Глава 28

      Задолго до них оно стояло, и долго после них ещё будет стоять.              В течение всей недели коридоры безмолвны, окна закрыты ставнями, шторы задернуты, а комнаты тусклы и темны, и лишь полы отполированы до блеска. Ни намёка на смех, ни отголоска былой песни, ни даже следа улыбки с минувших выходных.              Это само воплощение натюрморта, самая суть того, что застыло во времени.              Спящее чудовище, ждущее, когда его пробудят.              Но вот наступает полночь в субботу, и словно хорошо отлаженный механизм, Малфой-Мэнор начинает готовиться в ту же секунду, не экономя ни на чём, чтобы вновь ожить.              Мёртвые, заключённые в картинах, выступают из своих рам, чтобы наблюдать за происходящим, пока белые простыни срывают с мебели и заменимых антикварных предметов, и шепчут приглушёнными голосами:              — Позор, позор, позор.              Одни двери запирают на засов в тщетной попытке удержать любопытных и пьяных снаружи, в то время как другие настежь распахиваются, чтобы продемонстрировать великое наследие и роскошь семьи Малфоев.              Когда-то это место было отражением традиций и эксклюзивности, но в золотую эпоху разврата, страсти и жажды, оно требует возмещения за всё, что было потеряно и украдено теми, кто некогда жил среди этих стен. И хотя их жизни теперь полны буйного изобилия и показной роскоши под хрупкой маской процветания и свободы, никто лучше них не знает истинного смысла жизни после войны:              Momento mori.              И вот, один за другим, они придут, словно насекомые, выползающие из земляных холмов, чтобы стать свидетелями всего. Разрушат стены, вырвут зубы и кости этого поместья, пока не останется ничего, что можно отдать тем, кто войдёт, — и всё равно они будут требовать большего.              И поместье будет это отдавать, всегда.              Оно выдержало тюрьму времени и поколения принуждённых — что же тогда значит эта краткая и мимолётная милость земного удовольствия перед лицом всего этого?              Однако те, кто более проницателен, кто сможет посмотреть на это чутким взглядом, по-настоящему увидят его бьющееся сердце, манящее их к себе и шепчущее:              — Подойди, я расскажу тебе историю.              Потому что есть лишь один урок, который нужно усвоить:              Время пройдёт, всё это исчезнет, а я всё равно буду стоять.       

***

      Время летит незаметно.              В одну секунду Гермиона стоит в задней части «Riviera D’or», Малфой склоняет голову к ней, их тёплое дыхание смешивается и тает друг в друге, а в следующую же секунду наступает воскресенье, и она сидит одна в своём тихом кабинете в Министерстве.              Её взгляд падает на часы, тикающие на стене.              12:01.              Она отводит глаза к стопке коричневых папок, терпеливо ожидающих на её столе.              В воскресенье в Министерстве никто не работает.              Гермиона и сама почти никогда сюда не приходит, предпочитая работать в комфортной обстановке своей кухни.              Но ей показалось, что так будет легче и искушение станет меньше.              Гермиона ошибалась.              Пальцы беспокойно сдирают кожу вокруг большого пальца, зубы покусывают уголок губы.              Гермиона на мгновение закрывает глаза…              Рука Малфоя обхватывает её запястье, большой палец скользит по нежной коже. Его губы, бледно-розовые, словно отблеск закатного неба с лепестками сакуры, — менее чем в сантиметре от её губ.              Я хочу этого, Грейнджер.              …и открывает их вновь.              Дрожь пробегает по телу, и Гермиона проводит ладонью по руке, стирая мурашки, а затем бессознательно потирает запястье. Она качает головой в слабой попытке избавиться от его голоса и тянется к верхней папке в стопке, возвращаясь к работе.              18:41.              Гермиона кончиком пальца проводит по матово-чёрным бархатным буквам приглашения, а затем по строке, выведенной чернилами внизу.              Твой ход.              Это проверка, даже если он вовсе не собирался её устраивать. Это просьба, даже если она кажется простой.              Придёт ли она, если он попросит?              Если он позовёт, ответит ли она?              Она просила его доказать это, но знает, что всё работает в обе стороны. Так и должно быть, особенно сейчас, когда она сама начала сомневаться во всём: в тех взращённых корнях и ветвях, что успели вырасти между ними за короткое время поездки и после неё. Особенно потому, что всё это изначально казалось немыслимым — что подобное вообще может существовать.              И хотя Малфой, возможно, сам не до конца понимает, но он просит от неё слишком многого. Так же, как и она просила от него. Посетить вечеринку в Малфой-Мэнор значит гарантировано быть узнанной, а в случае Гермионы — оказаться на первой полосе газет уже завтра. Но, быть может, это единственный способ, который может дать им шанс, рождённый из высоких ставок и маловероятных обстоятельств.              Гермиона не хочет оставаться дома сегодня вечером. Не тогда, когда знает, где могла бы быть.              Она могла бы пойти в «Red Shot», где сейчас её друзья. Во вторник был день рождения Дина, и, насколько Гермиона знает, все собирались выпить сегодня вечером. Гермиона звала Джинни к себе в пятницу, но получила ответ лишь в субботу утром о каких-то непредвиденных обстоятельствах. И Гермиона понимает, что ей нужно что-то делать с этой растущей трещиной между ней и остальными, пока она не стала слишком широкой, чтобы её перейти.              Гермиона снова окидывает взглядом кухню, чувствуя тянущее, гложущее ощущение в животе.              Последние лучи солнца, опускающегося за горизонт, разбиваются на два отдельных потока света, проходя сквозь её окно — разделяясь и отражаясь от стеклянной лампы в углу и стакана с водой, создавая преломлённую радужную призму. Гермиона поднимает руку, чтобы поймать её, но цвета исчезают в воздухе, прежде чем она успевает сомкнуть пальцы. Где-то на соседней улице раздаётся вой сирены, лает собака, а в воздухе витает запах дыма и барбекю от соседей.              Внутри этого таунхауса — тишина.              Гермиона всегда оказывается куда смелее, чем следовало бы, но иногда даже самая яркая ведьма своего поколения не имеет ответов на простые и фундаментальные вопросы. И не находит в себе храбрости выйти, чтобы искать их.              22:05.              Гермиона уже выходит из дома, когда вспоминает, что она забыла.              Быстро забежав обратно, она поднимается по лестнице и направляется в спальню. Свет вспыхивает, и она замечает своё отражение в зеркале, вздрагивая от увиденного. Невольно поднимает руку к волосам, но отводит взгляд, не позволяя себе задержаться на своём образе.              На столике рядом с кроватью лежит небольшой, аккуратно завернутый подарок в зелёной фольге.              Гермиона поспешно хватает его.              Больше не оглядываясь, она уходит.       

