сделает это, если это будет означать свободу. Ей нужно выбраться.               — Улыбнись в камеру, детка, — шепчет Джон сквозь зубы, и его улыбка становится ещё шире.               Толпа придвигается ближе, и Гермионе кажется, будто она стоит в вакууме — дыхание застряло в горле, а голос исчез.               Она могла бы закричать, но её всё равно никто не услышал бы.               Она могла бы заплакать, и это ничего не изменило бы.               Каждая вспышка камеры оставляет её в борьбе с качающимся под ногами полом, а смех и гомон слишком похожи на крики войны. Они застают врасплох, захватывают со всех сторон, шаг за шагом, оставляя её одну — с единственной палочкой против сотни. Она может тяжело дышать, хватать воздух, пытаться удержать палочку ровно, и всё это будет бесполезно, потому что она умрёт прямо там. Умрёт, и это не будет иметь значения — ни кровь, ни слёзы, ни боль. Ничего не будет иметь значения.               Грудь Гермионы тяжело вздымается в попытке вдохнуть, и она решает использовать окклюменцию.               Гермиона представляет перед собой стеклянный дом, и стоит теперь в его пустом коридоре.               Откуда-то издалека доносится голос:       — Гермиона Грейнджер, что вы скажете о Джоне Арчибальде?               Гермиона не отвечает.               Она идёт по коридору, кончиками пальцев скользя по прохладным мраморным стенам. Голоса становятся тише, свет — менее ослепляющим. Сдавленность в груди ослабевает, и Гермиона закрывает глаза, позволяя этой волне отрешённости накрыть её с головой. Пульс замедляется…               А затем всё рушится.               Потому что она идёт по своему дому, звуки становятся всё тише, и боль уже не так трудно выносить, как прежде, но затем Гермиона слышит шёпот, пробирающийся сквозь толпу, сперва осторожный, потом всё увереннее расползающийся вдоль стеклянных стен, поднимающийся по её рукам и проникающий в самые трещины сердца.               Имя, произнесённое с тем же страхом, с каким шепчут Непростительное.               Драко Малфой.               Стеклянный дом рушится, и Гермиона возвращается обратно в реальность. Она быстро моргает, оглядываясь по сторонам.               Камеры опущены, лица всех присутствующих застыли — их глаза расширены и устремлены куда-то дальше, поверх её плеча.               Гермиона следует за их взглядом и делает тот самый вдох, что был заперт в ней весь последний месяц.               Время замедляется, растягивается до бесконечности, до тех пор, пока не остаётся ничего, кроме узкого, сфокусированного взгляда на нём. Пока каждый удар её сердца не совпадает с каждым шагом, который он делает по коридору, приближаясь к ней.               Малфой одет в чёрный, тяжёлый плащ, в сопровождении аврора и очень раздражённой Пэнси, шагающей позади.               И это невозможно, Гермиона знает, но воздух вокруг словно становится холоднее, температура резко падает, и по коже разбегаются мурашки. Малфой выглядит пугающе в такие моменты, он холодный и непроницаемый, словно выточенный из камня, идёт по коридору, глядя прямо перед собой.               Гермиона забыла, каково это — увидеть его снова, не в пустыне, не среди песка, не среди деревьев или моря, а среди людей, посреди живого мира.               И Гермиона думает, конечно. Конечно, единственный человек в мире, способный заставить замолчать целый зал из сотни людей, — это он. Что страх может передаваться от тела к телу, заставляя всех бессознательно шагнуть ближе друг к другу из инстинкта, несмотря на аврора, несмотря на то, что это здание Министерства. И всё это из-за него. Это падение может ощущаться как возвращение домой после долгого отсутствия — из-за него.               Малфой подобен созвездиям, разбросанным в пустоте.               И всё же Гермиона чувствует, как её медленно уводят от фотографов, и ведут к нему. Сначала она думает, что это сила притяжения, но поздно понимает, что это Джон направляет её по коридору.               Лицо Малфоя безупречно скрыто, ни следа эмоций, пока он идёт рядом с аврором, — его взгляд стальной и ледяной. Дыхание Гермионы становится громче по мере того, как расстояние между ними сокращается — настолько, что, если бы кто-то захотел, то мог бы услышать. И она смотрит на него открыто и беззастенчиво.               Наверное, ей не стоило быть настолько очевидной, особенно после всего, что она говорила Рите. Возможно, ей следовало бы отойти в сторону, или хотя бы сделать вид, что ей всё равно, даже если это невозможно, когда Малфой здесь.               И вот он здесь, на расстоянии вытянутой руки, и Гермиона смотрит на него, думая: посмотри на меня, посмотри на меня… где ты был?               