Глава 27

      Первого июня Амина устраивает ужин, чтобы обсудить с писательницей пещеру Кахиф аль-Нур и жизнь Сафии аль-Джабар.               В течение мая Амина старалась выйти на связь с потомками Сафии в Египте и получила разрешение на публикацию записей о великой ведьме и её экспедиции. Гермиона приглашена вместе с остальными членами группы на ужин, чтобы поделиться с писательницей своим пониманием истории Сафии, рассказать, что произошло в пустыне, и как благодаря записям из дневника Сафии Гермионе удалось завершить экспедицию.               Гермиона согласилась на ужин частично потому, что знала: Амина примет все меры для обеспечения приватности встречи, но главная причина была в том, что она ужасно скучала по ней.               Амина посылает Патронуса, чтобы сообщить Гермионе, что им нужно встретиться у бокового входа в «Riviera D’or» — ресторан на другом конце Лондона, в котором Гермиона никогда прежде не бывала. Сегодня снова идёт дождь, и Гермионе приходится идти осторожно, чтобы не поскользнуться на каблуках и не упасть в лужу. Но когда она замечает знакомую ведьму с чёрными волосами, ждущую у массивной деревянной двери, то не может удержаться и, ускорив шаг, бросается к ней в объятия.               Амина смеётся, крепко обнимая Гермиону в ответ, и обе мокнут под дождём.               — Я тоже скучала по тебе, Гермиона.               Но когда Гермиона не отпускает, а, наоборот, сжимает её ещё крепче, Амина колеблется.               — Гермиона? — мягко говорит она, проводя ладонью по её спине. — Всё в порядке?               Сжав Амину в объятиях ещё раз, Гермиона отстраняется.               — Ты даже не представляешь, как я скучала по тебе.               Улыбка Амины становится шире. Она берёт Гермиону за руку, ведёт её внутрь, подальше от дождя, и взмахом палочки высушивает одежду.               — Я ведь была всего в тысяче миль от тебя.               — А это на тысячу миль дальше, чем нужно.               — Хм, пожалуй, мне стоит уезжать почаще, если меня будут встречать вот так. Ты выглядишь иначе, кстати, — замечает Амина. — Или, может, я просто слишком привыкла к твоему сияющему загару.               Гермиона касается щеки. Загар — это её последнее напоминание о той поездке.               — Он исчез? Совсем?               — Никто бы и не догадался, что ты провела все эти недели в пустыне, — Амина хмурится, вглядываясь в неё внимательнее. — Но тебе бы не помешал сон. Люди здесь снова выматывают тебя, да?               Прежде чем Гермиона успевает ответить, к ним подходит сотрудник ресторана и ведёт их в частный зал, забронированный для встречи.               — Мы ожидаем ещё несколько человек, которые присоединятся к нам, — говорит Амина мужчине, пока они идут по коридору и проходят мимо больших резных дверей. Она тут же ахает, увидев комнату. — Я же просила его не переусердствовать, — восклицает она в полном недоумении. — Он просто никогда меня не слушает!               — Месье велел предоставить Вам наш лучший зал, — с важным видом объясняет мужчина. — «La Salle Des Arts» — самый изысканный зал ресторана и, пожалуй, даже во всём Лондоне. Вам нужно что-нибудь ещё, пока остальные гости не прибыли?               Гермиона отходит в сторону, губы приоткрываются от восхищения, пока Амина обсуждает организационные детали. Гермиона разглядывает картины, развешанные на фоне богато украшенных обоев глубокого бордового цвета. Низко свисающие люстры со свечами заливают комнату мягким золотистым светом, подчёркивая насыщенные тёмные мазки живописи. Гермиона сразу узнаёт работы известных волшебных художников — таких, как Венерандо Аморози и Постиумо Массa. Амина сообщает Гермионе, что пойдёт встретить остальных гостей, и та рассеянно кивает.               Гермиона останавливается перед полотном Сальваторе и наклоняется ближе, пытаясь понять — оригинал это или копия. На картине изображена женщина, стоящая на краю океана, лицом к поднимающейся волне. Зрелище внушает страх, но поза женщины говорит об обратном — будто она не боится вовсе. Атмосфера ресторана наводит на мысль, что картина подлинная, но сама мысль о том, что подлинник находится буквально в нескольких сантиметрах от её лица, а не в музее или коллекции редкостей, кажется абсурдной.               Гермиона чувствует прилив чистой, неподдельной зависти к владельцу ресторана. Кто бы он ни был, он, должно быть, баснословно богат, если смог приобрести эти бесценные произведения искусства и просто повесить их в каком-то ресторане. Хотя, может, это вовсе не случайный ресторан, ведь Гермиона никогда раньше не бывала в этой части Лондона, откуда ей знать? И всё же быть окружённой искусством такого уровня кажется ей мечтой, которую, возможно, она и смогла бы себе позволить, но вряд ли когда-нибудь нашла бы достаточное оправдание для такого расточительства. Гермиона хмурится, наклоняясь ещё ближе к полотну. Её так и тянет провести ногтем по краске, чтобы проверить, нет ли под верхним слоем ещё одной картины, ведь Сальваторе, по слухам, часто так делал.               Рядом с картиной — окно, за которым дождь моросит по саду из зелёных кустов и деревьев. Если сильно постараться, Гермиона может представить, что она где-нибудь далеко, может, в Париже или Риме, идёт по мощёной улице, входя в музей или выходя из него.               Весь день, проведённый наедине с собой, с городом и искусством вокруг.               Позади раздаются шаги, и Гермиона, глядя на отражение в окне, произносит:               — Амина, как ты думаешь, они настоящие или…               Она резко вдыхает.               Этот вздох похож на звук, застывший в груди.               Она оборачивается.               В дверях стоит Малфой.               Он не смотрит на неё, его взгляд опущен в пол. Поднимая напряжённую руку, Малфой проводит пальцами по мокрым волосам, грубо откидывая пряди назад. Он словно высечен из камня — высокий, холодный, непроницаемый.               Гермиона не уверена, то ли её сердце так сильно колотится, то ли оно вообще остановилось. Но она его слышит — ба-дум — раскат грома в тишине комнаты, каждый удар в унисон с шумом дождя за окном.               Она смотрит и смотрит, ошеломлённая тем, как Малфой вдруг появился перед ней, словно призрак, и понимание приходит постепенно, как лепестки, падающие один за другим в кучу, когда Амина подходит сзади и радостно восклицает его имя с той радостью, которая слишком уж напоминает время, которое Гермиона пыталась забыть.               Малфой здесь, чтобы поговорить о Кахиф аль-Нур, потому что он был там, вместе с Гермионой, искал пещеру. Малфой здесь, потому что это его ресторан и его картины, и потому что, пожалуй, он единственный человек во всей Британии, кто может позволить себе подобное. Он здесь, потому что может — потому что ему не нужно думать о том, что будет, если здесь окажется и она.               Гермионе даже не пришло в голову спросить Амину, придёт ли он. Где-то глубоко внутри она, должно быть, решила, что его не будет, полагая, что он больше не хочет иметь ничего общего ни с этой поездкой, ни с прошлым. Она не хотела упоминать его в разговоре с Аминой, так как боялась, что та скажет что-нибудь о том, как он себя чувствует, или чем он сейчас занимается, и тогда Гермиона ушла бы, узнав о нём ещё одну деталь и ненавидя себя за иррациональную злость на Амину из-за того, что та знает больше. Из-за того, что Амина знает его лучше.               — Я так рада снова тебя видеть, Драко, — говорит Амина, целуя его в щёку. — Прошло слишком много времени, правда?               Амина отходит в сторону, обращаясь к сотруднику ресторана, который привёл ещё одного гостя. Рука Малфоя сжимается в кулак, костяшки пальцев бледнеют от напряжения, и его взгляд, устремлённый на Амину, опускается вниз на секунду, на две, а затем поднимается и встречается с глазами Гермионы.               — Да, — произносит он, обращаясь только к ней. — Прошло слишком много времени.               Каждый раз, когда их взгляды встречаются, это похоже на столкновение.               Гермиона отводит глаза. Заставляет себя смотреть на картины, на стол, на диваны, на Амину, которая зовёт её, чтобы познакомить с Дианой Коллинг, английской писательницей, живущей в Амстердаме, и её ассистенткой.               — Лина и Тони не смогли прийти, — объясняет Амина. — Лина сейчас с дочерью, а Тони — в Тасмании, в новой экспедиции. Но Дана приедет позже на этой неделе и привезёт фотографии.               Гермиона кивает и говорит что-то вроде:               — Правда? О, как жаль. Хотела бы, чтобы они были здесь.               Но её предательские глаза снова находят его. Малфой всё ещё стоит там же, где и прежде, только теперь медленно расстёгивает мокрый плащ у горла и передаёт его одному из официантов. Снова проводит рукой по волосам, — единственной части, что всё ещё остаётся влажной от дождя, — и светлые пряди беспомощно падают обратно. Гермиона замечает, как его тело чуть напрягается, будто он готовится, прежде чем снова посмотреть на неё, и она успевает отвернуться как раз вовремя.               И тут раздаётся громкое:               — Гермиона!               