***

      Малфой-Мэнор возвышается, словно гора, высеченная из белого камня на фоне бездонного ночного неба.              Звёзды едва видны, а луна скрыта из виду.              Лишь поместье во всей своей тревожной величественности.              Это похоже, но в то же время полностью отличается от того, что Гермиона видела в газетах, и от того, что она видела когда-то сама, много лет назад. Тогда зловещая тьма, нависшая над поместьем, давила тяжестью того, что им пришлось совершить, и хотя Гермиона старается не думать о событиях, случившихся здесь, их отпечаток всё ещё живёт в ней. Гермионе было бы тяжело вновь встретиться с этими воспоминаниями, но сегодня вечером здесь нет и намёка на ту мрачность, что некогда окутывала имение.              Кроме того, успокаивающее зелье, которое она приняла перед выходом, явно помогает ей держать нервы под контролем и стоять здесь, не пытаясь сбежать.              Единственное, чего не хватает для полного сходства с её привычными представлениями о поместье, взятыми из «Пророка», — это фейерверков, и Гермиона подозревает, что именно они станут последним аккордом вечера или того, что от него останется, когда всё закончится.              Мэнор мерцает изнутри, словно в самом его сердце зажгли огромный светящийся шар, наполняющий коридоры и залы сиянием. Любые следы той блестящей роскоши, о которой ходят слухи, — музыка, смех, оживлённые разговоры — всё это остаётся запертым внутри. Шпили поместья вонзаются в небо, словно острые концы короны, и, если захотеть, можно почти представить, как зияющая пасть черепа раскрывается, чтобы проглотить имение целиком.              Гермиона отводит взгляд.              Она не знает, как сюда прибывают или как уезжают остальные. Ей пришлось аппарировать, хоть она и колебалась, решив, что единственный путь — через парадную дверь. Но здесь, снаружи, нет ничего, кроме темноты, пропитанной раздражением того, кто вынужден развлекать гостей, и звуков фонтанов, смешанных со стрекотом сверчков.              При отсутствии того, что некогда было, Гермиона может признать: это внешнее спокойствие почти вызывает желание остаться в нём. И всё же, даже это лишь иллюзия, если подумать о том, что ждёт её внутри. На секунду Гермионе даже кажется, что, возможно, никакой вечеринки сегодня нет, и приглашение нужно было лишь для того, чтобы заманить её в поместье на личную встречу. Но не было ещё ни одного воскресенья за последние годы без печально известного приёма у Малфоев, и потому, должно быть, всё лишь тщательно скрыто от любопытных глаз снаружи.              Гермиона вздрагивает, когда за её спиной с протяжным скрипом захлопываются массивные кованные ворота. Она оборачивается к поместью и внезапно чувствует острое желание повернуться обратно и уйти. Вернуться в свою комнату, принять зелья и уснуть, не позволяя мыслям метаться в беспокойстве.              Но эта мысль исчезает так же быстро, как появилась, и Гермиона делает шаг вперёд, спрятав приглашение и подарок в карман платья. Она идёт по мощёной дорожке внутреннего двора, её каблуки отстукивают в тишине, проходя мимо ухоженной живой изгороди.              Июньский ветер ласкает её открытую спину, словно чей-то палец, скользящий по позвоночнику, и целует оголённую ногу через разрез платья, который заканчивается чуть выше колена. Нить из бриллиантов, свисающая с платья, покачивается, касаясь кожи.              С каждым шагом её сердце бьётся всё сильнее, и всё же Гермиона не отступает, пока не достигает мраморных ступеней, ведущих к паре величественных, чёрных дверей, где её решимость на миг дрогнула, заставляя сделать паузу, чтобы перевести дыхание.              Гермиона боится, но не того, что может увидеть, а того, что эта ночь может для неё значить. Как только она войдёт, пути назад не будет, и необратимость этого пугает до дрожи.              Гермиона делает несколько быстрых вдохов, затем поднимает руку и, обхватывая пальцами холодную змеиную пасть, стучит дважды.              Звук металла о дерево громко отзывается эхом, и Гермиона наблюдает, как двери с грохотом распахиваются, земля под ногами содрогается, и перед Гермионой открывается вид на тёмный вестибюль. Она смотрит в зияющую чёрную пустоту, раскинувшуюся перед ней. Вдалеке, в самом конце, мерцает крошечная точка света, отбрасывая слабое отражение на мраморный пол, позволяя ей видеть, где она стоит.              Похоже, здесь нет никого, кроме неё.              Когда она делает шаг внутрь, кажется, будто тьма поглощает её целиком, и Гермиона замирает и с сердцем, подступающим к горлу, ждёт.              Проходят секунды, растянутые до минут. Где-то глубоко в груди отмеряет время невидимое тиканье часов.              — Добро пожаловать в поместье Малфоев, — раздаётся низкий, хрипловатый голос из тени слева.              Гермиона вздрагивает и делает шаг назад, когда из тьмы к ней выходит мужчина. Света достаточно, чтобы различить его чёткие черты лица и седину, прорезающую тёмные волосы. На нём безупречно белый смокинг.              — Остальные гости находятся внизу, дальше по коридору.              — Спасибо, — отвечает Гермиона, стараясь не выдать смятения. Её голос отскакивает эхом от стен, пола, её кожи. Она понижает его до шёпота и протягивает приглашение. — У меня есть приглашение.              Мужчина едва удостаивает её или приглашение взглядом. Сдержанно указывает рукой вдоль коридора, на его лице нет ни малейшего признака узнавания, кто она такая.       — Вниз по коридору, пожалуйста.              — О, — Гермиона смотрит в темноту, опуская руку. — Хорошо. Спасибо.              Гермиона делает шаг, а потом оборачивается с вопросом на языке, но мужчины уже нигде не видно, словно он растворился в тенях. Гермиона с беспокойством почёсывает шею, вновь поворачивается к коридору и идёт вперёд.              Зелёное шёлковое платье мягко колышется вокруг её ног, ткань прохладная и гладкая, как бегущая речная вода, и с каждым шагом вперёд сияющая точка света становится ярче, бросая на стены танцующие тени.              Вокруг тихо, но под её ногами слышен глухой, ровный гул — сперва слабый, потом всё глубже резонирующий в полу и поднимающийся вверх по ногам, становясь всё громче.              Где-то позади звенят колокольчики, а впереди шум становится зловещим. Гермиона ощущает вибрацию, будто это низкое рычание спящего великана, стоящего на пороге пробуждения, — оно усиливается и отдаётся прямо в сердце, чем ближе она подходит. Ожидание ускоряет пульс, и Гермионе кажется, что она идёт к концу чего-то древнего и гневного, и уже слишком далеко зашла, чтобы повернуть обратно.              Приблизившись к концу, Гермиона щурится от сияния — свет становится ослепительным, и она вытягивает руки вперёд, чтобы нащупать путь. Пальцы касаются двери, которая сама распахивается от её прикосновения, и Гермиона быстро поворачивает голову в сторону, чтобы избежать слепящего света.              Через секунду, когда Гермиона открывает глаза, мир взрывается.              Это взрыв звуков, калейдоскоп красок — вихрь ощущений, захлёстывающий её с головой.              Гермиона не знает, куда смотреть в первую очередь.              Громкая, пронзительная музыка живого джазового оркестра поднимается и закручивается в воздухе, словно дым от горящего пламени. Трубы напевают прямо в уши, а женский, певучий голос обвивает каменные колонны, переплетаясь с визгливым смехом и гулом голосов.              Две широкие лестницы изгибаются по обе стороны вестибюля, соединяясь вверху в одну, уходящую на следующий этаж. В центре величественно висит люстра с радужными кристаллами в форме капель, спускающаяся так низко, что её камни едва касаются верхушек головных уборов, заставляя людей обходить эту архитектуру с наклонёнными головами, или срывать кристаллы себе на память.              Под потолком вниз головой свисают создания с ниспадающими до пояса волосами индиго, лимонно-жёлтого и василькового оттенков, едва прикрытые лоскутами ткани. Их большие, прозрачные, словно у стрекоз, крылья бьют воздух, пока они перелетают с места на место. В руках они держат веера из перьев цвета драгоценных камней, почти равных им по размеру, и машут ими в сторону тех, кто входит или проходит мимо. Гермиона чувствует шуршание крыла на спине, когда одно из этих созданий пролетает сверху, и Гермиона видит женщину с выпуклыми фиолетовыми глазами, игриво хлопающую ресницами. Та улыбается так, будто знает все тайны Гермионы, и проводит ладонью по её макушке, словно благословляя, и ускользает прочь, приземляясь на перила, где уже собрались другие. Люди вокруг стоят загипнотизированные, тянутся к ней руками, отчаянно жаждая искупления.              Каждый дюйм входного зала занят телами. Люди в ослепительно роскошных нарядах двигаются сквозь толпу, умудряясь не сталкиваться — плавно, как будто они это делали уже десятки раз. Мужчины в безупречно сшитых чёрных костюмах кружат рядом с женщинами в коротких, соблазнительных шелковых, кружевных и длинных платьях со шлейфами, струящимися и стекающимися, словно роса по лепесткам.       Шеи украшены рубинами и опалами величиной с кулак, головы венчают огромные шляпы, из которых ниспадают перья хуиа. В каждой руке — либо бронзовый бокал с напитком, либо тлеющая сигара.              Воздух пропитан ароматами духов, алкоголя и денег.              Гермиона внезапно осознаёт, что разговоры вокруг неё постепенно смолкают, пока она делает неуверенные шаги дальше в вестибюль. Кожа покалывает от осознания того, что несколько взглядов устремлены на неё, а ладони становятся влажными от этого внимания. Некоторые мужчины смотрят на её платье с голодным интересом, но, встретившись с ней глазами, сохраняют ровное, скучающее выражение лиц. Она почти физически ощущает тяжесть их взгляда, словно на грудь опустилось чьё-то тело, сдавливая рёбра и лёгкие.              