Её шаги замедляются, тело чуть поворачивается в его сторону, его имя почти срывается с губ, а он даже не смотрит на неё.               Даже не поворачивает головы в её сторону.               Её рука так близко к его бледным пальцам, но не касается нежной кожи, и кровь в её жилах мгновенно стынет, а кости дрожат под давлением всего происходящего. Это как встретить призрак человека, которого когда-то знала. Как два поезда, что проносятся навстречу друг другу, и никогда не останавливаются.               И её сердце…               падает.               Малфой проходит мимо, а Гермиона оглядывается через плечо, не веря, что всё произошло именно так. Смотрит ему вслед, как всегда.               — Гермиона, — голос Джона резко врезается в её мысли; он тянет её за руку, заметив, как её взгляд всё ещё цепляется за Малфоя. Гермиона поворачивается, по пути на мгновение встречаясь глазами с Пэнси, — та смотрит оценивающе, прищурив глаза, но отводит взгляд первой. Гермиона качает головой, пытаясь заглушить шум от мыслей в собственной голове.               Каким-то образом она оказывается снова дома, в спальне, с дрожащими руками, запуская пальцы в волосы и меряя шагами пол. Пытается понять, в какой момент всё пошло не так.               Он даже не посмотрел на неё.               Гермиона ведь собиралась остановиться. Позвать его, сказать его имя, — она собиралась это сделать, к чёрту всех, кто смотрел.               Но он даже не посмотрел на неё.               — Что это, чёрт возьми, было?               Гермиона вздрагивает, оборачиваясь, и только сейчас замечает, что Джон стоит в комнате вместе с ней с лицом, перекошенным от ярости.               — Что? — выдыхает Гермиона.               — Я видел, как ты на него смотрела. На Малфоя, — выплёвывает Джон сквозь стиснутые зубы. — Ты собиралась остановиться. Из-за него.               Гермиона молчит.               — Ты смотрела на него так, будто между вами что-то было… — Джон выпрямляется. — Рита была права. Во всём.               Всё её напрягается.               — Я не хотела участвовать в интервью, Джон. Я просила тебя сделать для меня одну вещь, и ты не смог. А потом эти дурацкие камеры… ты ведь знаешь, как я ненавижу фотографов и толпы. Я тебе говорила, а ты всё равно…               — Это, блядь, предвыборная кампания, Гермиона, — резко перебивает Джон. — Любая пресса — хорошая пресса, и ты это прекрасно знаешь. Мне нужно быть в газетах, нужно быть у всех перед глазами, чтобы никто, чёрт возьми, не забыл, кто я. Ты знаешь, насколько всё это важно для меня… я не собираюсь объяснять тебе это снова, как какому-то ребёнку.               Гермиона прижимает ладони к животу.               — Я доверяла тебе, Джон. Я бы вообще не пришла, если бы знала, что мне устроят засаду!               Джон фыркает.               — Засаду? Да ничего подобного не было. Ты знала про интервью, и я сказал, что мне нужна твоя поддержка. Что ты думала, это значит?               — Я собиралась сидеть в стороне и слушать. Вот, что я думала.               — Но я разве говорил, что это всё?               Гермиона качает головой, пытаясь вспомнить их разговор.               — Ты… ты обещал, что не будешь меня в это втягивать.               — И я этого не делал. Я всего лишь объяснил, почему ты была там со мной, а Рита спросила тебя, что ты обо всём этом думаешь, помнишь? — Джон делает небольшой шаг вперёд, осторожно, словно боится, что она убежит, как испуганная лань. И она действительно может так сделать. Уйдёт из собственного дома, если придётся. — Ты хотела, чтобы я ответил за тебя? Я просто решил, что ты должна говорить сама за себя. Я был неправ?               Гермиона моргает, пытаясь проследить в уме ход событий и отделить произошедшее в коридоре, от того, что было до.               — Ты первым указал на меня. Если бы не назвал моё имя, она, может быть, и не стала бы задавать мне все эти вопросы.               — Ты в этом уверена? — его глаза сужаются. — На все сто процентов уверена, что она бы не обратилась к тебе, несмотря на ту странную жажду мести, о которой ты всё время говоришь?               Гермиона колеблется, сбитая с толку, а потом говорит твёрдым тоном:       — Она напала на меня, и это будет в завтрашней газете, именно поэтому я и не хотела встречаться с ней для интервью с самого начала.               — Какие бы у тебя с ней ни были проблемы, ко мне они не имеют никакого отношения.               Гермиона отчаянно вскрикивает:               — Вот именно! Именно поэтому я и не хотела там быть, потому что знала, что она каким-то образом втянет меня. И надеялась, что ты поймёшь это, и мне не придётся повторять тебе это, как какому-то ребёнку!               