Она испуганно вскрикивает, когда сзади её обхватывают крепкие руки. Гермиона невольно смеётся, когда замечает, что это Тони, и смех выходит немного странным и пронзительным.               — Сюрприз! — кричит Тони и разворачивает её, чтобы обнять как следует. Амина смеётся, говоря, что Тони просто не удержался от детской шутки, а краем глаза Гермиона видит Малфоя, стоящего в углу и молча наблюдающего за происходящим.               — Ну что, я тебя разыграл? — спрашивает Тони, широко улыбаясь, и это так знакомо. — Ты удивлена? Ты ведь ничего такого не ожидала, правда?               Гермиона качает головой, всё ещё ошеломлённая происходящим, и честно отвечает:               — Нет, совсем не ожидала.               Амина ещё раз всех друг другу представляет, и Гермиона следует за ними к диванам, где им предстоит разместиться для интервью.               Она садится между Аминой и Дианой, скрещивает ноги и старается сосредоточиться на разговоре между ними. Пытается сказать Диане, что восхищается её работами и ценит её искренность, с которой та подходит к написанию автобиографий, но всё, о чём она может думать, это то, что Малфой сидит вот там, а она — здесь, и расстояние между ними кажется огромным, как океан.               — Совсем как в старые добрые времена, да? — говорит Тони.               Амина смеётся и тут же заверяет Гермиону и Малфоя, что на этот раз никакого ужасного пения с его стороны не будет. Гермиона лишь пытается улыбнуться в ответ.               Тони начинает рассказывать о ходе экспедиции — показывает свои записи, карты и археологические места, которые они посещали. Ассистентка Дианы делает копии всех документов и записей, а Амина снова достаёт копию дневника. Чудесным образом Гермионе удаётся говорить о записях и заклинаниях. Она роется в своей сумке и достаёт комплект книг, которые Малфой когда-то купил для неё в книжной лавке, и рассказывает Диане о связях, которые им удалось проследить благодаря этим книгам.               Диана говорит, что невероятно, как многого Гермиона смогла добиться, имея в распоряжении так мало информации, но Гермиона возражает, что это была не только её заслуга. Малфой же позволяет Гермионе самой вести рассказ, лишь время от времени вмешиваясь, когда Гермиона делает паузу, отводя взгляд, и тогда становится ясно, что она ждёт, пока он подхватит.               Всё пространство комнаты, кажется, существует только относительно его присутствия. На стене за ним висят три картины. Гермиона сидит от него всего через один стул, между ними — стол, и если бы они оба протянули руки, их пальцы могли бы соприкоснуться.               Когда Малфой говорит, Гермиона старается не смотреть на него, но это выше её контроля, будто что-то нематериальное удерживает её взгляд.               И тогда она смотрит на его руки. Наблюдает, как он говорит, делая руками резкие и точные движения, его бледные пальцы двигаются плавно, как у дирижёра, создающего музыку. На его пальце сверкает фамильное кольцо с изумрудом, которое он имеет привычку крутить в руках; под тонкой, почти прозрачной кожей видны карты зелёных вен; и та самая родинка в углу ладони, где запястье встречается с основанием большого пальца.               Загар у него тоже исчез, думает Гермиона в оцепенении.               Наконец они добираются до момента, когда нашли саму пещеру и до того, как поняли, что это вовсе не Кахиф аль-Нур. Но оба осторожно обходят стороной всё, что было после: как они бежали вместе, как Гермиона отпустила его руку, как они едва не погибли, и как потом, в больнице, они пытались увидеть друг друга, но каждый раз им это запрещали. Видимо, несмотря на странное притяжение между ними, оба где-то внутри решили, что всё, что случилось после, — это только их история.               Они пересказывают всё путешествие вместе — спокойно, вежливо, сдержанно. Гермиона делает вид, что всё совершенно нормально, что её не тревожит этот формальный тон разговора. Но порой они начинают говорить одновременно, и тишина, которая следует за этим, становится почти невыносимой: пауза, в которой оба не знают, кто должен продолжить. Гермиона бросает взгляд на него, он смотрит в ответ, и в этот короткий миг все вопросы, которые она мысленно задавала ему снова и снова, отражаются в его глазах так отчётливо и очевидно.               — Пожалуйста, — произносит он, и от его ледяного голоса по спине пробегают мурашки. — Продолжай.               В конце концов Диана остаётся довольна записями и заявляет, что больше вопросов нет. Малфой машет рукой одному из официантов, чтобы тот подготовил ужин, и наступает короткая передышка, во время которой Диана просит Малфоя провести для неё небольшую экскурсию по залу и показать картины. Гермиона, не вставая с места, наблюдает, как он ведёт её по залу и останавливается у одного из полотен Аморози.               Диана кивает, выглядя полностью поглощённой объяснениями Малфоя, пока он рассказывает о техниках, которые использовал художник. Гермиона же сидит между Аминой и Тони и старается слушать их разговор — они вспоминают недавнюю экспедицию в Южную Африку, что состоялась всего две недели назад.               Тони рассказывает, как посреди ночи ему пришлось выскочить из палатки в одном нижнем белье, потому что Амина боялась посмотреть, какое животное издавало странные крики неподалёку, и Амина громко смеётся, так что Гермиона, уловив тон, смеётся вместе с ней.               Диана тем временем говорит что-то о смысле картины, но Малфой внезапно обрывает речь и бросает быстрый взгляд в их сторону, но Гермиона сосредотачивает всё внимание на лице Тони, делая вид, что не заметила этого.               Когда подают ужин, Гермиона садится рядом с Аминой, думая, что Диана займёт место напротив, но вместо этого Малфой помогает ей расположиться во главе стола, а сам садится на свободное место. Гермиона пытается скрестить ноги, но его колено случайно задевает её икру, и она ловит момент, когда они оба замирают.               Тепло этого прикосновения длится так мимолётно, что Гермиона почти уверена — ей просто показалось. Однако Малфой не отстраняется.               Поэтому она осторожно убирает ноги под стул, стараясь не издать ни звука.               Гермиона переключает внимание на блюда, которые подают к столу. На первое у них фриттата из лобстера, изысканные тальолини с белыми трюфелями и роскошное кефта-тажин — блюдо, что вызывает у Амины чувство ностальгии. Подходит официант и спрашивает, не хочет ли Гермиона немного икры, но она вежливо отказывается, думая, что если хоть что-нибудь сейчас съест, то её просто стошнит.               — Ты слишком много сделал, — укоряет Малфоя Амина, накладывая себе кефту. — Не было никакой нужды в таком роскошном зале и во всём этом экстравагантном изобилии блюд. Только ты мог открыть французский ресторан и всё равно придумать целое новое меню ради одного вечера. — Она делает паузу и добавляет с лукавой улыбкой: — Признайся, ты нас соблазнить пытаешься? Скажи мне, Драко, если ты в меня влюблён, то я обещаю, что брошу всё и останусь.               Уголки его губ чуть приподнимаются, и от этой знакомой, почти забытой улыбки Гермиона быстро возвращает взгляд к тарелке.               — По-моему, это совершенно очевидно, что я пытался сделать, — произносит он.               Амина закатывает глаза, но всё же улыбается.               — Я знаю, что ты делаешь подобное ради всех красивых людей в своей жизни. Уверена, у тебя полно других интересных знакомых, которых нужно развлекать.               Официанты наполняют их бокалы серебристым, искрящимся шампанским.               — Не знаю, — тихо отвечает Малфой, беря в руку стакан с водой. — Всё, что меня интересует, находится прямо передо мной.               Гермиона резко поднимает на него глаза.               — Сланче-ва, — говорит он, поднимая бокал.               Бокалы звенят.               — Сланче-ва.               Разговор постепенно возобновляется, и Амина задаёт Малфою несколько вопросов о картинах и об их истории. В его голосе звучит тихое благоговение, когда он объясняет, что его мать была страстной поклонницей искусства: она путешествовала по разным странам, собирая полотна, которые любила больше всего. Те, что не были её самыми любимыми, но всё же вызывали интерес, теперь украшают его рестораны, галереи и офисы, а самые ценные по-прежнему находятся в поместье.               Гермиона молча слушает, не перебивая. Она наблюдает за тем, как сотрудники ресторана общаются с Малфоем — комфортно и непринуждённо. В нём есть нечто, что располагает их к такому тону — лёгкость, уверенность, то самое спокойствие, которое не возникает мгновенно, если не знать его так близко. Волшебники и ведьмы подходят к нему без того автоматического страха, который Гермиона видела у других, и она ловит себя на мысли: знали ли они, кто он, когда устраивались сюда на работу?               Гермиона пытается придумать, что бы сказать, — какой-нибудь остроумный анекдот, который показал бы, что она безразлична к происходящему, но слова не приходят. Её мысли вязнут, когда она наблюдает, как Малфой разговаривает с остальными, как он шутит с Аминой и заставляет Диану смеяться. Всё, что Гермиона может, — это слушать и стараться не встать и не уйти.               