Гермиона готовила себя к толпе, шуму и вспышкам света, даже подумывала о том, чтобы использовать окклюменцию, чтобы не ощущать всего этого, но в итоге решила, что должна оставаться начеку и сохранять ясность ума.              Она справится с этим, знает, что сможет, но уже чувствует, что это потребует куда больше сил, чем она ожидала.              Гермиона не узнаёт ни одного человека вокруг, и, хотя взгляды приковываются к ней, по их недоумённым выражениям ясно, что они тоже не могут понять, кто она такая.              Странно быть в центре внимания, когда никто не знает твоего имени. Ещё страннее — осознавать, что сегодня она может быть кем угодно. Или вовсе никем.              Возможно, память в этом месте преходяща и так же легко теряется, как неоформленная мысль, потому что все, кто поворачиваются к ней, тут же отвлекаются на что-то другое и вновь растворяются в толпе.              Перед Гермионой появляется молодой человек в той же униформе, что и дворецкий в вестибюле, держащий поднос с единственным бокалом искристого шампанского.              — Шампанское? — спрашивает он, и голос его звучит удивительно отчётливо, несмотря на какофонию звуков вокруг.              Раздаётся резкий возглас, и Гермиона смотрит поверх плеча официанта. Женщина в белом боа из перьев, стоящая наверху лестницы, взвизгивает и обращается к мужчине, стоящему внизу. Она опрокидывает бутылку, и золотистая жидкость струится прямо в его рот, проливаясь по лицу, шее и рубашке. Те, кто рядом, подбадривают их аплодисментами и криками, и мужчину вскоре оттесняют, уступая место другому, вставшему под алкогольный водопад.              Официант остаётся неподвижен, взгляд его сосредоточен на Гермионе.              — Шампанское? — повторяет он.              Гермиона моргает, переводя взгляд обратно на поднос, который тот поднёс почти к её лицу.              Она качает головой и поднимает приглашение, выкрикивая чуть громче, чем нужно:       — Мне сказали, что я должна предъявить приглашение для входа.              Мужчина щёлкает пальцами, и шампанское исчезает, сменившись хрустальным бокалом с оранжевым напитком и звенящими кубиками льда.              — Тогда апельсиновый сок? Свежевыжатый, из партии марокканских апельсинов, прибывших сегодня утром.              Гермиона смотрит на напиток, и воспоминания проносятся в её сознании.              — Мисс? — спрашивает он, когда Гермиона не отвечает. — Желаете немного апельсинового сока?              — Всё в порядке, спасибо, — отвечает она, отводя взгляд от бокала. Она прочищает горло. — Вы возьмёте приглашение, или есть кто-то, кому я должна его передать?              Официант ещё несколько секунд смотрит ей в лицо, никак не реагируя на её вопрос, а потом уходит. Когда какая-то женщина тянет руку, чтобы взять бокал с подноса, он ловко отводит поднос в сторону, не позволив ей дотронуться.              Гермиона с ошеломлённым выражением наблюдает, как официант исчезает в толпе. Затем вновь переводит взгляд на поместье.              Она никак не может уловить структуру здания, не в состоянии составить в уме карту — всё здесь настолько вычурно, ослепительно украшено блёстками и конфетти, что почти не напоминает то мрачное, опустошённое место, каким она его помнила.              Хотя бы то, что теперь горят все огни — ослепительно яркие, не дающие спрятаться ни от кого, — уже заставляет её желудок сжаться. Но главное отличие, пожалуй, в явных признаках жизни, пульсирующей среди этих стен. Тогда, в прошлый раз, здесь ощущались только смерть и её неминуемость, а теперь её отсутствие приносит ей странное облегчение.              Гермиона едва успевает оглядеться, как поток людей подхватывает её, увлекая через вестибюль, мимо лестниц. Гермиона бросает взгляд налево — туда, где, как она помнит, находился вход в гостиную, и её шрам слегка зудит от воспоминаний, но там теперь лишь стена и гобелен с гербом Малфоев.              Надписи Sanctimonia Vincet Semper нигде не видно.              Гермиона обхватывает себя руками за талию, стараясь удержать равновесие, и движется вместе с толпой, как стая перелётных райских птиц. Коридор расширяется, переходя в бальный зал, глаза Гермионы распахиваются и ей приходится запрокинуть голову назад, чтобы охватить взглядом весь вид. Губы приоткрываются в изумлении.              Взгляд сразу же устремляется к свисающей с потолка сверкающей трёхъярусной золотой люстре, почти вдвое больше той, что в вестибюле, окружённой множеством других, гораздо меньших по размеру. Кристаллы отражают пятна света на стенах и лицах гостей, вращаясь по залу, словно сотни маленьких солнц. Но то, что действительно приковывает внимание сквозь сияние и стеклянные шары люстр — это картины, написанные на потолке. Изображения напоминают фрески эпохи Возрождения в Сикстинской капелле, которые Гермиона когда-то рассматривала часами, за исключением того, что здесь сцены Сотворения Мира заменены ангелами и богами, не принадлежащими ни одной религии.              Сам зал почти так же велик, как Большой зал в Хогвартсе, потолок уходит так высоко, что невозможно различить его конца. По одной стороне стены тянутся окна от арочных балок до самого пола, открывая вид на внутренний двор. К этой стороне ведёт винтовая лестница из красного дерева, и по ступеням без конца поднимаются и спускаются люди, порхая, словно беспокойные мотыльки. Одетые в белые костюмы официанты выходят из всевозможных проходов, неся подносы с бесконечными напитками, словно поезда, у которых нет ни маршрута, ни остановок.              В центре бального зала, под люстрой, играет живой оркестр.              Музыка звучит оглушительно громко, а голоса и смех ещё громче.              Вдоль зала тянутся белоснежные столы, каждый посвящён определённой кухне или типу блюд. На одном находятся горы десертов: воздушные пирожные с шоколадным муссом, макаруны в золотой фольге, лимонные тарталетки с кремом шантильи, пончики с весенними ягодами, посыпанные тающей на языке пудрой, и насыщенная, маслянистая пахлава с фисташками и орехами макадамия.              В центре стоят фонтаны из густого шоколада — молочного, белого и тёмного, а в центре возвышается ледяная скульптура в форме змеи с глазами из настоящего нефрита. Вокруг неё — холодные десерты, такие как кусочки ежевичного чизкейка, малиновое семифреддо и сорбет из дыни, украшенный тонкими завитками льда.              За этим столом следует другой — целиком из свежих фруктов, вырезанных в затейливые узоры и формы, каждая композиция представляет собой отдельное произведение искусства. Ряды тропических и экзотических плодов: розовые ананасы, блестящая клубника, питахайя, сложенная в форме дракона, из пасти которого вырывается настоящее пламя, и пирамиды апельсинов, выставленные так, словно бросают вызов законам гравитации.              Каждая поверхность столов усыпана башенками из бокалов со струящимся шампанским.              Гермиона не знает, что именно ищет, поэтому просто стоит перед одним из столов и смотрит на круглые, налитые фрукты, слегка наклонив голову. Протягивает руку и берёт один из нижнего ряда. Апельсин тут же заменяется другим, и пирамида каким-то образом остаётся стоять, не рушась. Гермиона поворачивает прохладный плод в ладони и сжимает его, затаив дыхание.              — Ты тут закончила? — раздаётся за спиной женский голос с сильным австралийским акцентом.              Гермиона оборачивается и видит перед собой блондинку в жёлтом платье с глубоким вырезом и меховой накидкой на плечах, несмотря на летнюю жару. Та поднимает изогнутую бровь, и Гермиона кивает, протягивая апельсин.              Ведьма одаривает её странным взглядом, бросает апельсин через плечо куда-то в сторону и грубо отталкивает Гермиону, схватив за талию. Гермиона спотыкается, но успевает удержаться, не потеряв равновесия. Она замирает, не зная, как поступить, и наблюдает, как две другие ведьмы появляются сзади. Они окружают Гермиону, совершенно не замечая её, и хватают фрукты жадными, царапающими руками.              — Говорят, он потомок незаконнорождённого русского императора, — объявляет блондинка, обмакивая клубнику в шоколадный фонтан и закидывая её в рот. С набитым ртом она продолжает: — Вот почему он такой чертовски богатый.              — А я слышала, что он убил двадцать человек, — добавляет её подруга в платье из фиолетовых перьев, понижая голос. — Был шпионом во время какой-то войны или что-то в этом роде.              Третья ведьма энергично кивает, подтверждая:       — О, он определённо убийца. Я слышала, что у него глаза, как у убийцы.              — И руки, — хитро замечает блондинка. — Можешь себе представить, на какие смертоносные вещи они способны.              Все трое хихикают, а потом одновременно поворачиваются к Гермионе, бросая на неё выразительный взгляд, значение которого она даже не может предположить.              Гермиона смотрит на них в замешательстве.              — Простите… о ком Вы говорите?              — О владельце поместья, разумеется, — отвечает ведьма в фиолетовом.              — О том, кто устраивает вечеринку, — добавляет третья, и по её выражению ясно, что если Гермиона этого не знала, ей, возможно, вообще не следовало быть здесь.              — Вы имеете в виду Драко Малфоя? — уточняет Гермиона.              — Кто такой Драко Малфой? — в унисон спрашивают все трое.              