Джон проводит языком по зубам, его терпение на исходе.       — Это не такое уж большое дело, Гермиона.               Только вот так оно и было.               В тот момент было ужасно проходить через всё это: Рита, засада, фотографы, выкрики её имени, будто она какой-то скот, который гонят во все стороны, а потом ещё и Малфой.               Который просто прошёл мимо, невозмутимый, равнодушный к происходящему.               Так что… может, и правда не такое уж это большое дело. Может, Гермиона просто слишком чувствительна ко всему хаотичному, слишком слаба и неспособна справиться даже с малейшими переменами. Реагирует на вещи, на которые другие даже не обращают внимания.               Она ведь взрослая и должна уметь справляться с подобным, не чувствуя желания бежать и прятаться. Не желая упасть к ногам любого, кто находится поблизости, и попросить, чтобы её спасли.               «Ты драматизируешь», — сказал ей Джон.               «Это не такое уж большое дело», — повторяет она себе теперь.               Её руки безвольно опускаются, онемевшие и бесполезные.               — Тебе лучше уйти.               Но в словах нет силы, они звучат жалко, и Гермиона чувствует себя обманщицей. Самозванкой, притворяющейся больной и разбитой.               Джон делает глубокий вдох. Осматривает комнату, прежде чем снова встретиться с Гермионой взглядом, полным сочувствия.               — Ты расстроена из-за Драко Малфоя.         Гермиона ничего не отвечает. Не двигается, даже когда руки Джона скользят вверх по её предплечьям и останавливаются на плечах — тяжёлые, как камни.               — Я не знаю, что произошло между вами…               — Я…               — …но это не моя вина, — перебивает он. Его руки поднимаются выше и опускаются на её шею, большие пальцы легко скользят по ключицам, задевая кожаные нити кулона. — И тебе не нужно ничего мне рассказывать, ни о Малфое, ни о том, почему ты тогда остановилась из-за него. Ничего, Гермиона… Потому что я взрослый человек, когда речь идёт о таких вещах, ладно?               От него пахнет алкоголем, его присутствие душит. Джон накрывает её, как опускающая крышка гроба.               — Я забуду всё, что произошло сегодня. Я забуду, что ты мне солгала…               Гермиона делает шаг назад, но упирается ногами в кровать, и большие руки Джона сжимают её шею, не давая отступить.               — Я не лгала, Джон.               — Но ты и не сказала мне правду. Ты никому не рассказала правду о том, что произошло во время твоей поездки, кто был с тобой весь этот месяц. Преднамеренное сокрытие информации — это ложь, Гермиона. Ты солгала, не так ли?               Гермиона смотрит в его тёмные, безжалостные глаза, не понимая, чего он от неё добивается. Его кожа на лице выглядит, как пластиковая плёнка, натянутая поверх стакана, с оранжевым оттенком в тусклом свете её комнаты. Он выглядит как манекен мужчины с руками, слишком тяжёлыми для её кожи, прижимающими, удерживающими.               — Так что это и твоя вина тоже, не так ли? — спрашивает он, кивая, словно подталкивая её согласиться.               — Я не знаю, — говорит Гермиона, голос ломается.               — Ты устала, — произносит Джон и вдруг коротко, неверяще смеётся, без тени веселья. — Боже, я такой грубиян. Конечно, ты устала. Это был долгий день, а я тут ругаю тебя вместо того, чтобы позаботиться о тебе. Скажи мне, что ты устала, Гермиона.               — Я устала, — шепчет Гермиона. Правда в этих словах настолько болезненная, что ей хочется заплакать.               — И тебе больно, — тихо говорит Джон. — Рита тебя задела, и этот Малфой тоже сделал тебе больно, я вижу это по твоему лицу. Гермиона, я слишком хорошо тебя знаю. И я понимаю, что это слишком для кого угодно. Теперь всё ясно. Понятно, почему ты так остро реагируешь, они ведь причинили тебе такую боль.               Гермиона кивает едва заметным движением.               Джон склоняет голову, касаясь носом её шеи.       — Я могу избавить тебя от этого, Гермиона. Позволь мне сделать тебе хорошо.               Её желудок сжимается, когда его губы касаются её кожи.       — Нет, Джон…               — Гермиона, всё в порядке, — шепчет Джон, держа её лицо в ладонях. — Я сделаю так, чтобы тебе стало лучше, обещаю. Я избавлю тебя от этой боли.               Он даже не посмотрел на меня, думает Гермиона, и это разбивает ей сердце. Она думала о нём каждый день… а он даже не посмотрел на неё, когда проходил.               — Тебе было так одиноко, — бормочет Джон, не замечая, как тело Гермионы напрягается. Она закрывает глаза, и по щеке скатывается одинокая слеза. — Совсем одна с тех пор, как вернулась. Никого не было рядом с тобой ночью, никто не обнимал тебя, когда тебе это было нужно. Позволь мне сделать это, Гермиона, как раньше.               В мыслях Гермиона качает головой и говорит Джону, что ей хорошо и без него, без Малфоя, без друзей, без родителей. Что ей никто не нужен и ей всё равно, что Малфой не обернулся, всё равно, что он вёл себя так, будто её вообще не существует, даже когда она стояла всего в нескольких дюймах от него.               В мыслях она говорит Джону, что ей больно, но быть забытой для неё не в новинку. Что само существование — вещь относительная, невыносимая лишь какое-то время, а потом жизнь заканчивается, и тяжесть исчезает, так что остаётся только дожить до этого момента.               В своей голове она говорит ему многое, но в реальности у Гермионы нет власти над собственным телом. В реальности она устала, ей больно, она одинока. А что-нибудь — лучше, чем ничего, верно?         Если ей больно, если она испытывает боль, значит, она жива, не так ли?         Гермиона лежит на спине на кровати, и усы Джона, прижатые к ее коже, вызывают неприятное и грубое трение, но, по крайней мере, она больше ни о чем не думает.          По крайней мере, ей не нужно напоминать себе, что нужно дышать, или забыть Драко, забыть его запоминающуюся улыбку, его глаза, забыть, как он заставлял её чувствовать себя когда-то, не вспоминать его прикосновения, его поцелуи, отпечатавшиеся на коже, не думать о том, что эти поцелуи никогда не смогут ни с чем сравниться, и что с кем-то другим никогда не будет так же, и из-за этого она обречена на всю оставшуюся свою несчастную жизнь.                Не думай об этом, и ты переживешь и это.                Снаружи дождь прекратился, укрывшись в темноте ночи. Теперь дует ветер, завывая у кирпичных стен, сотрясая фундамент таунхауса, и Гермиона молится, чтобы все это обрушилось на нее. Чтобы это был конец, и ей больше не пришлось с этим справляться.                Но это не заканчивается, по крайней мере, пока что, и когда одежда снимается, и Гермиона ложится на матрас, не шевелясь, она снова возвращается в свой стеклянный дом и закрывает глаза.                Гермиона тихо слушает, поднимаясь по лестнице, всё выше и выше, и входит в комнату, которую узнаёт как свою детскую спальню. Она не оглядывается, не проверяет пространство, не запирает его, как обычно, чтобы защитить себя от прикосновения этой проклятой ночи.               Вместо этого она подходит к окну и смотрит наружу.               Перед окном растёт ива — точная копия той, на которую она забиралась в детстве.               На мгновение она замирает и слышит тяжёлое, неровное дыхание Джона, чувствует давление за глазами от сдержанных слёз и жгучие следы ногтей на коже.               Тогда она возвращается в свой стеклянный дом и отключает всё, чтобы насладиться звуком далёкого океана, видом гор. И там, прислонившись к стволу, стоит девочка с одной ладонью на груди, и другой на животе. У неё большие карие глаза отца, кудри матери и россыпь выцветших веснушек, принадлежащих только ей одной.               И пока Гермиона смотрит на эту девочку сквозь режущую боль, через трещины в сердце, девочка смотрит на неё в ответ.        

***

      Утром Гермиона сидит на краю кровати, смотрит в стену и говорит Джону, что этого больше никогда не повторится. Он ничего не отвечает, одевается и расчёсывает усы перед зеркалом. Поэтому Гермиона повторяет всё снова, без эмоций, и добавляет, что после вчерашнего она убедилась, что им лучше остаться друзьями, и ей не хочется, чтобы всё выходило за эти рамки. Гермиона уже ни в чём не уверена, но знает одно, что, может быть, всё могло бы сложиться, но прошлой ночью она поняла, что нет, только не так.               Джон смеётся, глядя на неё через зеркало, и говорит:       — Ты ведь сама не веришь в это, правда?               Гермиона смотрит на него опухшими, красными глазами и повторяет всё ещё раз. Мы друзья. Мы друзья. Мы друзья. Если ты хочешь большего, то я не могу дать тебе большего. И, может быть, лучше, если я не дам тебе вообще ничего. Я устала, и мне не поможет хороший сон, мне вообще не сможет помочь. Пожалуйста, поверь мне, я не хочу ничего другого.               — Ни с кем? — спрашивает он, поправляя галстук у шеи и выходя из ванной. Он выглядит вовсе не таким подавленным из-за произошедшего, как она, и, похоже, его даже не злит то, что она не хочет это продолжать.               — Я ничего не хочу, — говорит Гермиона, и голос звучит фальшиво.               Он кивает, наклоняется, чтобы поцеловать её в макушку, и произносит:       — Это мы ещё посмотрим.               И уходит.        