Она не понимает, как Малфой вообще способен произносить слова и складывать их в предложения.               Он другой. Не тот, каким был, когда она в последний раз видела его в Министерстве. Расслабленный или, возможно, делает вид, что расслаблен. Может быть, он сейчас под окклюменцией, но в его глазах нет той холодной стены, что обычно на это указывала. Может, он просто талантлив в актёрском мастерстве. А может, ему действительно всё равно.               Гермионе всё равно. Ей действительно всё равно.               Малфой приглашает Диану посетить свой замок на юге Франции — там, по его словам, хранится антикварная вещь, принадлежавшая исторической личности, о которой Диана когда-то писала.               — Можешь сказать точный адрес? — спрашивает Диана, поворачиваясь к нему и готовя пергамент и перо. — В следующем месяце у меня конференция в Арле, я бы с радостью заглянула.               Малфой кивает и лезет в свой карман, — Гермиона замирает в полном изумлении, когда он достаёт не перо, а ручку.               Её ручку. Ту самую, которую она когда-то показала ему в Сахрите.               Гермиона прищуривается, когда Малфой пишет адрес — уверенно, привычно, с лёгким изяществом того, кто делает это не впервые. Когда Диана интересуется, как пользоваться такой ручкой, он показывает ей маленький механизм, который когда-то показала ему сама Гермиона, а затем, с той самой дерзостью, что свойственна только Малфою, щёлкает ручкой, и с другого конца выскакивает крошечное лезвие. Диана восторженно ахает, а Малфой с прежним безразличием убирает ручку обратно в карман, пожав плечами, будто ничего особенного не произошло.               Гермиона может только бессмысленно резать свой лосось на сотни крошечных кусочков.               Амина, заметив её молчание, нарочно вовлекает её в разговор, и Гермиона рассказывает то, что знает о Сальваторе. Она спрашивает у всех сразу, правда ли, что Сальваторе писал совершенно другую картину под той, что видна на поверхности.               Малфой отвечает прямо ей:               — Да, писал.               Гермиона поправляет вилку рядом с тарелкой, чувствуя, как кожа будто горит под его взглядом.               — Ты не хочешь узнать, как она выглядит?               — Хочу, — отвечает он, взглядом следя за движениями её пальцев. — Но тогда та, что находится выше, будет испорчена.               — Может быть, та, что внизу, будет стоить дороже, — тихо замечает она.               — А может, уничтожив верхнюю, я только поврежу нижнюю. И тогда у меня останутся две ничего не стоящие картины.               — А если нет? Что, если весь замысел Сальваторе был именно в этом — проверить, кто осмелится рискнуть?               — Иногда лучше не испытывать судьбу, Грейнджер.               Пальцы Гермионы замирают. Это первый раз за весь вечер, когда он произносит её имя.               Она чувствует, будто кричала в пустоту, и вдруг услышала собственное эхо.               Медленно Гермиона убирает руки и прячет их под столом.               Амина спрашивает, когда была написана картина, и Гермиона называет дату.               — Тысяча девятьсот второй, — тихо поправляет Малфой.               — О, — произносит она, наконец поднимая на него взгляд, уже не уверенная, о чём они вообще говорят. — Хорошо.               И наступившая тишина уже не похожа на ту, что была прежде. Она мягкая, текучая, как вода в чаше. И, может быть, они снова будут смотреть друг на друга, играя в ту же игру, что и когда-то.               Ждут, кто из них первым сдастся и проиграет.               Притворяются, что время не прошло, и они просто снова проживают прошлое. Или, может быть, оба уже понимают, что прошлое не может повториться, и потому, когда Гермиона поднимает на него взгляд, чувствуя, как сжимается горло, именно Малфой первым отводит глаза.               Он прочищает горло, моргает, сбитый с толку, и делает глоток из бокала. В этот момент к нему подходит официант и что-то шепчет на ухо — удачный повод скрыть внезапную растерянность. Во взгляде Малфоя мгновенно что-то меняется, и Гермиона видит, как его накрывает волной разных эмоций, но это проходит слишком быстро, чтобы Гермиона смогла их распознать.               Малфой коротко кивает.               — Впустите его.               — Всё в порядке? — спрашивает Амина, провожая взглядом уходящего официанта.               Малфой ставит бокал на стол, молчит пару секунд, потом смотрит на Амину пустым и отрешённым взглядом, прежде чем перевести его на Гермиону.               — Джон Арчибальд здесь.               Гермиона резко оборачивается, когда двери снова открываются, и видит, как в зал входит раздражённый Джон, ворчащий о том, что он, между прочим, сотрудник Министерства, обращаясь к столь же недовольному официанту. Гермиона только открывает рот, не в силах произнести ни слова.               — И персонал у вас тут, надо сказать, замечательный, — громогласно заявляет Джон, подходя к столу. — Они что, приехали из какой-то богом забытой страны или просто настолько неосведомлённые, что не узнали меня?               Гермиона встаёт, заставляя ноги двигаться, и отводит Джона в сторону, понижая голос:               — Что ты здесь делаешь?               Утром он спрашивал, может ли зайти к ней домой, но Гермиона ответила, что занята, так как ужинает с Аминой и другими участниками экспедиции. Она не говорила, где будет и во сколько.               — Я пришёл увидеть тебя, — отвечает он. — Твоя ассистентка сказала, что ты здесь.               Гермиона проводит ладонью по руке, пытаясь избавиться от нарастающего беспокойства, вызванного тем, что он следит за ней.               — Зачем?               — Ты стала такой отстранённой, — говорит он, его взгляд скользит куда-то за её плечо. — Я хотел увидеться с тобой и поговорить.               Гермиона следует за направлением его взгляда и видит Малфоя, который стоит, сжимая спинку своего стула. Выражение лица бесстрастное, но взгляд острый, внимательный, оценивающий.               Гермиона возвращает взгляд к Джону и видит, как презрение вспыхивает в его глазах, когда он смотрит на Малфоя, и наконец понимает, что здесь происходит.               — Это рабочий ужин, Джон, — шипит она. — Ты не можешь просто явиться, чтобы поговорить. Тебе нужно уйти.               Джон смотрит на Гермиону так, будто само это предложение абсурдно, а потом просто отталкивает её в сторону и направляется к столу. Гермиона глубоко вдыхает и идёт за ним, бросая Амине извиняющийся взгляд.               — Это Джон Арчибальд, — устало произносит Гермиона. — Мой друг. Он как раз собирался уходить.               — Я был неподалёку, — объясняет Джон, его губы складываются в то, что, по его мнению, должно напоминать обаятельную улыбку. — И вспомнил, как Гермиона говорила, что будет ужинать здесь, вот и подумал заглянуть сюда, если вы не возражаете.               Амина чешет подбородок и смотрит на Малфоя.               — Никаких проблем. Мы ведь можем принести ещё один стул, верно, Драко?               Малфой выглядит так, будто собирается возразить, и ждёт, согласится Гермиона или откажет.               Джон бросает презрительный взгляд на официанта.               — Честно говоря, не уверен, что ваш персонал сможет с этим справиться. Они даже не знают, как встречать представителя Министерства.               — Ты как раз собирался уходить, так что всё в порядке, — спокойно говорит Гермиона, глядя на него, потом — на дверь, предельно ясно давая понять, чего хочет. — Мы можем встретиться позже.               — Ну, я уже здесь, — невозмутимо отвечает Джон, не замечая ощутимого напряжения, повисшего в комнате. — Было бы невежливо с моей стороны увести тебя посреди работы, не так ли?               — Драко? — обращается Амина, не зная, как поступить. — Мы ведь справимся?               Малфой наконец отрывает взгляд от Гермионы, моргает, будто возвращаясь в реальность.               Он проводит языком по зубам и коротко, почти официально, говорит:               — Прошу прощения за задержку, с которой Вам пришлось столкнуться.               Малфой делает знак ожидающему в углу официанту — тот мгновенно исчезает и появляется вновь, держа в руках стул.               — Уверяю Вас, персонал прекрасно осведомлён обо всём и обо всех, — продолжает Малфой. — Просто им было велено никого не впускать без моего разрешения в целях безопасности моих гостей.               Он протягивает руку в вежливом, безупречном жесте, как всегда.               — Драко Малфой.               Гермиона смотрит на пространство между ними, не веря, что всё это действительно происходит. Малфой, заметно выше ростом, смотрит сверху вниз на Джона, рука его по-прежнему протянута. Джон поднимает на него взгляд, и на мгновение между ними возникает пронзительное напряжение, когда они оба смотрят друг другу в глаза.         Джон наконец неохотно протягивает руку, пожимая её, и обращается к Гермионе:               — Я не знал, что он владелец ресторана.               — Моё присутствие, боюсь, просто профессиональный риск. Пожалуйста, — отвечает Малфой и указывает на свободное место. — присоединяйтесь к нам. Мы как раз собирались перейти к десерту.               — Я не думаю, что мы раньше встречались, — произносит Диана, наклоняясь вперёд. — Вы ведь не отсюда, верно?               Гермиона, осознав, что она единственная, кто всё ещё стоит, наконец садится. Она чувствует, как Амина пытается поймать её взгляд, поэтому Гермиона улыбается ей, надеясь, что это выглядит уверенно, а затем снова поворачивается к столу и украдкой смотрит на Малфоя.               Его плечи напряжены, спина ровная. Он пытается выглядеть спокойным, но по его застывшей осанке видно, как тщательно он удерживает себя от проявления раздражения.               — Джон — американец, — говорит Малфой.               Диана кивает, будто это всё объясняет.               — А, понятно.               Джон натянуто улыбается и произносит:               — Ну, я бы предпочёл не быть американцем в комнате, полной англичан. Но, возможно, Вы узнаете меня по другой причине, так как я участвую в нынешних выборах.               — Я уже много лет не была дома, так что вряд ли. Хотя Ваше имя мне знакомо, — отвечает Диана и, прищурившись, добавляет: — Вы ведь сын Уильяма Арчибальда, верно?               Джон проводит пальцем по усам и откидывается на спинку стула.               — Он мой отец.               — И каково это — быть американцем, баллотирующимся в английскую политику? — вежливо спрашивает Амина.               Джон хмурится.               — Полагаю, не сильно отличается от того, каково быть англичанином, баллотирующимся в английскую политику.               — Ну, это вряд ли, — спокойно возражает Диана. — Всё же у американцев совершенно иной подход к управлению, не так ли?               Джон подхватывает парящую бутылку и наливает себе бокал до краёв. Улыбается, но улыбка выходит натянутой.               — Я бы всё-таки предпочёл не быть американцем, если Вы не возражаете. Так что у нас на десерт?               Официант подходит с меню десертов и спрашивает у всех, какой вкус поссета они предпочитают.               — Что бы ты посоветовал? — спрашивает Диана, глядя на Малфоя всё с тем же очарованным выражением.               — Я всегда был неравнодушен к клубнике, — лениво отвечает он. — Но в последнее время я отдаю предпочтение апельсинам.               И именно в этот момент Гермиона бросает на него взгляд, полный ярости. Гнев поднимается сквозь весь хаос чувств, копившихся в груди, и она сжимает в руках вилку так, что побелели пальцы. Она чувствует кипящую ярость, которая выходит за рамки обычной неприязни к тому, как легко Малфой переключается с одного настроения на другое. Приветливый хозяин, обаятельный ценитель, безупречный собеседник. Гермиона видит все результаты его аристократического воспитания, которые позволяют ему превращаться в любого человека, подстраиваясь под конкретную ситуацию, и это заставляет ее хотеть кричать.          Но Малфой даже не смотрит на Гермиону, несмотря на то, что весь её гнев сейчас направлен на него.               Малфой смотрит на Джона — на то, как тот положил руку на спинку её стула. Гермионе хочется отодвинуться, показать Джону, насколько он её раздражает, но это чувство ничтожно по сравнению с тем, что она чувствует к Малфою. Поэтому она остаётся на месте и просто наблюдает за его лицом: как сжимаются его губы, как дёргаются мышцы на его челюсти, пока Джон склоняется всё ближе.               Теперь она понимает, что всё это только видимость. Эта маска беззаботности, которую надел Малфой, делая вид, что его совершенно не беспокоит то, что происходит между ними или вокруг них. Он говорит небрежно о вещах, на которые реагирует только Гермиона; улыбается очаровательно Диане, рассуждая об искусстве, или достаёт из кармана ту самую чертову ручку, которую ей так хочется притянуть к себе заклинанием Акцио.               Малфой знает, что она мучается. Но Гермиона видит, что он тоже.               И Гермиона ненавидит его за это, потому что не может скрыть свои чувства, а он, чёрт побери, достаточно умен, чтобы делать всё это без особых усилий. Это знакомая ненависть, тянущаяся ещё с детства, и Гермиона с готовностью поддаётся ей, позволяя управлять собой.               Будто они снова в Большом зале — она сидит за столом Гриффиндора, а он — в другом конце зала со своими слизеринскими друзьями. Тогда она смотрела на него точно так же, как и сейчас, и всякий раз, когда он смеялся или шутил, ей казалось, что Малфой смеялся над ней и её друзьями, даже если это были просто безобидные шутки между ним и другими ребятами.       Малфой выводит её из себя так, как не способен никто другой. Гермиона уже давно не в Хогвартсе, но вот она снова сидит в грузовике, путешествуя по Сахаре, и бросает на Малфоя гневные взгляды в боковое зеркало — в ярости от того, что он сказал что-то по-арабски, по-французски или на каком-то седьмом, чёртовом языке, которого она не понимает, а Малфой, конечно же, знает. Или они сидят у костра поздно ночью, когда все уже спят, а Малфой вдруг отпускает замечание о её волосах, и Гермиона закатывает глаза, не понимая, почему у него вообще есть какое-то мнение на этот счёт, и раздражается ещё больше, когда Малфой сердится из-за того, что она заплела их в косу. Иногда он вставал рядом с Аминой, указывая на какое-нибудь дикорастущее, колючее растение, и спрашивал: «Грейнджер?», и Гермионе хотелось ударить его палочкой по затылку. Это всё вызывало в ней злость, но это было неискренне, потому что она всегда в конце концом сдерживала улыбку. Однако сейчас она злится.               По-настоящему, искренне злится.               Гермиона ненавидит его. Действительно ненавидит.               — Тогда апельсиновый! — радостно восклицает Тони.               Гермиона поворачивается к официанту:       — Я пропущу десерт, спасибо.               Амина спрашивает Джона, как продвигается его кампания, потому что с ним особо и не о чем говорить, а Джон, очевидно, только и ждал, чтобы его об этом спросили.               Гермиона желает лишь одного, чтобы Малфой перестал на неё смотреть.               — Продуктивно и крайне вдохновляюще, — отвечает Джон, запихивая в рот кусок пирожного. Голос снова становится грубым и хрипловатым. — Думаю, люди разделяют моё стремление очистить Министерство. — Он делает паузу, затем поворачивается к Малфою. — Как ты считаешь, Драко… я могу звать тебя Драко?               Малфой смотрит на него с пустым выражением и кивает.               — Ты согласен с тем, что я говорю?               — Думаю, люди сами знают, чего хотят, — спокойно отвечает Малфой. — И если им нужен ты, то кто я такой, чтобы возражать?               — Да, конечно, именно так бы ты и сказал, — ухмыляется Джон. — Это трудолюбивые люди, которые узнают единомышленников. — Он машет бокалом в сторону Малфоя. — Эти руки, наверное, не видели ни одного рабочего дня в жизни, не так ли?               — Джон, — предупреждающе говорит Гермиона, бросая на него строгий взгляд, который Джон благополучно игнорирует.               Малфой аккуратно поправляет манжету своего рукава.               — Раньше никто не высказывал жалобы по поводу того, что могут делать мои руки, но я понимаю, к чему ты клонишь.               Амина издаёт сдавленный звук и пытается скрыть его кашлем, а Гермиона краснеет. Действительно краснеет, как школьница. Она тянется к бокалу и делает большой глоток, чтобы спрятать пылающие щёки.               Рука за её спиной медленно скользит вверх, к плечу. Джон играет со швом на воротнике её рубашки. Гермиона проводит влажными ладонями по бёдрам и старается не выдать, как сильно ей хочется отодвинуться от его прикосновения.               Джон обращается к Диане и Тони — единственным, кто не имеет ни малейшего понятия, кто он такой:               — Я уже какое-то время работаю в Министерстве, с тех пор как вернулся из Нью-Йорка… это было около четырёх лет назад. И должен сказать, я был потрясён тем, что осталось после войны. Раздробленное учреждение, отчаянно пытающееся преодолеть тиранию, какой было правление Волдеморта.               Малфой едва заметно напрягается — настолько, что замечает только Гермиона. У неё вдруг возникает непреодолимое желание коснуться его руки, сжимающей бокал.               — За те три года, пока тебя здесь не было, Министерство, на мой взгляд, неплохо преуспело в восстановлении страны, — холодно произносит Малфой.               Джон играет с кожаным шнурком кулона на шее Гермионы, проводя им по её коже вверх и вниз, а потом кладёт руку ей на шею. Гермиона цепляется пальцами в край стола, а взгляд Малфоя темнеет, остановившись на руке Джона.               — И я полагаю, Азкабан держал своих заключённых в курсе всех событий реального мира, раз ты так думаешь, — произносит Джон, и его рука словно удавка. — Реабилитация — вот как это называется в наши дни.               Тишина становится оглушающей. Воздух — тяжёлым и удушающим.               — Что ты делаешь? — шепчет Гермиона, чувствуя, как нарастает беспокойство от того, как он повернул разговор.               — Твой отец был Люциус Малфой, верно? — небрежно бросает Джон. — Один из приспешников Волдеморта?               Бокал замирает в руке Малфоя на полпути к губам.               Температура в комнате стремительно падает. Глаза Малфоя становятся расплавленным серебром, лицо — пугающе неподвижным.               — Вот почему ты можешь позволить себе всё это, — говорит Джон, указывая на расставленные ярусы десертов и картины, украшающие стены. — И вечеринки… эти вечеринки, о которых все говорят. Всё это требует денег, которые ты унаследовал. Но ведь они на самом деле не твои, правда?               — Это лицемерие, Джон, — обвиняющим тоном произносит Гермиона, и взгляд Малфоя мгновенно обращается к ней. — А как именно ты попал в Министерство или открыл свои компании? Просто небольшой кредит в семь миллионов галлеонов от отца, чтобы ты мог встать на ноги, верно?               — Грейнджер, — тихо произносит Малфой. Его горло дёргается.               — Это преувеличение, — поспешно уверяет Джон Диану. — Это было не семь миллионов.               Гермиона игнорирует звон в ушах и продолжает:               — Давайте не будем касаться темы распределения богатства, если никто из нас здесь не обладает достаточной компетенцией, чтобы говорить об этом серьёзно. Особенно если это превращается в ребяческое соревнование.               — Жизнь — это соревнование, милая, — грохочет Джон. — Я всего лишь говорил о людях этой страны, которые страдали, чтобы оказаться здесь, и сравнивал их с теми, кто остался богатым, несмотря на все потери, что понесла нация.               — И как американец, полагаю, ты чувствуешь необходимость вмешаться, когда это удобно, и присвоить себе заслуги за всю проделанную работу, — резко парирует Гермиона, раздражённо глядя на Джона и сбрасывая его руку с плеча. — Может быть, если бы американцы соизволили помочь нам во время войны, когда мы в этом больше всего нуждались, то не пришлось бы заниматься столь масштабным восстановлением после неё.               Амина под столом касается колена Гермионы, и та тянется вниз, чтобы крепко сжать её руку в ответ. Она замечает встревоженное выражение Тони, напряжённый взгляд Дианы, а потом переводит глаза через плечо Малфоя к окну, за которым льёт дождь.               — Ах, Гермиона расстроена, — усмехается Джон. Смех получается глухим, хриплым, разрезающим воздух. — И что же мне теперь сделать, чтобы это исправить? — Он поворачивается к Диане. — Как думаешь, чем можно удовлетворить героиню войны?               Гермиона внутренне вздрагивает, прекрасно зная, к чему это ведёт. Она ненавидит говорить о войне с теми, кто не был ей близок, кто не сражался рядом, потому разговор почти всегда скатывается к тому, что она «героиня войны». Но о войне нельзя говорить поверхностно, неискренне, особенно тогда, когда напротив сидит Малфой, лёгкая и очевидная мишень для всеобщего гнева.               — Уверена, у Гермионы Грейнджер есть всё, что нужно, чтобы быть счастливой, — вежливо говорит Диана. — Она известна своими достижениями, что тут ещё добавить?               Гермиона заливается румянцем, щеки обжигающе горят от смущения. Её нога под столом начинает нервно подрагивать, и стул скрипит от этого движения. Гермиона скрещивает лодыжки, но напряжение, кажется, только усиливается, и распространяется вверх по ноге и дальше по всему телу. Ей нужно встать, пройтись, или хотя бы снова поймать взгляд Малфоя, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.         — Апельсиновый поссет просто великолепен, — бодро говорит Амина, её улыбка чуть натянута. — Придётся выпросить рецепт у твоего шеф-повара, Драко.               Диана поворачивается к Гермионе и спрашивает, как давно она знакома с Малфоем.         Гермиона смотрит на неё, застигнутая этим вопросом врасплох.       — Мы учились в школе на одном курсе.               — Правда? Должно быть, вы там устроили настоящую бурю, — с лёгкой улыбкой говорит Диана. — Два блестящих ума — уверена, вы всё время соревновались. Я окончила школу несколькими годами раньше, но, думаю, преподаватели не раз рвали на себе волосы, пытаясь уладить ваши споры.               — Знаешь, — произносит Джон, обращаясь к Малфою, прежде чем Гермиона успевает ответить Диане, — усмирить Гермиону Грейнджер — задача не из лёгких. Хотя мне не раз приходилось с ней справляться. Эта женщина всегда держит тебя в тонусе.               Гермиона смотрит на Джона.               Она не понимает, откуда это взялось, почему он так настойчиво пытается задеть Малфоя, хотя раньше никогда не вёл себя подобным образом. В любом случае, эта его потребность изолировать Малфоя среди людей, которые не испытывают к тому ни малейшей враждебности, выглядит отвратительно. Но Гермиона также задаётся вопросом, почему она раньше не замечала в нём этой стороны? Или, может, просто не хотела видеть всё это те два года, что была с ним?               Как далеко Джон готов зайти, лишь бы возвыситься за её счёт, и почему она когда-то думала, что это допустимо?               — Гермиона всегда смеялась над моими шутками, — говорит Тони, подмигивая ей. — Или ты просто делала вид, чтобы я не чувствовал себя неловко?               — Думаю, ты уже давно должен был понять, почему женщины смеются, когда ты открываешь рот, — вмешивается Амина с улыбкой. — Уж точно не из-за твоего особого чувства юмора.               Гермиона пытается вставить какого-то забавный комментарий, чтобы снять нарастающее напряжение, но вдруг снаружи гремит гром и вспыхивает молния. Дождь с силой обрушивается на окно, бьётся о стекло, как бурная река, и внезапно стихает.               Наступает тишина. Предполагаемое перемирие.               На мгновение Гермиона может вздохнуть с облегчением в тишине.               Но Джон снова открывает рот, словно ведомый внутренней потребностью сказать последнее слово:       — Уверен, Драко понимает, о чём я. Учитывая, что у него был шанс, но он не смог её удовлетворить.               Раздаётся внезапный звон стекла — бокал разбивается, а за этим следует резкий звук отодвигаемого стула.                 Грудь Гермионы тяжело вздымается, она стоит, даже не понимая, как встала. Один из официантов бросается собрать осколки из рук Малфоя, но тот отмахивается. Крови нет, и он просто взмахивает палочкой, осколки исчезают, и Малфой просто неподвижно смотрит на стол перед собой.               — Ты в порядке? — спрашивает Диана, обращаясь к Малфою, а Амина тихо зовёт Гермиону по имени.               — Извините, — выдыхает Гермиона и резко поворачивается, чтобы уйти.               Снаружи она натыкается на кого-то и сразу начинает извиняться, помогая поднять с пола упавшее блюдо. Ведьма уверяет её, что всё в порядке, но Гермиона снова бормочет извинения и вслепую направляется дальше. Она не знает, куда идёт, ресторан для неё совершенно незнакомый. Но ноги сами несут её по коридорам, мимо туалетных комнат и кухни. Лицо пылает, всё тело дрожит от нервного напряжения.               Гермиона идёт всё быстрее, почти бежит, минуя пустые комнаты, пока не добирается до чёрного хода. Толкает дверь и делает резкий вдох, когда на неё обрушивается поток прохладного, влажного воздуха.               Она сгибается, уперевшись руками в колени, судорожно дышит, глотая воздух короткими, неровными вдохами. Одна рука тянется к шее, Гермиона зажмуривает глаза и выпрямляется.               — Дыши, — шепчет Гермиона сама себе и трясёт руками, пытаясь вернуть им жизнь. Она ходит по кругу. — Дыши, Гермиона.               Позади открывается и закрывается дверь, а затем…               — Грейнджер.               Гермиона оборачивается к Малфою. Лёгкие будто сжимаются, и она прижимает руки к груди. Каждый вдох — словно глоток воздуха, наполненный лезвиями.               — Я... я не могу дышать, — хрипит она.               — Всё хорошо, — говорит Малфой тихо. — Всё хорошо.               Его руки медленно поднимаются к ней, будто он ждёт, что она отстранится, но Гермиона делает шаг вперёд, и Малфой обнимает её. Сначала осторожно, а потом крепче, когда её колени подкашиваются.               — По очереди, Грейнджер, — шепчет Малфой, а Гермиона судорожно втягивает воздух, тяжело дышит, цепляясь за его рубашку, прижимаясь лбом к его твёрдой груди. — Вдохни... Грейнджер, сначала вдохни.               Гермиона кивает и старается, действительно старается. Вдыхает и чувствует его запах — лёгкий, тёплый аромат ванили, смешанный с воздухом, пропитанным дождём. Но она слишком замёрзла, её тело дрожит, зубы стучат, так что каждый вдох застревает в горле, а выдох выходит прерывистым.               — Я не могу, — плачет она. — Я не могу.               И всё же Малфой говорит:               — Вдохни, Грейнджер. А затем выдохни. Слушай мой голос.               Когда ей становится невыносимо, Гермиона пытается отстраниться, но Малфой берёт её лицо в ладони — тёплые, знакомые, как всегда — и останавливает её. Его глаза такие ясные и ярко-серебристые, и они полны тревоги — такой искренней, что Гермиона на миг теряется.               — Вдох и выдох, — шепчет он.               