Губы Гермионы несколько раз открываются и закрываются, но слова не выходят. В конце концов она спрашивает:       — Вы из Австралии?              Все трое продолжают смотреть на неё.              — Просто… у Вас акцент, — объясняет Гермиона.              — Верно, — наконец отвечает третья ведьма, единственная из троицы, решившая поддержать разговор. — Мы приехали вчера специально на вечеринку.              Сердце Гермионы болезненно сжимается.       — Там хорошо?              — Ты имеешь в виду во всей стране?              Гермиона кивает, прикусывая губу, чтобы сдержать слёзы.              Женщина пожимает плечами:       — Сейчас середина зимы, но… да, пожалуй.              — А Вы бы сказали, что там безопасно и комфортно жить? — продолжает Гермиона, чувствуя, как тяжёлый камень сползает с плеч. — И как Вы думаете, есть ли там спрос на стоматологов, в частности?              Ведьмы выглядят так, будто им решительно не хочется продолжать этот разговор, а Гермиона в отчаянии ищет способ удержать их внимание, чтобы успеть задать ещё десятки вопросов об Австралии.              — Это настоящий De León? — спрашивает одна из ведьм, сверля взглядом платье Гермионы, будто оно лично её оскорбило.              Гермиона опускает взгляд на платье и неуверенно бормочет:       — Я… если честно, не знаю. Возможно.              Гермиона понимает, что они решили, будто она нарочно не говорит, от кого это платье, чтобы казаться загадочной или притворно скромной. Ведьмы отворачиваются обратно к столам, тем самым прерывая разговор, и вновь принимаются болтать о Малфое и о всевозможных вещах, которые он якобы совершил, попутно выбирая клубнику, дольки апельсина и кубики манго.              То, как они говорят о нём — легкомысленно, не зная ничего, — заставляет Гермиону закипать, и её ярость вот-вот выйдет наружу.              Она знает, что должна стараться привлекать как можно меньше внимания, но когда количество «жертв Малфоя» доходит уже до тридцати одного, Гермиона не выдерживает и резко говорит:       — На самом деле он никого не убивал.              Они бросают на неё короткий, равнодушный взгляд.       — Что?              Это бесполезно.              Но Гермионе уже всё равно.              — Драко Малфой никого не убивал, — повторяет Гермиона, повышая голос. — Я просто подумала, что Вам стоит знать правду, раз Вы едите его еду и пьёте его шампанское, распуская при этом наглую ложь, как какие-то бедные, туповатые школьницы.              Их рты раскрываются от изумления, а Гермиона разворачивается и уходит, как раз в тот момент, когда одна из ведьм переспрашивает:       — Кто это, чёрт возьми, такая?              Гермиона держится ближе к стене, чтобы не быть затоптанной толпой людей, входящих в зал. Её злость продолжает тлеть, пока она наблюдает за остальными — за тем, как они едят и пьют с беспечной жадностью, не имея ни малейшего представления о том, кто дарит им все эти удовольствия и развлечения. Гермиона позволяет этому чувству ярости вытеснить нарастающее беспокойство, и сверлит всех взглядом, хотя никто даже не смотрит в её сторону и не замечает её присутствия.              Гермионе удаётся найти уголок у окон, подальше от шумной толпы, и оттуда она внимательно изучает зал. Люди всех слоёв общества скользят сквозь потоки людей, склоняя головы друг к другу в подозрительных разговорах — так, что невозможно отличить богачей, что стали такими недавно, от тех, чьи состояния копились веками.              Мужчины в домашних халатах, с бокалами виски в одной руке и большими, тлеющими сигарами в другой, развалились на бархатных диванах с подёргивающимися усами и нахмуренными лбами, обсуждая деловые сделки. Мимо неё скользят три женщины под руку, их платья звенят, как отдельный оркестр, а голоса звонкие и пронзительные, пока они с жаром обсуждают безвкусный наряд какой-то знакомой, которую только что покинули.              Гермиона узнаёт Генри Эдовена, наследника калифорнийской железнодорожной компании, недавно упомянутого в «Пророке» за его намерение расширить бизнес в Британии. Он оживлённо жестикулирует, разговаривая с Орлой Сканди, Министром Магического Транспорта.              Генри уже восемь с половиной месяцев находится в Лондоне, пытаясь убедить Министерство выделить средства на частную межрегиональную железнодорожную систему. Он сталкивается с сопротивлением со стороны тех, кто против приватизации общественного транспорта, и в прищуренных глазах Орлы читается понимание, пока она слушает его. Но затем Генри подходит ближе и шепчет ей что-то на ухо, и Орла запрокидывает голову и смеется, широко раскрывая рот, обнажая зубы, а губы Генри сгибаются в удовлетворенной улыбке.        На лестнице Адэ Нго — молодая вейла, которая недавно произвела фурор на сцене, как певица, — спускается по ступеням, как дикая кошка, в длинном серебристом платье, переливающемся, словно миллион монет. Женщины расступаются, их завистливые взгляды прикованы к алмазному ожерелью на её шее, в то время как мужчины спешат вперёд, протягивая руки, чтобы помочь ей спуститься с последних ступеней.              Свет сверкает так ярко, комнаты такие огромные, что практически невозможно всего этого избежать. И всё же, несмотря на весь блеск и великолепие, на очевидную роскошь, ни один человек не встречается взглядом с другим дольше, чем нужно. Будто само признание присутствия кого-то здесь, в поместье Малфоев, оставит пятно на их репутации. Словно между всеми, кто входит сюда, существует негласное правило и сознательное соглашение: всё, что происходит на вечеринке Малфоев, остаётся тайной их Поместья.       Что-то в этих стенах позволяет забывать людей так же быстро, как о них вспоминают.              И когда Гермиона смотрит на лица вокруг, она видит лишь стеклянный, алчный блеск в глазах и тщетные попытки скрыть общее уныние. Всё здесь настолько недосягаемо, настолько яростно неприкасаемо, что это лишь усиливает их жажду обладать. С решимостью, вырезанной на губах, они тянутся всё дальше, не осознавая, что уже почти теряют себя, балансируя на грани небытия.              Знает ли Малфой хоть кого-то из этих людей лично? Или это всего лишь любители вечеринок, любопытные зеваки, пришедшие вдохнуть запах его богатства или посмотреть, что он может предложить миру в качестве компенсации за прошлое?              Ходят слухи, что он никогда не появляется на собственных вечеринках. Но знает ли он обо всех грязных делах, что происходят в его доме?              Гермионе кажется, что кто-то вроде Малфоя должен знать о каждом шаге и каждом слове, произнесённом под этой крышей, и всё же она чувствует в воздухе нечто, будто в укромных уголках творится то, что нарушает даже самые хрупкие границы дозволенного.              Здесь так много людей, которые празднуют, предаются удовольствиям, что им предлагает Малфой, и Гермиона не может избавиться от ощущения, что во всём этом великолепии царит лишь глубокое одиночество.       Она уверена, что даже четверть этих людей не сражалась в войне на стороне Гарри, и более чем наполовину убеждена, что многие из них вообще не здешние. Люди съезжаются со всей Европы, преодолевая расстояния только ради того, чтобы урвать кусочек запретного, а затем исчезают, возвращаясь в свои норы и вновь подпитывая ту самую горькую риторику, что по-прежнему окружает имя Малфоя.       Взгляд мечется по бальному залу в поисках хотя бы одного признака его присутствия, но Малфоя нигде нет. И на мгновение Гермиона испытывает ярость за то, что он позвал её, заставил проделать весь этот путь, а сам остался в стороне, вдали от толпы. Но даже эта злость постепенно гаснет, когда Гермиона осознаёт, что происходит вокруг.       Это то, что Драко Малфой вынужден делать лишь для того, чтобы жить в обществе, которое сегодня высасывает все соки из него, а завтра поворачивается к нему спиной.       Все эти люди уйдут, и в конце концов он снова останется один.       И это заставляет Гермиону чувствовать беспокойство, потому что, несмотря на всё то, что другие видят в этом бесконечном параде богатства, она ясно понимает, как сильно Малфой старается.       Для человека с таким статусом это, может, и небольшая, но всё же цена. Гермиона вспоминает суд и приговор, что Малфой получил тогда: два года в Азкабане и пять лет условного срока. Теперь срок почти подошёл к концу, и она понимает, что если бы Малфой захотел, то мог бы всё это оставить и уехать куда-нибудь, где ему больше не пришлось бы платить за своё право быть частью этого мира.       Гермиона не знает, что могло бы удержать Малфоя здесь, но от одной мысли о том, что он уйдёт и больше не вернётся, у неё скручивает живот. Он должен иметь право уйти — Гермиона сама бы хотела, чтобы он был свободен. Даже если её собственные воспоминания о свободе в последнее время неразрывно связаны с ним.              Гермиона отворачивается от празднества и смотрит в окно.              Прямо за панелью окон находится балкон, тянущийся вдоль всей задней части поместья. Свет изнутри достаточно яркий, чтобы осветить огромный внутренний двор. Гермиона различает подстриженный лабиринт, бесконечно тянущийся вдаль, и сад, хотя трудно сказать, какой именно, а ещё дальше, кажется, виднеются конюшни. Одинокий павлин чинно прогуливается по дорожке и вскоре исчезает за кустом.              Мысли уносятся прочь, и Гермиона представляет маленького мальчика, бегающего по этим лужайкам, когда за спиной раздаётся негромкий свист, вырывая её из задумчивости.              — Гермиона Грейнджер, — мурлычет голос, и Гермиона замирает при звуке своего имени.              