***

      В тот день Джинни выигрывает матч по квиддичу, и вечером, после игры, Рон устраивает вечеринку. Гермиона приходит с коробкой шоколадных круассанов и букетом любимых тюльпанов Джинни.               «Red Shot» переполнен шумными, ликующими людьми, опьянёнными победой в прямом и переносном смысле. С потолка свисают красно-золотые ленты, команда Джинни взбирается на стол и начинает фальшиво петь и ужасно танцевать. Какая-то ведьма кружит по залу на метле, сбивая других, но те заливаются смехом, даже не замечая, что уже лежат на полу. И всё же, несмотря на шум и хаос, когда Гермиона переступает порог, все взгляды невольно обращаются к ней.               Гермиона пытается улыбнуться незнакомым лицам, смешанным с теми, кого она помнит из Хогвартса, и ищет в тесном пространстве своих друзей, стараясь не обращать внимания на шёпот своего имени, и на немые вопросы в глазах. Она движется вдоль стен паба, переступая через ноги волшебника, заснувшего прямо за столом, и направляется к месту, где сидят Луна и Невилл. Они встречают её сдержанными, нерешительными улыбками и сообщают, что остальные находятся в задней части зала. Луна обнимает её, прежде чем Гермиона успевает уйти, говоря что-то, что теряется в общем шуме.               Рон наливает в кружку янтарную жидкость, а Гарри зажигает сигарету, зажатую между губами. Единственная, кто поднимает взгляд, когда Гермиона входит, — это Джинни. Гермиона неловко застывает в дверях задней комнаты на несколько секунд, замечая, как разговор, звучавший до её появления, мгновенно обрывается.               — Поздравляю, Джинни, — наконец говорит Гермиона, подходя ближе. Джинни натянуто улыбается и отвечает на объятие.               — Спасибо, — бормочет она и быстро отстраняется.               Гермиона протягивает коробку круассанов и букет.               — Я купила твои любимые. Очередь сегодня была ужасно длинной, но я настояла, чтобы мне дали самую свежую партию. Похоже, придётся искать новую пекарню, но, по крайней мере, я запаслась для сегодняшнего вечера.               Джинни берёт коробку.       — О.               Гермиона переводит взгляд через её плечо и замечает Лиззи.               — Ты ведь Лиззи, верно? Не думаю, что мы раньше встречались, — говорит Гермиона с улыбкой, обходя Джинни и протягивая руку. — Я Гермиона Грейнджер.               — Лиззи Калден, — отвечает та, пожимая руку и быстро отпуская, бросая взгляд на Рона. — Приятно наконец с тобой познакомиться.               Улыбка Гермионы немного меркнет, когда она оглядывает друзей и не может не заметить напряжения, отчётливо проступающего на их лицах. Все избегают её взгляда, и что-то болезненно сжимается в груди от этой неловкости, вызванной её присутствием.               — Ну что, как празднуем сегодня? — поворачивается она к Джинни, берёт её за руку. — С чего начнём? Напьёмся и съедим все круассаны или сначала съедим все круассаны, а потом напьёмся?               — Ты можешь начать с того, что расскажешь нам правду, — сухо произносит Рон из-за спины. — Или то, что от неё осталось, я полагаю.               Джинни отводит взгляд, а Гермиона делает глубокий вдох и поворачивается к Рону.               — Что ты хочешь знать, Рон?               — Держу пари, ты думала, что мы так и не узнаем, — говорит он, отталкиваясь от стены, и его взгляд становится жёстким. — Тебе ведь просто было плевать, да?               Гермиона переводит взгляд на Гарри, который смотрит в пол, выпуская изо рта облако дыма.               — Мне нечего было рассказывать, Рон, — говорит она, стараясь сдержать дрожь в голосе. Она знала, что этот момент неизбежен и избежать разговора не получится, но теперь, оказавшись в этой ситуации, всё кажется в десять раз сложнее.               Гермиона хочет, чтобы Гарри посмотрел на неё.               Рон швыряет ей газету и направляется к бару.       — Похоже, тебе действительно нечего сказать, не так ли?               Гермиона берёт злополучную газету, которой весь день избегала, и разворачивает её. На первой полосе фотография с ней, бледной и растерянной, а рядом стоит разгневанный Джон.        

Золотой путь Джона Арчибальда к свободе и независимостии и дорога к чистоте Министерства!

      Под двумя короткими абзацами о Джоне, которые, как подозревает Гермиона, попали на первую полосу только благодаря его связям, находится второй заголовок:        

Тайная поездка Гермионы Грейнджер за границу с наследником Малфоев!