И Гермиона снова прижимается лбом к его груди и слушает.               Его руки обнимают её.               Гермиона ловит ритм его дыхания, и, наконец, начинает дышать сама. Лёгкие больше не сжимаются в мучении.               Глаза Гермионы медленно закрываются, она поворачивает щёку в сторону. Слышит, как с крыши ресторана стекают капли дождя и падают в лужу. Где-то далеко — приглушённые голоса, а под её щекой — ровное, спокойное биение сердца.               Гермиона слушает и думает, что могла бы остаться так навсегда, но потом вспоминает, что происходит, и резко распахивает глаза.               Малфой не двигается и не отстраняется, и поэтому, придя в себя, Гермиона сама отталкивает его от себя.               — Не надо, — шепчет она.               Его руки бессильно опускаются вдоль тела, Малфой смотрит на неё настороженно.               — Где ты был? — спрашивает Гермиона, не заботясь, как отчаянно звучит её голос.               — Прямо здесь, — тихо отвечает он. — Я прямо здесь.               Гермиона смотрит на него поражённо, не веря его словам. Ей никогда не смириться с тем, насколько реальным он кажется сейчас — стоит перед ней, живой, не плод её воображения. Его лицо, чёткие линии и углы, волосы, по которым она мечтала провести рукой, — всё это по-настоящему, будто она вызвала его из собственных мыслей и он ожил перед ней.               — Скажи что-нибудь, — говорит он, его взгляд мечется по её лицу.               Скажи что-нибудь.               Все слова, которые она когда-либо хотела произнести, мелькают в голове…               Скажи мне, почему ты не оглянулся. Скажи, почему тебе так легко даётся всё это?               Тебе нужно быть осторожным. Министерство ведёт расследование в отношении тебя. Пожалуйста, будь осторожен.               Ты говорил, что это ты упал, тогда почему все синяки на мне?               Ты помнишь, как мы целовались?               Звёзды, Драко. Ты помнишь звёзды?               …и всё исчезает, словно дым.               Всё, что Гермиона может сделать, это указать на ресторан и сказать:               — Что бы это ни было, я для тебя, видимо, просто шутка.               Малфой решительно качает головой.               — Нет. Никогда.               Гермиона прикусывает нижнюю губу, чтобы та не дрожала. Она не сломается перед ним. Не сломается. Гермиона зла, вымотана, и снова повторяет себе: ты его ненавидишь, ненавидишь, ненавидишь.               — Я ужасно провожу время, — заявляет Гермиона, потому что не знает, что ещё сказать такого, в чём не было бы мучительно признаться.               Малфой хмурится.               — О.               — И я ненавижу твой ресторан.               — Понимаю.               — Еда отвратительна.               — Я сообщу об этом шеф-повару.               — Нет, не надо, — выдыхает Гермиона. — Еда восхитительная. На самом деле, даже впечатляюще вкусно. — Она отводит взгляд. Живот скручивается. — Лучше бы ты не приходил.               — Я могу уйти, — предлагает Малфой.               Гермиона знает, что он и вправду уйдёт, если она скажет. Но звучит так, будто он совсем этого не хочет.               И Гермиона тоже не хочет, чтобы он уходил.               Её взгляд опускается на собственные руки.       — Это уже ничего не изменит. На самом деле, это мне стоит уйти.               — Нет, — тихо говорит он. — Не уходи.               — Ты должен перестать смотреть на меня.               Малфой снова качает головой.               — Я не могу.               Гермиона сердито смотрит на него.               — Тебе было весело в Италии?               На его лице отражается замешательство.               — Я... не был в Италии.               Гермиона упрямо вытягивает руку вперёд.               — Верни мне мою ручку. Сейчас же.               — Этого тоже не будет. Ты отдала её мне.               — Ты забрал её у меня!               — Семантика, — протягивает Малфой лениво.               — Как ты смеешь, — шипит она. — Это моя ручка. Моя, а ты хвастался ею перед ней, будто хоть что-то об этом знаешь...               Малфой издаёт глухой звук где-то в горле, и Гермиона замолкает.               Её глаза сужаются до смертельных щёлок.               — Что? — требует она.               Малфой сжимает челюсть, будто обдумывает, стоит ли говорить, а потом решает всё же высказаться.               — Я просто нахожу забавным, что у тебя есть тысяча поводов кричать на меня, но ему ты не сказала ни слова в ответ.               Гермиона хмурится, не понимая:               — Я защищала тебя…               — Да плевать мне на себя, — резко перебивает Малфой. — Я говорю о тебе. О том, как ты позволила ему унижать тебя, нести чушь, и даже не попыталась ответить…               — Мне всё равно, что он говорит мне, Малфой…               — Конечно. — Он кивает сам себе. — Теперь я Малфой.               — Потому что ты невыносим! — восклицает Гермиона, сорвавшись. — И ты чертовски раздражаешь, и я не могу сидеть там и смотреть, как ты делаешь вид, будто тебя вообще не волнует всё, что происходит! Будто тебе всё равно…               — Ты правда так думаешь? Что мне всё равно? — перебивает Малфой громко, смотря на неё с недоверием. Его грудь тяжело вздымается с каждым выдохом. — Думаешь, мне всё равно, что ты смеёшься над глупыми шутками Тони, или что ты сидишь и улыбаешься, болтаешь о том, как погода ужасна, но ты рада дождю, и говоришь все другие совершенно приемлемые для остальных вещи, но всё же не можешь сделать то же самое со мной? Ты разговаривала со всеми, но не могла даже взглянуть на меня, не могла сказать ни одного слова, и ты думаешь, что меня это не беспокоит?               Малфой прислоняется к кирпичной стене, запрокидывает голову и резко выдыхает через нос. Смотрит на неё тёмными, полуприкрытыми глазами.               — Я ненавижу, что он к тебе прикасается.               Гермиона сглатывает.               — Тогда отвернись.               — Я о нём не переживаю, — добавляет Малфой, выглядя именно так, как она его помнит — самоуверенный, высокомерный придурок.               Гермиона поднимает подбородок.               — Может и стоило бы.               — Раньше я не понимал, но теперь, когда встретил его, всё стало ясно.               — Действительно, — сухо отвечает Гермиона.               — Он полный идиот с манией величия. Польза от него, как от дохлого бродяги, вот почему его, видимо, и терпят. — Но вдруг в его голосе проскальзывает неуверенность, и в глазах появляется тень колебания, будто он не хочет слышать ответ на следующий вопрос, но всё же должен его задать. — Почему он?               Тот же вопрос, что он когда-то задал ей на кухне в Сахрите. Тогда Малфой спросил, что нужно, чтобы заполучить Золотую Девочку, и Гермиона уверила его, что ему не нужно это знать.               Ситуация теперь совсем иная, но Гермионе кажется, будто она снова там, сидит на столешнице, а он, расслабленный, наблюдает за ней.               — Я была нужна ему, — отвечает Гермиона сейчас и тут же морщится от того, как жалко это звучит. Она не может решить, что звучит хуже: этот ответ, или тот, что она дала тогда.               — Кажется, ты нужна всем, — резким тоном отвечает Малфой.               — Тебе — нет.               На это Малфой ничего не отвечает.               — Я не… я не понимаю, — говорит Гермиона, наконец поддаваясь тому, что так давно терзало её. Она делает шаг к нему, убирая мешающие кудри с лица. Она растеряна и обижена. — Мы всего один раз поссорились, и ты решил на этом закончить? Мы всегда только и делали, что ссорились, и тебя это устраивало. В тот день, у отеля, когда мы приехали, я пыталась поговорить с тобой, искала тебя, но ты исчез. И я не видела тебя до того дня в Министерстве, и... — Голос срывается, слёзы наворачиваются, но Гермиона заставляет себя говорить дальше. — … и я посмотрела на тебя. Я собиралась остановиться ради тебя, а ты... ты даже не взглянул на меня.               Малфой всё так же молчит, лицо его непроницаемо. Гермиона говорит тихо, почти шёпотом, и пытается встретиться с ним взглядом, словно хочет достучаться до того, что он прячет. Ей нужно наконец всё это высказать, открыть ящик Пандоры, чтобы Малфой услышал, и она больше не оставалась наедине со своими мыслями.               — Ты когда-нибудь думал о той ночи? О том месяце? Потому что я пыталась забыть, и не смогла. Я пыталась забыть тебя, но не смогла. Каждый день я вспоминаю о тех днях на солнце и ночах со всеми. И о том, как легко тогда было дышать. И я не могу не вспоминать всё это…               — Я помню тебя, — говорит Малфой. — И я думаю о тебе — всегда и без повода.               Гермиона моргает, ошеломлённая.               — Что?               — Ты, — отвечает он. — Всегда ты.               Тепло разливается в её груди.               — Ты... ты говоришь это только потому, что он здесь. Из-за Джона.               — Я говорю это, потому что это единственная правда. — В его голосе слышится раздражение, но затем он опускает голову, будто смиряясь с тем, что признался. — Я думаю только о тебе. И всё это время ненавидел это и был чертовски зол… Боги, как же я хотел перестать думать о тебе. Потому что я не мог дышать. Каждый раз я не мог дышать, будто моё тело забывало, как это делается. — Малфой поднимает на неё уверенный взгляд. — А затем я увидел тебя сегодня, стоящую перед той картиной, и всё это вернулось ко мне, будто я наконец вспомнил.               — Ты ушёл, — выдыхает она.               — А ты отпустила, — тихо отвечает он.               — И что, избегать меня было наказанием за это? Я пришла за тобой, пыталась всё объяснить, потому что думала... — Её голос срывается. — Думала, ты этого хотел.               — Я действительно хочу этого, — говорит Малфой решительно, и эта уверенность ошарашивает её. — Но это никогда не было нашей проблемой, Грейнджер. Они всегда будут рядом, и я думал, тебе нужно понять, как жить... с этим, с ними.               Гермиона знает, о ком он говорит. И хоть он прав, ей не хочется признавать это.               — Я могу разобраться с этим. Они просто...               — Что они сказали тебе о «Пророке»? О статье? — с горечью перебивает Малфой, его лицо усталое. — Потому что никто не осмелился спросить меня об этом. Но что они сказали тебе?               Гермиона колеблется — и в этом молчании уже звучит ответ.               — Я знаю, Грейнджер, — говорит он. На его губах мелькает слабая, печальная улыбка. — Я знаю, чем всё это закончится, поэтому думал, что нам нужно время, чтобы понять.               — И что же ты понял? — спрашивает Гермиона, чувствуя, как сердце сжимается от страха услышать ответ.               — Что этого никогда не будет достаточно, — легко отвечает Малфой. Будто задавал себе этот вопрос много раз, и каждый раз ответ был мгновенным и неоспоримым, словно по-другому и не могло быть. — И никакое количество времени этого не изменит. — Он качает головой и коротко, безрадостно усмехается. — Я пытался написать тебе, знаешь ли. Каждый день я пытался написать тебе письмо, но так и не смог закончить его.               Гермиона ошеломлённо смотрит на него, когда он поднимает глаза, и в его взгляде столько боли, что у неё перехватывает дыхание.               — Потому что я не хотел втягивать тебя во что-то, в чём ты сама не уверена. Всё это время… ты тоже ничего не писала, а я пытался понять, как сделать всё правильно, потому что я не знаю, как не торопиться. Я не могу слушать, как ты рассказываешь, что тебя поразило проклятием, и не пытаться спасти тебя. Или не сжечь к чертям этот город за то, что никто даже не попытался спасти тебя. Я просто не знаю, как это сделать, а в тот день, в отеле, ты именно это у меня попросила.               — Почему ты тогда ничего не сказал в Министерстве? Даже не посмотрел в мою сторону?               — Потому что если бы я это сделал, то Министерства бы сейчас просто не существовало, Грейнджер. — Гермиона смотрит на него широко раскрытыми глазами, не в силах произнести ни слова. Малфой сокращает расстояние между ними и наклоняет голову, встречаясь с ней взглядом, чтобы она могла увидеть в его глазах обещание разрушения. — Я не мог смотреть на тебя в Министерстве, не мог ничего сказать, хотя знал, что с тобой тогда происходило. Видел, как ты стояла там, испуганная, рядом с ним, явно умоляя кого-нибудь о помощи. Потому что если бы я тогда взглянул на тебя, когда ты подошла, я бы сорвался. И как ты думаешь, что случилось бы потом? Чем бы это, по-твоему, закончилось?               — Я не знала, — шепчет Гермиона, потрясённая. Его слова словно вырезают в груди рану и тут же запечатывают её. — Я думала, тебе всё равно.               Его голос становится тише, и глаза темнеют, когда Малфой пристально смотрит на неё.               — Если бы ты сказала хоть что-то, что угодно, я бы знал. И если бы ты позвала меня, я бы пришёл.               Расстояние между ними незаметно сокращается. Их грудные клетки поднимаются и опускаются, будто все произнесённые слова отняли у них последние силы сохранять самообладание. Их дыхание смешивается и растворяется в прохладном, влажном воздухе после дождя.               — Позови меня сейчас, Грейнджер, — выдыхает он. — Спроси меня сейчас.               В этот момент Гермиона хочет всего. Она жадная и изголодавшаяся по невыразимому и невозможному.               Гермиона хочет верить ему и всему, что он говорит, так сильно, что от этого больно. Хочет, чтобы всё, что она видит на его открытом и беззащитном лице, было настоящим. Гермиона хочет уехать с ним куда угодно, чтобы наконец со всем разобраться. Поделиться с ним каждой мыслью, каждым словом, что были в её голове с тех пор, как они расстались. Прижаться к его груди и дышать.               Всё это кажется сном, слишком прекрасным, чтобы быть правдой — что всё это время он думал о ней. Что Малфой пытался писать ей, как и она ему. Что он помнит её, как и она его. Что Малфой может стоять сейчас перед ней и говорить, что хочет этого, что готов, и каждое слово звучит только для неё.               Она никогда не знала, никогда не чувствовала, что значит — быть настолько желанной.               Боже, думает Гермиона, они потратили столько времени, просто ожидая, что кто-то из них наконец что-то скажет, а теперь, когда это случилось, она почему-то не может заставить себя полностью в этом поверить. Может быть, потому что она больше не знает, что реально, а что нет. Слишком много вопросов без ответов, и Гермиона уже ни в чём не уверена. Потому что где-то в глубине сознания всё ещё звучит голос Джинни, убеждающий её переосмыслить то, в чём она была когда-то так уверена.               Ей приходит в голову, что расстояние между ними, возможно, и исчезло, но значимость его отсутствия, разросшаяся внутри неё, всё ещё здесь. Тогда Малфой казался мучительно недосягаемым, и всё, что она с ним связывала — воспоминания, смыслы, чувства — остаётся таким же недостижимым и сейчас.               Пространство между ними всё ещё слишком велико, чтобы его можно было преодолеть. Дорога к нему забыта.               Поэтому Гермиона отступает, даже когда тело протестует, даже когда сердце умоляет не делать этого. И, возможно, Малфой видит всё это на её лице, потому что тянется рукой и кончиками пальцев мягко касается нежной кожи её запястья.               Он хмурится и повторяет:               — Я хочу этого, Грейнджер.               Гермиона наблюдает, как его пальцы нерешительно обхватывают её запястье, а затем осторожно поворачивают её ладонь. Хмурясь ещё сильнее, Малфой проводит взглядом по шраму на её коже — тому самому, что остался с той ночи в пабе, от разбитого стекла. Шрам уже зажил, превратился в бледную, тонкую линию, но, каким-то образом, Малфой всё равно его заметил. Его большой палец скользит по рубцу, и Гермиона выдёргивает руку, чувствуя, как по шее пробегает холодок.               — Докажи это, — шепчет Гермиона, и снова тянется к нему. Она поднимает голову, когда Малфой склоняется ближе. Его дыхание прерывисто, глаза опускаются на её губы, потом вновь поднимаются к её глазам, и снова вниз, словно он не знает, что испить первым. Морщина между его бровей разглаживается, губы чуть приоткрываются…               — Гермиона?               Гермиона вздрагивает и резко отстраняется.               Малфой не двигается ни на дюйм. Его взгляд остаётся прикованным к ней, твёрдый, непоколебимый. Гермиона делает два шага назад и поворачивается — перед ней Джон, выходящий из-за угла ресторана.               — Вот ты где, — окликает Джон, проходя мимо кустарника. Его пальто цепляется за колючку, и он отдёргивает ткань, морщась в раздражении, когда та рвётся. — Я повсюду тебя искал.               Малфой закатывает глаза и сухо бормочет:               — Какой хороший пёс.               — Меня не выпустили через чёрный ход, оказывается, он только для персонала, — говорит Джон, игнорируя Малфоя. Его взгляд мечется между ними. — Что ты здесь делаешь с ним?               Малфой почти не удостаивает его вниманием, лишь на миг задерживает взгляд на Гермионе, прежде чем повернуться и уйти обратно в ресторан, не сказав ни слова.               Гермиона смотрит, как за ним закрывается дверь, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра.               Джон что-то говорит, задаёт вопросы о том, что она делала с Малфоем, жалуется на обслуживание, излишнее количество еды, на показную самоуверенность Малфоя, у которого, по его мнению, больше ничего нет. Гермиона раздражённо отвечает, что он зашёл слишком далеко, что он не может преследовать её повсюду и спрашивать о ней у её ассистентки, что это неуместно и недопустимо. Гермиона твёрдо говорит, что им нужно побыть наедине друг от друга, потому что даже дружба с ним сейчас для неё слишком, и она больше не может выносить одно неожиданное появление за другим.               Джон её не слушает и всё твердит, что сделал это лишь потому, что беспокоится о ней. Что ей нужно быть осторожнее с Малфоем. Что Малфой такой-то и такой-то, и продолжает говорить, но каждый раз, когда звучит имя Малфоя, Гермиона может думать только об одном — о его руках на своём лице, о его губах, которые были всего в нескольких секундах от её, и о его голосе, говорящем ей дышать.        