До этого момента её ещё никто не узнал.              Гермиона поворачивается, стараясь скрыть явное беспокойство в теле, и её глаза слегка расширяются, когда она видит перед собой Блейза Забини.              Гермиона не видела его уже семь лет. И, конечно же, он не постарел ни на день.              На нём бархатный костюм цвета тёмной хвои, а в правом ухе поблёскивает бриллиантовая серьга. Тёмная кожа гладкая, словно шёлк, а полные губы изогнуты в усмешке. Он слегка кланяется, берёт руку Гермионы и касается её костяшек поцелуем.              К счастью, её голос звучит ровно, когда она произносит:       — Добрый вечер, Блейз.              — И правда добрый вечер, мисс Грейнджер, — шепчет он, поднимая на неё глаза.              Из всех, кого Гермиона могла здесь встретить, Блейз Забини был последним, кого она ожидала увидеть.              Гермиона кивает ему вежливо, хотя пульс сбивается с ритма. С момента суда она не видела ни его, ни кого-либо ещё из тех, кто когда-то был связан с Малфоем. И даже тогда, мельком встречаясь в коридорах, они быстро отводили взгляды, прежде чем успевали подумать о том, зачем вообще оказались там.              Они больше не принадлежат к одному кругу — та вынужденная близость школьных лет давно миновала, а изменившийся после войны мир окончательно развёл их по разным сторонам.              Блейз выпрямляется и оценивающе окидывает взглядом её платье.       — Я бы сказал, что удивлён твоим выбором наряда на этот вечер, но ты выглядишь потрясающе, так что постараюсь не слишком расстраиваться. Однако должен сказать, что мне действительно приятно находиться в твоей компании.              У Гермионы возникает отчётливое ощущение, что в его словах скрыт намёк, смысл которого она не до конца понимает.              Она вежливо улыбается.       — Как твои дела?              — Теперь, когда я тебя увидел, всё просто превосходно, — отвечает он с ухмылкой. Его ослепительно белые зубы сверкают в свете, и он проводит украшенными золотыми перстнями костяшками по линии челюсти. — Хотя, признаюсь, ты сделала меня беднее как минимум на пару тысяч галлеонов.              Гермиона хмурится.              — Что ты имеешь в виду?              — Что думаешь о вечеринке? — спрашивает Блейз, уклоняясь от её вопроса.              — Она невероятная, — отвечает Гермиона честно.              Блейз бросает взгляд на её пустые руки и резким жестом пальцев подзывает кого-то. К ним уже спешит официант, лавируя между танцующими людьми.              — Мне что, приходится делать здесь всю работу за всех? — раздражённо бросает Блейз, и официант краснеет до ушей. — Я думал, тебе сегодня дали конкретные указания.              — Всё в порядке, — пытается возразить Гермиона, пока официант торопливо извиняется. — Правда, со мной всё хорошо.              Блейз берёт бокал с игристым напитком, отмахивается от официанта и протягивает бокал Гермионе. Та вежливо отказывается.              — Дорогая, — протяжно говорит Блейз, — ночь только начинается, и если ты хочешь всё это пережить, — он широко обводит рукой зал, — тебе понадобится немного жидкой силы.              Он замечает её колебание.              — Ему можно доверять, — говорит он. — Здесь, на виду, всё безопасно. Драко за этим следит.              — А за закрытыми дверьми? — спрашивает Гермиона тихо.              В ореховых глазах Блейза вспыхивает насмешливый блеск.              — А кто вообще знает, что творится за закрытыми дверьми?              Когда Блейз снова предлагает ей бокал, Гермиона качает головой, предпочитая сохранить ясность ума и сдержанность. Ей нужно держать ситуацию под контролем, а в последний раз, когда она пила в присутствии Малфоя, о контроле не могло быть и речи.              Блейз пожимает плечами и переливает напиток в свой бокал.              — За фантастические ночи, — произносит он, поднимая бокал, — и за нашего дорогого Мидаса и его золотое прикосновение.              Блейз осушает бокал до дна и тяжело вздыхает.              — Прогуляемся?              Гермиона смотрит на него, не понимая, что вообще происходит.              Блейз закатывает глаза.              — Тебя здесь никогда не было, а я просто похож на идиота, болтающего сам с собой, пьяного и беспечного. — Он протягивает руку. — Я не кусаюсь, Гермиона. Разве что если сама попросишь… но в любом случае, обещаю, что больно не будет.              Это показатель того, в каком состоянии сейчас находится Гермиона, и как сильно ей нужно отвлечься, потому что она приподнимает бровь и кивает подбородком в сторону балкона за окнами:       — Думаешь, сможешь отвести меня туда?              Улыбка Блейза становится шире, и Гермиона, не задавая больше ни одного вопроса, берёт его за руку.              Она держится за его предплечье, но Блейз аккуратно перекладывает её руку под свой локоть. Он ведёт её к другой стороне бального зала, вдоль окон. Гермиона не понимает, куда именно они идут, пока Блейз не останавливается за большой мраморной статуей.              Он быстро оглядывается по сторонам, убеждаясь, что никто не смотрит, и шепчет что-то неразборчивое прямо на ухо статуе. Гермиона с изумлением наблюдает, как застывшая фигура становится мягкой и гибкой, поворачивается и открывает за собой стеклянную потайную дверь. Блейз распахивает её, открывая вид на балкон, и торопливо выходит, увлекая Гермиону за собой. Она оборачивается, видя, как статуя вновь поворачивается спиной и застывает, превращаясь обратно в мрамор.              Снаружи Гермиона закрывает глаза и вдыхает свежий воздух, чувствуя, будто перешла в иной мир или наоборот вернулась в настоящий. Когда за ними закрывается стеклянная дверь, звуки становятся приглушёнными, и отсутствие бурных ощущений наконец стихает, позволяя мыслям обрести покой.              Блейз вновь берёт Гермиону под руку и направляет их вдоль балкона, подальше от зала. Гермиона ощущает странное чувство комфорта рядом с ним, словно между ними нет ни притворства, ни тяжёлого прошлого. Может, и правда, в этом месте люди способны на время отпустить самих себя и своё прошлое.              Впервые за долгое время она не чувствует себя чужой рядом с незнакомцем.              — Драко закрыл доступ сюда примерно четыре года назад, — объясняет Блейз, — когда кто-то решил проверить, сможет ли превратиться в кошку и спрыгнуть с балкона, не сломав ноги.              Гермиона выглядывает через перила и оценивает высоту. Никто не выжил бы после такого падения.              — Очаровательно.              Блейз невозмутимо кивает.              — У Малфоев скучных вечеров не бывает, это уж точно.              С балкона открывается вид на множество комнат поместья, каждая из которых отражается в зеркалах и предназначена для удовлетворения всевозможных прихотей.              Они проходят мимо гостиной, где гости стоят, зачарованно наблюдая за парящими в воздухе акробатами, изгибающими тела в невозможных и опасных позах.              В бильярдной они заглядывают сквозь щель между тяжёлыми зелёными бархатными шторами.              Пожилые мужчины с загорелой, натянутой кожей и серебряными усами стоят у игральных столов под облаком дыма, бросая монеты с видом людей, у которых их бесконечное множество. Гермиона узнаёт немногих, но замечает Главу Департамента Авроров, смеющегося с мужчиной, стоящим к ним спиной.              Гермиона думает о том, что подобных влиятельных людей никогда не упоминают в «Пророке». В газетах пишут лишь о тех, кого легко списать со счетов — о людях без власти, без влияния, без настоящей значимости.              Здесь же анонимность обменивается на нечто запретное или редкое — покупаемое легко, без раздумий и без капли совести.              Мужчины разговаривают, преувеличенно жестикулируя руками с тлеющими сигарами, изображая важность и значимость — люди, которым не нужно стремиться к тому, что выставлено на показ, ведь всё это само к ним приходит, охотно и без приглашения. И действительно, молодые, прекрасные женщины стоят рядом, смеются, сверкая белоснежными зубами, восторгаются, будто мужчины сказали нечто гениальное, скрывая своё самое хищное желание под тонкой оболочкой бриллиантов и запонок.              Всё это — спектакль, и Гермионе кажется, что она тоже стоит на этой сцене, вместе с ними.              Блейз ведёт её дальше по балкону.              В тенях ночи он указывает на Альдо Марино — недавно назначенного наследника вампирского клана, базирующегося в Ньюкасле. Люстры внутри комнаты отбрасывают тёплый, густо-красный свет. Разглядеть его трудно, но Гермиона, наконец, замечает бледного вампира, растянувшегося на бордовом шезлонге, тело которого частично скрыто кем-то другим. Сначала Гермиона не понимает, что происходит, но, окинув взглядом всю комнату и увидев другие переплетённые тела, понимает это без слов.              Гермиона чувствует, будто вторгается в то, чего ей видеть не положено. Но отвести взгляд невозможно, её завораживает сама сцена, притягивает, как когда-то в детстве её очаровывали театральные представления или звери в зоопарке.              — Хочешь присоединиться к ним? — спрашивает Блейз, заметив зачарованный взгляд Гермионы и усмехаясь. — Говорят, процесс кормления, или того, как кормят тебя — это чистейший экстаз, не сравнимый ни с чем.              Гермиона краснеет и быстро качает головой.              — Ты уверена? — спрашивает Блейз, его взгляд задерживается на её открытой шее, наверняка пылающей румянцем. — Здесь все могут без осуждения присоединиться к любым удовольствиям, Гермиона. Никто не покидает это место, не вкусив хотя бы одного из них.              