              Гермиона заставляет себя прочитать написанное Ритой, но почти сразу складывает газету пополам, не в силах продвинуться дальше первого абзаца.               — Это чушь, — говорит она, умоляюще глядя на друзей. — Вы же знаете Риту… у неё только первая строка может быть правдивой.               — Значит, Малфоя с тобой не было? — спрашивает Джинни с надеждой в голосе.               — Нет, он был, — начинает Гермиона и замолкает, заметив, как Гарри едва заметно дёрнулся.               Гермиона понимает, почему все злятся, — достаточно одного заголовка и пары абзацев, чтобы сделать вывод. Как и следовало ожидать, Рита написала статью так, будто их поездка была лишь тайным романом с Малфоем, ловко вычеркнув всех остальных участников экспедиции, и даже не упомянула того, что они искали Кахиф аль-Нур. Любой, кто прочитает эту статью, подумает, что их совместное путешествие было заранее спланировано, что они были знакомы и общались ещё до отъезда. Сплошная ложь и выдумки, завернутые в броские фразы. Намёки и скрытый смысл очевидны.               Гермиона прячет несколько кудрей за ухо.               — Послушайте, я не говорила, что он был там, потому что это было не моё дело. Это его история, и я просто пыталась поступить правильно…               — Кому какое дело, что там правильно, а что нет, когда речь идёт о Малфое! — взрывается Рон. — Это же чёртов Малфой, затащите его хоть в грёбаную могилу, если придётся!               — Рон, — одёргивает его Джинни. В голосе её звучит усталость, и Гермиона понимает, что они уже обсуждали статью за её спиной. Она старается не зацикливаться на этом, не думать, как больно это осознавать. — Это уже слишком.               — Ты знала, что он будет там с тобой? — Рон полностью игнорирует сестру.               Гермиона резко оборачивается к нему.               — Нет, не знала! Поверь мне, я увидела его впервые уже в отеле, в Марокко, и сама была шокирована.               — Он вообще не должен был находиться рядом с тобой, — огрызается Рон. — Ему вообще не должны были разрешать покидать эту чёртову страну. Что, чёрт возьми, с Министерством не так? Почему они решили, что это вообще хорошая идея? А если бы он сбежал?               — Он свободный человек, Рон, — отвечает Гермиона, прежде чем успевает себя остановить. — Кроме того, существуют определённые правила и ограничения, чтобы Гражданин IX…               Рон тычет в неё пальцем:       — Не надо, чёрт возьми, объяснять мне, кто он такой. И не веди себя так, будто ты его знаешь.               — Может, мне лучше уйти, — тихо говорит Лиззи, поднимаясь и виновато улыбаясь Гермионе.               — Нет, пожалуйста, останься, — просит Гермиона. Она глубоко вдыхает и напоминает себе не быть драматичной, не переигрывать, не создавать из этого проблему. — Я понимаю, вы расстроены, что я ничего не сказала о поездке, но тогда произошло столько всего, сначала пещера, потом больница. А с тех пор, как я вернулась, я просто пытаюсь разобраться с последствиями…               — Мы расстроены, потому что ты скрыла это от нас, — мягко говорит Джинни. — Почему ты ничего не сказала? Что произошло там с ним? Потому что с тех пор, как ты вернулась, ты стала такой тихой, будто сама не своя.               — Он что-то сделал с тобой?               Гермиона оборачивается к Гарри. Его зелёные глаза внимательно изучают её лицо, и Гермиона не знает, как ответить.               — Он сделал тебе больно? — спрашивает Гарри, голос становится холоднее.               Гермиону чувствует, как остальные тоже смотрят на неё.               — Нет, Гарри, — говорит она. И, понимая, как важно, чтобы он услышал это, добавляет: — Я даже не разговаривала с ним с тех пор, как вернулась.               И в этот короткий миг он перестаёт быть её другом. Он — главный аврор Министерства, оценивающий каждое слово, разбирающий их по частям, чтобы понять, говорит ли она правду. В конце концов, должно быть, он видит что-то в её лице или слышит в её голосе, потому что, кажется, решает отпустить это. Поверить ей на этот раз.               — Тогда больше нечего обсуждать, — заключает он.               — Какого хрена, Гарри? — рычит Рон, когда Гарри снимает аврорскую мантию и устало проводит рукой по лицу. — Это всё? Это всё, что ты ей скажешь? Ещё вчера ты говорил, что он был в Министерстве, и ты возмущался, как хреново, что они позволили ему уйти безнаказанным, а теперь тебе нечего сказать?               — Что случилось? — встревоженно спрашивает Гермиона. — Что он сделал?               — Видишь? — обращается Рон к Гарри. — Ей вообще не должно быть до этого дела, но ей не всё равно!               — Всем не всё равно, — парирует Джинни. — Ты ведь уже всё выпытал у Гарри, не так ли?               Гермиона не понимает, что происходит. Ей совершенно не нравится, что они знают о Малфое то, чего не знает она сама.               — Гарри?               Гарри выглядит усталым, туша сигарету.               — В его компании проводится проверка, чтобы выяснить, куда уходят деньги. Обычная проверка его финансов...               — Только вот на одной из его вечеринок произошла драка, и каким-то образом ни один аврор об этом не знал! — перебивает его Рон с отвращением на лице. — Вот почему они и начали проверку, потому что эти чёртовы вечеринки по какой-то гребаной причине всё ещё разрешены.               — Они хотят что-то найти, — медленно произносит Гермиона. — Они прочёсывают всё досконально, чтобы вытащить хоть какое-то грязное пятно и снова бросить его в Азкабан.               — И правильно делают, — рычит Рон. — Он должен был там остаться! Но, очевидно, ты так не считаешь, потому что по твоему лицу прекрасно видно, что ты врёшь, говоря, будто между вами ничего не было!               — Хватит, Рон, — предупреждает Гарри.               Гермиона сердито смотрит на Рона.               — Почему кто-то вообще должен мириться с несправедливостью, с кем бы она ни происходила? Они подбросят Малфою улики просто потому, что могут!               