***

      Гермионе снится, что она стоит на лодке, далеко-далеко в открытой воде, а её друзья молча наблюдают за ней с берега. Лодка качается, скрипит под её ногами, и она с непоколебимой уверенностью знает, что конец близок. Но никто не идёт к ней на помощь.               Когда она моргает в этом сне, всё меняется — она уже стоит там, где вода встречается с песком, смотрит на надвигающуюся волну. Гермиона знает, что они снова смотрят на неё, но, обернувшись через плечо, чтобы крикнуть о помощи, она не видит никого.               Гермиона просыпается, дрожа в тишине утра, и чувствует, будто она сама — и волна, и растущая дистанция между водой и берегом. И ничего не может сделать, потому что конец всё равно приближается.        

***

              В своём кабинете в Министерстве Гермиона стоит у окна и закрывает глаза, позволяя утреннему солнцу согревать лицо.               Но откуда ты знаешь? Это же Малфой. Как ты вообще могла поверить хоть слову?               И Гермиона отвечает мысленно: «Он этого хочет, Джинни. Он сказал, что хочет этого».               В тишине кабинета её собственные мысли звучат настойчиво и оглушительно. В итоге Гермиона садится за стол и начинает писать письмо Аминe.               Письмо выходит сбивчивым, почти бессвязным — предложения путаются, между строк чувствуется лихорадочная растерянность. Она упоминает различные моменты их поездки, когда Амина говорила с ней о Малфое, — они такие яркие в её памяти, но никак не складываются в чёткий рассказ на бумаге.               Гермионе даже всё равно, что её вопросы звучат слишком откровенно, слишком явно намекают на то, о чём она боится спросить напрямую.               И всё же, в конце концов, всё сводится к одному-единственному вопросу: «Что ты видела?»               Гермиона отправляет письмо сразу же, и через час Амина появляется в её кабинете с коробками еды навынос.               — Ты выглядишь так, будто объявила голодовку, — бросает Амина вместо приветствия. Она роется в пакете, достаёт дымящиеся коробки с лапшой и ставит их на стол одну за другой. — Ты ведь сегодня снова без обеда, да?               Гермиона качает головой.               Амина бросает на неё строгий взгляд.               — Я так и думала. Ешь, Гермиона.               — Амина... — начинает протестовать Гермиона, поражённая её заботой, но всё ещё потерянная в водовороте мыслей и вопросов, не отпускающих её с самого утра. — Я написала тебе письмо.               — Знаю, Гермиона. Именно поэтому я здесь. — Амина вздыхает, затем достаёт из сумки стопку фотографий, перевязанных верёвкой. — Я вчера встречалась с Даной и Дианой. Мы перебирали фотографии для книги Дианы. Я взяла некоторые личные снимки, в основном те, где есть ты, потому что знаю, что ты не захотела бы, чтобы их использовали без твоего разрешения.               Амина перебирает фотографии и останавливается на одной. Она достаёт её из стопки и протягивает Гермионе.               Гермиона замирает, едва взглянув.               — Ты спросила меня, что я видела. И вот это мой ответ. — В её голосе появляется тепло. — Я видела двух людей, двух детей, которым пришлось слишком рано повзрослеть, но каким-то образом, найдясь друг в друге, далеко от дома, они научились пытаться снова.               Фотография в руках Гермионы — та самая, когда Дана сняла её и Малфоя в тот солнечный день. Гермиона помнит тот момент: Малфой, раздражённый тем, что его хотят сфотографировать, и она рядом, невозмутимая, не обращающая внимание на его ворчание.               Драко, обними Гермиону, ладно? Так хотя бы не будет казаться, что ты ненавидишь каждую секунду этой съёмки.               Но именно эта фотография наполняет глаза Гермионы слезами.                На снимке она улыбается в камеру, обнимая Малфоя за талию. Улыбка такая яркая и лёгкая, что трудно поверить, как совсем недавно она могла так улыбаться.               Рядом с ней стоит Малфой. Его голова чуть наклонена, взгляд устремлён вниз, на Гермиону. И нет другого способа описать выражение его лица, кроме как чистое, неподдельное изумление от того, что он видит.               Голова идёт кругом от одной только мысли, что когда-то объектом этого взгляда была она.               Но это ясно, как родниковая вода, очевидно, как жгучее солнце в небе. Гермиона поражена тем, что он даже не пытался это скрыть.               — Каждый раз, когда он смотрел на тебя, — шепчет Амина, — это было именно так. Каждый раз, Гермиона. И ничего не изменилось.               Гермиона проводит пальцами по мокрым щекам. Её голос срывается:               — Могу я оставить их себе?               — Конечно, они твои, — мягко улыбается Амина, а потом тихо добавляет, почти умоляя: — Теперь ты понимаешь, Гермиона? Ты тоже это видишь?               Странное, но приятное ощущение накрывает Гермиону, как будто на неё накинули хрупкое покрывало спокойствия. Амина, сама того не осознавая, дала ей то, чего ей так не хватало — подтверждение, уверенность в том, что то, что Гермиона чувствовала и пережила, действительно было. И теперь, в её сердце что-то наконец раскрылось.         Так долго её преследовали искажённые воспоминания, что она и сама стала похожа на призрак. Но теперь кажется, будто туман рассеялся, и она может наконец перейти через этот мост на другую сторону, и всё это потому, что Амина сказала: Ты знаешь его, и ты знаешь это, потому что я тоже знаю.               Её взгляд снова возвращается к фотографии. Она смотрит в глаза той версии себя, впитывает её лёгкую, беззаботную улыбку, которую дарила без тени сомнения, и смотрит на Малфоя, на искренность, которую он так открыто демонстрировал.               Гермиона кивает.               — Да.

***

      Докажи это.               Гермиона сама не знала, чего именно ожидала от Малфоя и что именно он должен был сделать, чтобы доказать. Но тем же вечером, вернувшись домой из Министерства, она находит у двери посылку.               Гермиона смотрит на большую белую коробку без обратного адреса и относит её в спальню. Медленно, осторожно развязывает золотую ленту и открывает крышку.               Из её груди вырывается тихий вздох при виде того, что внутри.               Её руки скользят по шелковистой изумрудно-зеленой ткани, которая на ощупь напоминает прохладную воду. Она достаёт её из коробки и замирает, когда понимает, что это платье.          Платье с длинными, плотными рукавами и высоким воротом, закрывающим ключицы. На первый взгляд это скромное платье, но, когда Гермиона переворачивает его, у неё вырывается новый, удивлённый вздох. Спина полностью открыта, но не это заставляет её затаить дыхание. Тонкая нить крошечных, изящных бриллиантов, соединяющая оба плеча и ниспадающая вниз, туда, где снова начинается вырез на спине. Это похоже на ожерелье, только созданное для спины.               Она никогда не видела ничего настолько красивого. Это прекрасное платье и оно слишком изысканное для Гермионы.               Гермиона осторожно откладывает его в сторону, решив, что, возможно, посылка предназначена для кого-то другого. Но тут она замечает конверт с золотой изящной каймой и её именем.               Внутри находится стандартное приглашение со следующим текстом:               

Вы приглашены

В Поместье Малфоев

В воскресенье, 5 июня

22.00

При входе предъявите приглашение

      А ниже, отдельно от печатного текста, его аккуратным почерком написано:               Твой ход.