Гермиона оборачивается как раз в тот момент, когда Альдо прижимается губами к мужской шее.              — Всё это вообще законно? — спрашивает она.              Она вспоминает, как Гарри рассказывал об аврорах и открытом расследовании, которое они начали против Малфоя. Если Глава Департамента здесь, значит, возможно, между ними всё улажено, хотя Гермиона в этом не уверена. Кто может сказать, что происходящее здесь хоть как-то отражает реальность за стенами поместья?              Блейз отпивает из нового бокала бренди и дипломатично отвечает:       — Я не вижу здесь ничего, кроме людей, наслаждающихся общими удовольствиями.              — Здесь нет ни одной камеры, — вдруг осознаёт Гермиона. Она ожидала, что фотографы будут фиксировать происходящее как доказательство, и теперь наконец понимает, почему в «Пророке» показывают только фасад поместья. — Их нельзя приносить, да? Только те, кто сами приходят сюда, знают, что происходит внутри.              — А как, по-твоему, можно расслабиться иначе? — усмехается Блейз. — Он зачаровал воздух так, что никакие фотографии невозможно сделать даже тайком. Конечно, вначале пытались, но камеры вспыхивали пламенем, а снимки выходили расплывчатыми. Таких людей выгоняли навсегда за то, что они осмеливались такое провернуть. Думаю, только Драко по-настоящему знает, каково это — быть никем. И не быть пойманным в момент, когда теряешь контроль.              — Но ведь ты знаешь всех здесь.              — Это потому, дорогая, — протягивает Блейз лениво, с довольной ухмылкой, — я прихожу сюда исключительно ради сплетен. Я ищу людей, а потом ухожу, чтобы при свете дня разоблачить их и поймать на скандале. Если, конечно, не забуду. Ты тоже забудешь, когда уйдёшь, если не знаешь, что именно ищешь. Вот в чём секрет того, как помнить всё это завтра.              Когда балкон заканчивается, они входят через ещё одну стеклянную дверь. Стоящая рядом мраморная статуя закрывает дверь за ними, как только они оказываются в месте, что выглядит началом какого-то коридора. Сам зал также переполнен людьми, но пространства хватает, чтобы они могли идти рядом, не рискуя быть втянутыми в толпу.              Блейз объясняет, что за люди приходят на вечеринки Малфоя, говоря, что это те, кто чувствует, будто Малфой им что-то должен. Даже если они не осознают этого прямо, их сюда привлекает данное им обещание: «Здесь ты можешь быть кем угодно. Кем ты станешь?»              Правда, говорит он, в том, что все эти люди заполняют комнаты поместья, чтобы хоть как-то заполнить пустоту внутри себя.              — А ты, Блейз? — спрашивает Гермиона, внимательно глядя на него. — Что ты пытаешься сделать?              Блейз окидывает взглядом коридор, и в его глазах появляется странная глубина.              — Я просто пытаюсь жить, Гермиона.              Пока они идут, Блейз рассказывает ей случайные, почти бессмысленные сведения о поместье, указывая на гобелен или картину и небрежно комментируя их сомнительное происхождение. Он говорит, что обеденный стол был привезён из Турции, окна — с юга Франции, а потолки в стиле ар-деко были изготовлены специально в Нью-Йорке.              Они останавливаются перед антикварным ковром Бакшайш, и Блейз рассказывает о том, как персы верят, что не может быть ничего совершенного кроме того, что создано Богом. Поэтому в каждом ручном ковре мастера намеренно вплетают изъян, независимо от того, насколько он маленький или большой.              Он указывает на угол ковра, где, если присмотреться, виден узор, в котором одна из треугольных фигур на самом деле имеет четыре стороны вместо трёх.              — Почему Малфои вообще держали у себя хоть что-то, связанное с маггловской религией или искусством? — недоумевает Гермиона.              — Сомневаюсь, что Абраксас имел представление о том, что у него висит в доме, — фыркает Блейз. — Он был слишком занят тем, что ему промывали мозги. А рассказал мне об этом, кстати, сам Драко. Почему он знал такую деталь в десять лет — вот настоящий вопрос. — Он делает паузу и добавляет: — Но это заставляет задуматься, что всё это говорит о Боге, правда ведь?              Он указывает на бюст женщины с недовольным выражением лица.              — Это пра-пра-пра-бабка Драко, Ирэн. Хотя, конечно, это копия. Драко разбил оригинал, когда катался здесь на своём «Нимбусе», а потом заплатил мне, чтобы я сделал дубликат, и Нарцисса ничего не заметила, когда мы его подменили. Ценности никакой, поэтому и стоит здесь на виду, среди всех этих людей.              Гермиона смотрит на него с новым любопытством.              — Откуда ты всё это знаешь?              — Ну, — начинает Блейз с нарочитой серьёзностью, — большую часть я только что выдумал, за исключением тёти Ирэн и ковров, конечно. Но когда-то я и правда бегал по этим коридорам, пуская слюни, следом за Драко.              Гермиона улыбается. Её это ничуть не удивляет, что он и остальные в Хогвартсе вели себя с Малфоем примерно так же.              — Вот как?              — Я умолял Драко, чтобы он попросил Нарциссу, чтобы она, в свою очередь, попросила мою мать разрешить мне остаться на выходные или на неделю-другую летом, — рассказывает он, и уголки его губ поднимаются в лёгкой улыбке при воспоминании. — Тогда я смотрел на Малфой-Мэнор и видел в нём нечто исключительное. Хотел стать частью этого. Семья Забини — не то, что называют старинным богатством, и, хотя у нас никогда не было недостатка ни в чём, я чувствовал эту разницу, оказываясь в этом доме.              Блейз кладёт руку ей на спину, отводя в сторону от мужчины, спящего на полу и прижимающего к себе опрокинутый бокал. Подоспевший официант хватает того за ноги и тащит к стене, прочь с прохода.              — Я когда-то так чертовски завидовал Драко и всему этому, — бормочет Блейз, оглядывая стены и различные украшения вокруг с тоскливым выражением. — А потом узнал всю правду, и зависть превратилась во что-то другое, что-то вроде восхищения. И я не стыжусь это признать, — признаётся он Гермионе. — Любой, кто оставался в поместье достаточно долго, быстро понимал, на чём держится наследие Малфоев. И тот факт, что Драко сумел выжить во всём этом все эти годы, — не маленькое достижение.              Блейз выводит её обратно в бальный зал, где веселье ничуть не утихло, и ловит её взгляд, блуждающий по размытым, пьяным лицам.              — Его здесь нет, ты же знаешь, — спокойно говорит он. — По крайней мере, пока нет. Он появится, когда сам захочет, чтобы его нашли.              Гермиона старается сохранить безмятежное выражение лица.              — Кто?              Блейз пристально смотрит на неё.              — Тот, кого ты явно ищешь. Тот, по кому тоскует твоё сердце и скучает твоя душа. Ради кого ты осмелилась прийти в этот хаос.              — Меня пригласили, — закатывает глаза Гермиона, надеясь, что это скроет внезапное напряжение в теле при его словах. Она показывает ему приглашение. — Иначе я бы сюда не пришла.              Блейз бережно зажимает карточку между указательным и средним пальцем и переворачивает её, чтобы прочесть надпись. Его брови хмурятся, когда он дочитывает слова Малфоя внизу, и издаёт приглушённый смешок.              Блейз снова фыркает, и Гермиона понимает, что он едва сдерживает смех. Затем, глубоко вздохнув с драматичным видом, он возвращает карточку и говорит:       — Миленько.              Гермиона смотрит на приглашение, пытаясь понять, что именно показалось ему забавным.       — А где твоё приглашение? Там ведь было сказано, что нужно предъявить его на входе, но все, кому я пыталась его отдать, лишь отмахнулись.              — Люди не приходят сюда потому, что их пригласили, Грейнджер, — произносит Блейз с притворным ужасом. — Они просто приходят. Драко вообще редко утруждает себя приглашениями, ведь он знает, что все всё равно придут. Рано или поздно.              Гермиона внимательно наблюдает за ним. Он говорит о Малфое и о поместье с благоговением верующего человека. В его голосе появляется оттенок, похожий на трепет или даже нежность, выходящую за рамки простой школьной дружбы, и если бы Гермиона не знала, каким он был рядом с Малфоем раньше, могла бы подумать, что это не дружба вовсе.              — Значит, вы с Малфоем всё ещё близки? — спрашивает она небрежно.              Блейз замирает, улыбка на его лице застывает и постепенно спадает.              — Что?              Гермиона пожимает плечами.              — Ну, вы всё ещё друзья со школьных времён, правда? Ты и остальные, кто всегда был рядом с ним — Пэнси, Теодор и…              Улыбка Блейза становится напряжённой.              — Почему ты спрашиваешь?              Это был простой вопрос с её стороны. Гермиона ожидала услышать нечто вроде: «Разумеется, да. Почему, по-твоему, я вообще всё время о нём болтаю?»              В памяти всплывают картины, как Малфой и его друзья громко смеются, подшучивают друг над другом за длинными столами Большого зала и перекрикивают всех в коридорах между занятиями. Блейз и Пэнси всегда были самыми заметными в этой компании, а иногда за ними следовали Нотт, Крэбб и Гойл.              Но с тех пор, после войны, Гермиона редко сталкивалась хоть с кем-то из их факультета, тем более с теми, кто учился с ней на одном курсе. Она думала, что их круг просто стал более замкнутым, чтобы защитить друг друга или сохранить хоть какую-то связь с прошлым.              Однако выражение лица Блейза заставляет её усомниться, и это сбивает с толку, особенно после того, как он всю ночь только и говорил о Малфое.              — Сегодня его день рождения, — говорит Гермиона. На его лице появляется странное выражение, и она видит, как в его глазах мелькает осознание. Гермиона хмурится. — Разве… разве не поэтому ты здесь сегодня?              — Сегодня день рождения Драко, — рассеянно повторяет Блейз, и кровь отливает от его лица. Брови дёргаются, дыхание становится прерывистым. Потом он резко трясёт головой, прочищает горло.              — Конечно… сегодня его день рождения, — отвечает он нарочито легко. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что хоть кто-то здесь знает об этом или даже интересуется этим.              Он шумно выдыхает, сжимает челюсти и залпом допивает свой напиток. Его взгляд мечется по залу, не задерживаясь ни на ком. Он проводит языком по зубам, выглядя беспокойным и раздражённым на самого себя.              — Я знаю, что они говорят о нём, — произносит Блейз, кивнув в сторону толпы. — И что говорят о нас, и что мы якобы делаем вместе по пятницам или ещё когда-нибудь. Но, думаю, тебе не нужно объяснять, насколько поверхностны эти слухи. Ты, как никто другой, Грейнджер, должна понимать, что нельзя верить всему, что витаeт в воздухе.              Он смотрит на Гермиону, и её поражает резкая перемена в нём. Исчезает привычный лукавый блеск в глазах, и вместо него появляется что-то серьёзное, совсем не свойственное Блейзу Забини.              — Я обязан ему жизнью, Грейнджер, — говорит он голосом, в котором звучит что-то уязвимое, будто скорбь, или тяжесть вины. — Но я не разговаривал с Драко Малфоем уже семь лет.              Гермиона приоткрывает рот, на языке сотни вопросов, но Блейз бросает на неё строгий взгляд, останавливая.              — Остальное спросишь у него лично, — произносит он твёрдо. Он резко поворачивает шею, поправляет манжеты — грубыми, точными движениями, стирая с лица следы недавней откровенности.              Очаровательная улыбка Забини возвращается, и, встречаясь с её взглядом, он отступает назад, растворяясь в вихре танцующей толпы.              — Тебе стоит попробовать торт — говорят, он восхитительный, — произносит Блейз. К нему подходит темноволосая женщина и шепчет что-то на ухо, проводя накрашенными красным ногтями по его шее и дальше, под ворот рубашки. Блейз улыбается, обнимает её за талию, и вскоре их обоих поглощает движущаяся масса тел.              — Или хотя бы потанцуй, — выкрикивает он через плечо, подмигивая. — Немного веселья тебя не убьёт!              Музыка ускоряется, медленный джаз сменяется мощными ударами оркестровых инструментов, и сердце Гермионы начинает биться в такт. В воздухе чувствуется резкая перемена, будто всё, что происходило до этого, было лишь прелюдией, узкой тропой к чему-то неизбежному.              Руки дирижёра взмывают и опускаются в безумном темпе, и Гермиона наблюдает, как энергия вокруг нарастает, люди мечутся по залу, теряя границы, словно в вихре. Мозаика цветов расплывается в единую размытую дымку, и Гермиона хватает бокал с серебряного подноса проходящего мимо официанта.              Она держит хрусталь за ножку, вращая его между пальцев снова и снова, дыхание сбивается, пульс учащается, подчиняясь мелодии.              Гермиона поднимает взгляд к потолку, испытывая странное ощущение, будто над ней провозглашён некий приговор. Есть нечто кощунственное в том, чтобы стоять здесь, под взором богов, среди тех, кто столь откровенно их отвергает.              Она не знает, который час, и сколько уже времени здесь провела. Оглядывается и замечает, как небрежно и неторопливо окружающие ведут себя, что противоречит тому поспешному нетерпению, с которым они перебегали из комнаты в комнату. Все они ведут себя так, словно у них впереди целая вечность, чтобы наслаждаться удовольствиями, и при этом стараются быть первыми, кто успеет. Гермиона вдруг ловит себя на мысли, есть ли среди них хоть кто-то, кому завтра рано вставать на работу, как ей.              В поместье невозможно измерить течение времени, и Гермиона думает, что так и задумано. Малфой, вероятно, наложил какое-то заклятие, чтобы те, кто склонен тревожиться, перестали считать минуты, а те, кому всё безразлично, могли наслаждаться происходящим ещё дольше.              Время теряет смысл, когда весь мир и его величайшие удовольствия лежат у твоих ног.              Но для Гермионы вся жизнь всегда была подвластна каждому уходящему мгновению. Всегда было что-то, до чего она отсчитывала секунды. И теперь она чувствует, как привычное тик-тик-тик снова окутывает её, прижимая к полу своей тяжестью.              Гермиона смотрит на серебристый напиток в руке и залпом допивает его, прежде чем успевает передумать. Напиток скользит по горлу мягко, оставляя за собой ощущение покалывания, оседающего где-то глубоко в животе. Бокал тут же наполняется вновь, но Гермиона уже проталкивается сквозь толпу, взгляд устремлён к выходу.              Довольно всего этого — ей нужно найти Малфоя, иначе она уйдёт домой.              Она почти у цели, музыка гремит всё громче, звучит торжественная увертюра, и вдруг…              Темнота.              Музыка обрывается.              Все в зале замирают в напряжённом ожидании, и Гермиона застывает вместе со всеми, чувствуя, как кровь в венах превращается в лёд, несмотря на тёплый алкоголь, всё ещё разливающийся по телу.              Это длится всего секунду, прежде чем свечи вновь вспыхивают, и оркестр возобновляет своё звучание — густое, бурлящее, словно тучи, зевающие во время шторма. И будто по инстинкту или под действием той гравитации, которой он сам и является, все взгляды мгновенно обращаются к вершине лестницы, где стоит Малфой.              Гермиона смотрит, не в силах отвести взгляд. Забывает, как дышать.              Ему даже не нужно искать её среди толпы, он сразу находит её глазами. Гермиона замирает окончательно, когда его губы чуть приоткрываются.              Он весь соткан из острых линий, собранный, в чёрном с головы до ног, прорезает всё это безумие своим бледным взглядом.              Само воплощение правителя, взирающего на своё королевство.              Шёпот проносится по залу, его имя перелетает с уст на уста с вопросительной интонацией, и звуки начинают глохнуть, кружась в воздухе, словно петля, а краски вокруг тускнеют.              Где-то сзади раздаётся треск, похожий на раскат грома, но Гермиона не успевает это осознать, и время вдруг замедляется, когда ангелы и боги на потолке будто плачут. Сверкающее конфетти осыпается, превращаясь в хрупких, позолоченных бабочек, садящихся на кончики носов. Крики восторга вновь заполняют пространство, и Гермиона быстро моргает, контакт их взглядов на миг прерывается, когда одна из бабочек опускается ей на ресницы, щекоча кожу. Гермиона задерживает дыхание, стараясь не двигаться, но бабочка улетает.              Когда Гермиона снова поднимает глаза на него, фигура Малфоя уже едва различима. Всё в нём говорит, что к нему не стоит приближаться, и всё же вокруг него толпятся те, кого притягивает то, что он излучает. Сердце у Гермионы болезненно сжимается, когда Адэ Нго грациозно выходит вперёд, становясь рядом с ним. Её длинные руки обвивают его шею, полностью скрывая его из вида.              Гермиона резко отворачивается.              Она встряхивает онемевшие руки, спеша прочь из бального зала, прижимаясь к стене, чтобы выбраться наружу. Она не знает, куда идёт, только понимает, что больше не может оставаться здесь.              Вечеринка преобразилась — чары притворной сдержанности и приличия рассеялись.              Языки развязаны сильнее, чем нравственность; границы размыты до бесконечности, и теперь невозможно понять, где можно стоять, не переступая за грань дозволенного.              Теперь, идя обратно по длинному коридору, Гермиона видит истинный облик тех, кто приходит сюда. Галстуки ослаблены, рубашки небрежно выпущены из брюк, помада размазана, паркет усеян перьями и бусинами.              Полы бального зала дрожат и трепещут, когда люди взбираются на любые возвышения или свободные поверхности, танцуя под бешеный ритм музыки — скользя, раскачиваясь и балансируя на нетвёрдых ногах и каблуках, кружась в объятиях друг друга.              Отсюда Гермиона видит двух босых женщин, качающихся на люстре в фойе. Бутылка алкоголя льётся повсюду, их длинные жемчужные ожерелья путаются с кристаллами. Гермиона проходит мимо Блейза, у которого в объятиях извивается та же женщина, а на губах — мужчина; оба слишком поглощены своим любовным треугольником, чтобы заметить хоть что-то вокруг.              Мужчина держится за сломанный нос, а женщина сверлит его взглядом, и чуть дальше две девушки, явно слишком юные для этого места, склонившись за огромной вазой, тянут носами тонкие линии белого порошка с серебряного подноса прямо у всех на виду. Сердце Гермионы сжимается от страха за Малфоя, и она оглядывается, надеясь, что кто-то ещё этого не заметил, но вместо этого видит Чжоу и Парвати, насквозь мокрых, Бог знает откуда взявшихся из бассейна, и их оборачивают в полотенца двое мужчин. Мужчины что-то говорят, девушки хихикают, и Гермиона спотыкается, впервые за весь вечер вспомнив о своих друзьях.              Гермиона ныряет в другой коридор.              Она чувствует себя липкой и неестественной, будто сама ночь и всё произошедшее физически отпечатались на её коже, вызывая недомогание. Сердце стучит в груди, словно барабан, конечности слабые и дрожащие, но Гермиона продолжает идти по коридорам, не зная куда, только бы уйти подальше.              Она думала, что к этому времени толпа должна была хоть немного уменьшиться, но кажется, она только увеличилась в геометрической прогрессии, подгоняемой безумной лихорадкой приближающегося рассвета.              