Рон с недоверием оборачивается к остальным.               — Я не могу в это поверить.               — Простите, — тихо говорит Гермиона, обращаясь ко всем сразу.               Щёки Рона вспыхивают от злости.               — Нет, Гермиона, к чёрту, так это не работает…               Гарри встаёт между ними.               — Она взрослая женщина. Она не знала, что он будет на той экспедиции. Чего ты от неё ещё хочешь? Малфой не стоит всего этого дерьма.               — Но…               — Он ничто, Рон, — говорит Гарри, понижая голос.               Гермиона видит, как Рон изо всех сил пытается сдержаться, как гнев кипит прямо под кожей. Ему хочется ссоры, хочется узнать всю правду, заставить её признаться, но Гарри бросает на него взгляд, и Рон, покачав головой в неверии, издаёт раздражённый звук.               — К чёрту всё это, — наконец бросает он и уходит из комнаты, а Лиззи спешит за ним. Где-то глубоко внутри Гермиона чувствует стыд оттого, что их первая встреча с девушкой Рона закончилась таким унизительным допросом.               Гарри тоже уходит, не глядя на неё, и почему-то именно это ранит сильнее всего.               — Почему ты ничего не сказала мне, Гермиона? — спрашивает Джинни, прежде чем та успевает обернуться, чтобы извиниться за испорченный вечер.               — Я не могла, — отвечает Гермиона, прикусывая губу, чтобы скрыть дрожь. — Он не хотел, чтобы кто-то знал, что он был там. Я не хотела рассказывать то, что он пытался сохранить в секрете.               — Ну да, сильно тебе это помогло, — вздыхает Джинни. — Теперь об этом знает вся страна. — Она снова встречается с Гермионой взглядом. — Так он правда не причинил тебе вреда? Он может быть ужасным со всеми, но с тобой особенно, и...               Гермиона качает головой.               — Он изменился, Джинни. Я знаю, в это трудно поверить, но он уже не тот, каким был раньше.               — Ты знала его всего месяц, Гермиона.               — Я не говорю, что мы не ссорились. Я не видела его семь лет, конечно, между нами были споры. Но это не значит, что… что между нами не могло что-то измениться. Что мы не могли понять друг друга… найти сходство в том, что произошло.               Джинни смотрит на неё в замешательстве.               — Что у тебя вообще может быть общего с Малфоем?               Всё, хочет сказать Гермиона.               Но всё, что она может произнести:       — Он потерял мать из-за войны. Люциус Малфой умер в Азкабане вскоре после этого. У него больше нет семьи.               Джинни выглядит неубеждённой.               — Может быть, вы и правда смогли пережить этот месяц, не перегрызая друг другу глотки. Но откуда ты знаешь, что его старые убеждения изменились?               Гермиона хмурится.               — По его поступкам. Потому что, когда он говорил со мной, его гнев не был вызван его предрассудками… а скорее тем, как сложилась его жизнь, и тем, что ему пришлось сделать. Он злился из-за войны и из-за всего, что произошло после.               — Но откуда ты знаешь? — настаивает Джинни. — Это же Малфой. Как ты вообще могла поверить хоть слову?               Гермиона не знает этого. Но это ведь тоже неправда, потому что она была там с ним, каждый день и каждую ночь, и всё, что она чувствовала и слышала, было реальным. Настолько реальным, что это можно было бы спрятать в карман, как камешек, и нести с собой через расстояние, до самого дома.               Может, теперь Гермиона запуталась, но тогда она была там, и это случилось.               Она стояла в океане, на песке, под звёздами.               «Я здесь» — это была её истина.               — Похоже, ты тоже изменилась, — говорит Джинни, выглядя обиженной. — Потому что раньше ты бы никогда не скрыла это от меня.               Голос Гермионы звучит отстранённо и тихо, взгляд устремлён куда-то вдаль, туда, где всё ещё живёт воспоминание.               — Я собиралась отпустить его. И когда отпустила, он всё равно протянул мне свою руку. Я думаю… я понимаю, что это говорит обо мне, но я не могу перестать думать, что это говорит о нём.               — Просто забудь всё это, — неуверенно предлагает Джинни, всматриваясь в её лицо. — Забудь поездку, забудь о том, что произошло. Ты ведь дома теперь, и это твоё место. Это твоя настоящая жизнь.               — Теперь это не имеет значения, — шепчет Гермиона. — Теперь, когда мы дома, всё это не имеет значения. Всё, что произошло тогда… всё оказалось пустым. Знаешь, он ведь даже не посмотрел на меня вчера в Министерстве. Будто меня вообще не существовало.               Джинни, кажется, не знает, как интерпретировать боль в её голосе, и уж тем более, как утешить в том, чего сама не до конца понимает. А Гермиона и не думает, что кто-то вообще способен сказать что-то, что смогло бы утешить её. Всё потеряло смысл, и от этого одиночества она чувствует себя выброшенной за борт, разбитой и потерянной.               — Это Малфой, — наконец произносит Джинни, словно одно это имя может объяснить всё. — Он ведь когда-то считал, что ты вообще не должна существовать, Гермиона.               В пустой комнате взгляд Гермионы падает на коробку круассанов и брошенные цветы. И она остаётся одна с мыслью, было ли хоть что-то в её жизни настоящим.               Вернувшись в главное помещение паба, Гермиона замечает, что атмосфера изменилась до неузнаваемости. Общее сознание толпы растворилось в забвении и пьянстве. Свет приглушён, тела прижимаются друг к другу; никто о ней не помнит и, кажется, никому нет до неё дела. Гермиона не может найти своих друзей. Возможно, они специально избегают встречи, и, может быть, ей стоит уйти, но она не может. Потому что пытается быть хорошей подругой, хотя бы раз. Потому что ей нужно забыться. А может, наоборот — вспомнить всё, чтобы убедиться, что это не просто плод её воображения.               Поэтому Гермиона выпивает один шот и сразу за ним другой. Музыка становится громче, кровь в жилах течёт медленнее, и весь зал раскачивается в такт вялому биению её сердца. В какой-то момент она оказывается вся в блёстках, прилипающих к её коже и волосам.               Это моя настоящая жизнь.               Бессмысленная и порочная. Всё, что у неё когда-либо будет, но ничего из того, чего она действительно хочет.               Ей холодно, и при этом тело покрыто липким потом во влажном воздухе комнаты. Гермиона обхватывает себя руками, но движения слишком медленные из-за алкоголя, сгущающегося в её крови, и когда кто-то хватает её за руки, прижимая к стене, она позволяет. Не может их остановить.               — Ты ведь Гермиона Грейнджер, да? — шепчет, или, может, кричит ей в ухо мужчина.               Она моргает несколько раз, глядя в голубые глаза незнакомца, которые она считает серыми. «Думаю, что да», — хочет сказать Гермиона, но рот не слушается, и потому она просто кивает.               Мужчина спрашивает: «Хочешь узнать секрет?»               «Только если это правда», — отвечает она.               Он наклоняется и прижимается губами к её губам. Что-то маленькое и твёрдое, похожее на конфету, скользит ей в рот, и Гермиона успевает подумать: «Только не говори Гарри», — и проглатывает это.               Губы незнакомца снова касаются её, и Гермиона смеётся, не понимая, почему. Её руки становятся мягче, ноги быстрее, и всё происходит слишком стремительно, сонливость выветривается, как дым. Гермиона щурится, глядя на огни, жёлтые, красные шары мигают, словно желток солнца, поднимающийся над дюнами.               Она поднимает руку к яркому, флуоресцентному зелёному свету, и кто-то резко хватает её за запястье, оттаскивая вглубь толпы.               Это не больно, Грейнджер.               Её тело больше не принадлежит ей. Гермиона закрывает глаза, позволяя движению тел вокруг нести себя по залу. Огни расплываются акварелью, люди превращаются в тени. Пульс бьётся слишком быстро, так, что сердце вот-вот остановится, но Гермиона продолжает двигаться, смеясь.               Кто-то протягивает ей в руку стакан, и Гермиона пьёт, что бы там ни было, содрогаясь от кислоты напитка. Но вдруг её толкают сзади, и она спотыкается о стол, стекло разбивается в руках. Кто-то ругается, и на секунду Гермиона оказывается в самой гуще хаоса и криков. Каким-то образом ей удаётся вырваться из чьих-то рук, она поднимает ладони перед собой, как будто лужицы крови, собирающиеся в них, это подношение. Люди уступают ей дорогу, но никто не подходит, и Гермиона спокойно идёт в сторону уборной. Ведьма, выходящая оттуда, с ужасом прижимается к стене, чтобы пропустить её.               — Это не больно, — уверяет её Гермиона.               Перед зеркалом её маска безмятежности трескается. Гермиона начинает плакать и не знает почему, шепча снова и снова:       — Я хочу к маме, — размазывая кровавыми ладонями по лицу, пытаясь остановить слёзы.               Дверь резко распахивается, и чей-то голос говорит:       — Мерлин, Гермиона, что ты с собой сделала?               — Мам? — выдыхает Гермиона, но, моргнув и прищурившись, видит, что это Джинни, и сердце разбивается так, как ещё никогда прежде.               Гермиона опускает взгляд и видит, что рубашка испачкана, из её рук всё ещё сочится кровь, капающая на пол. На лице видны слёзы, следы блёсток и красные отпечатки пальцев. Зрачки расширены, глаза красные, и она знает, что выглядит хуже, чем есть на самом деле.               Чья-то рука хватает её за подбородок, поднимая лицо.               — Что ты приняла?               Это не больно, Грейнджер.               — Это не больно, — повторяет Гермиона, ошеломлённо.               Это должно быть больно.               Она сжимает ладони в кулаки, и внезапно появляется жжение, которого раньше не было: осколок стекла, застрявший в коже, врезается глубже в кожу, ещё больше разрывая рану.               — О, Гермиона — тихо говорит Джинни.               Моя жизнь, это моя настоящая жизнь.               И наконец Гермиона чувствует боль — острую, жгучую, током пробегающую по руке и возвращающую жизнь в пульсирующее сердце. Как соль и лимон, втираемые в рану, снова и снова, её же собственными руками. Это возвращает её в настоящее — в паб, где друзья никогда не поймут её, где она — ребёнок с родителями, которые её не по помнят, где эта жизнь принадлежит ей, но она совсем не та, за которую она боролась. И Гермиона одна. Совершенно одинока.               Эта боль поглощает её, и Гермиона закрывает глаза, думая: «Наконец-то… хоть что-то настоящее».