Только когда Гермиона замечает, что музыка стала тише и не такой интенсивной, и она осознаёт, что забрела далеко вглубь поместья, подальше от сердца вечеринки, туда, где уже почти не слышно звуков веселья.              Её шаги замедляются, а затем Гермиона и вовсе останавливается.              Коридор длинный и тёмный, по одной стороне тянутся гобелены, по другой — ряд рыцарских доспехов. Люстры под потолком не горят, и единственный свет исходит от настенных канделябров, чьи свечи то вспыхивают, то гаснут — в зависимости от того, где стоит Гермиона.              Гермиона оборачивается, глядя в конец коридора, откуда пришла.              Коридор теряется в движущихся тенях.              Она поворачивается обратно.              Дальше виднеется деревянная лестница, круто уходящая вверх и исчезающая на втором этаже.              Гермиона выпила всего один бокал, но ощущение такое, будто всё её восприятие поместья исказилось, и она больше не чувствует связи с его стенами. Ей кажется, что она проходила мимо большой вазы с растением, но, когда возвращается возвращается, чтобы убедиться, — вазы нет.              Гермиона хмурится.              Она была рассеяна, но не настолько, чтобы вдруг оказаться в полной изоляции от вечеринки. Гермиона идёт по коридору до конца, поворачивая налево, а потом ещё раз налево.              На этот раз Гермиона тщательно отмечает всё, мимо чего проходит: ещё одна ваза — синяя с белым фарфором, статуя неизвестного мужчины, комната, похожая на кабинет за деревянной дверью, и зал с большими окнами, выходящими на другую часть двора.              Справа от неё находится большая латунная дверь. Когда Гермиона поворачивает ручку и толкает её, оказывается в помещении, похожем на парадную столовую.              Под двумя массивными люстрами бронзового цвета тянется длинный обеденный стол, рассчитанный не менее чем на сорок человек. Стол и стулья накрыты белыми простынями, окна скрыты тёмными шторами — всё говорит о том, что ни мебель, ни сама комната не использовались уже много лет.              Заброшено.              Как только Гермиона делает шаг внутрь, в белом камине загорается пламя, создавая иллюзию тепла и света в этом холодном и тусклом помещении.              Волосы на затылке встают дыбом, и наконец то самое чувство, которое Гермиона искала в начале вечера, глядя на поместье, опускается ей на плечи. В этой комнате есть что-то неописуемо мрачное. Тень, оставленная её забытым хозяином. Гермиона не испытывала ничего подобного уже много лет, и её пугает, насколько быстро это чувство возвращает воспоминания, которые, казалось, давно заперты где-то глубоко внутри.              Что-то не так.              И Гермиона точно знает, что никому, а уж тем более ей, не стоит здесь находиться.              Она сразу делает шаг назад, и дверь тихо захлопывается перед ней со щелчком. Гермиона облизывает пересохшие губы, вращает ноющее плечо, выжидая, пока тяжёлое ощущение рассеется. Затем поворачивается, не позволяя себе дольше пребывать в атмосфере этой комнаты, и возвращается к другой части поместья.              Несмотря на усилия, Гермиона не может избавиться от дрожи, пробегающей по телу при мысли о том, что когда-то происходило в этих стенах. Поэтому она старается представить Малфоя, идущего по этим коридорам — сначала ребёнком, потом подростком, теперь взрослым. Смеющимся, играющим. Взрослеющим. Живущим, как все. Но это почти не помогает.              Ей трудно представить, что кто-то вообще может жить здесь, среди этих залов, когда всё вокруг кажется пустынным, даже несмотря на тысячи вещей и сотни людей где-то неподалёку.              Гермиона вздрагивает, тело покрывается мурашками, когда вспоминает, как Малфой когда-то говорил, что считал поместье, полным привидений.              «Призраки всё ещё там» — сказал он тогда, и Гермиона не может избавиться от мысли, что некоторые из них действительно сейчас рядом, наблюдают за ней.              Эта мысль отрезвляет, и если раньше тот единственный выпитый ею бокал хоть немного кружил голову, то теперь это не так.              Теперь ей ещё труднее держать голову прямо и идти вперёд, когда она чувствует на себе взгляды портретов, следящих за каждым её шагом. Люди, которых она не знает, но которые, без сомнения, принадлежат к роду Малфоев, преследуют её тишину своим явным презрением.              Гермиона задаётся вопросом, не велел ли Малфой портретам не разговаривать с гостями, которые, как она, бродят по коридорам. Потому что, хоть она и слышит их перешёптывания, когда они переходят из одной рамы в другую, Гермиона не может разобрать слов.              Она чувствует, как глаза обращаются к ней, как за её спиной высокомерно вздёргиваются носы.              Ведьмам и волшебникам из древнего рода Малфоев не нужно говорить вслух, чтобы показать, что они думают о тех, кто смеет существовать рядом с ними. И хотя Гермиона старается не съёживаться, не давать портретам удовольствия видеть, как они воздействуют на неё, для неё кажется почти невозможным удержать плечи расправленными, когда она останавливается перед семейным портретом и встречает взгляд Люциуса Малфоя, взирающего на неё с высокомерием.              Это единственный портрет, где она видит Малфоя вместе с его родителями.              Помимо очевидного сходства и их одинаково чёрных нарядов, ничто не выдаёт, что перед ней семья — это могли бы быть просто трое случайных незнакомцев, которых усадили позировать ради приличия. Нежность в глазах Нарциссы подавлена жёсткой линией губ Люциуса и его презрительным взглядом. И хотя Малфой ещё ребёнок — ему, наверное, лет девять или десять, — на лице нет ни намёка на юность. Рука Люциуса лежит на плече сына тяжёлым якорем, как знак собственности. И хотя Гермиона проходила мимо портретов Люциуса и Нарциссы, где их любовь друг к другу практически выпрыгивает из красок, здесь нет ничего подобного. Лицо Нарциссы замкнуто и каменно, и теперь Гермиона понимает, откуда у Малфоя эта непроницаемость.              Кажется, когда они объединяются, как семья, между ними есть только несогласованность и скрытое напряжение, и ничего больше.              Они кажутся неприкосновенными, но даже это теперь не так.              Гермиона смотрит на портрет ещё секунду и снова идёт вперёд. Она считает шаги, и на триста шестом понимает, что снова стоит перед той самой фарфоровой вазой.              Гермиона раздражённо стонет и зло смотрит на вазу.              Она застряла в лабиринте и едва сдерживается, чтобы не достать палочку и не зачаровать красную нить, которая вывела бы её наружу. Но она не может избавиться от сверхъестественного ощущения, будто за ней всё ещё наблюдают. Словно каждый её шаг вперёд — это шаг назад, а путь подстраивается под неё кем-то… или чем-то, по мере того, как она идёт дальше.              Повернув за угол, она ожидает увидеть дверь в кабинет, но вместо этого оказывается на пороге зала с зеркалами. Каждое зеркало тянется на всю длину стены, заключённое в тонкие золотые рамы. Когда Гермиона двигается, десятки её отражений повторяют движение, вынуждая смотреть только на саму себя. Она избегала собственного отражения с самого начала вечера, но теперь не может ничего с этим поделать.              Её губы изгибаются в задумчивой линии, когда она подходит ближе к зеркалу.              Прикосновение прохладной ткани под её пальцами не идёт ни в какое сравнение с тем, что лежит на её коже и облегает её изгибы.               Идеальное платье, сидящее так, будто сшито вручную и создано специально для неё.              Каждый шов безупречен, тонкость и изящество всего изделия на таком уровне исполнения, которого она прежде не видела. Бриллианты, свисающие с её спины, вспыхивают в свете, отражаясь от зеркал на противоположной стене, и их сияние рассыпается на миллионы крошечных звёзд.              Гермиона долго боролась с причёской, прежде чем сдалась и убрала волосы в пучок. Ни одно из её украшений не могло сравниться с этим платьем, и она решила обойтись без них. Деревянный кулон, конечно, не сняла, а лишь наложила чары, чтобы он лежал ровно и был аккуратно спрятан передней частью платья, подальше от любопытных глаз.              Всякий раз, когда Гермиона закрывает глаза и представляет женщину рядом с наследником поместья Малфоев, она видит её в таком же великолепном платье. На портретах и в газетных вырезках Малфой и эта женщина стояли бы бок о бок и представляли бы собой достойную пару, способную вызвать восхищение и любовь у всех, кто на них взглянет. Ему не нужно было бы ничего, чтобы излучать благородство своего рода, как и ей. Та воображаемая женщина идеально подходила бы Малфою: умом, очарованием и манерами.              Совершенная противоположность Гермионе во всём.              И всё же здесь, среди великолепия поместья, скрытая от глаз рода Малфоев, в платье, которое слишком дорогое и слишком изысканное, Гермиона позволяет себе редкий, мимолётный миг представить, что это она стоит рядом с Малфоем.              Её рука обнимает его за талию, его щека покоится на макушке её головы. И когда они смотрят друг на друга, они улыбаются. И весь мир знает, что они созданы друг для друга во всех отношениях.              Но этот образ не так легко представить, как предыдущий. Он сладко-горек, недостижим — тает, превращаясь в дым, как обугленный край горящей бумаги. Поэтому Гермиона отводит взгляд от собственного отражения, прежде чем успевает задержаться на нём дольше и позволить сердцу привязаться к тому, что уже ускользает даже в её воображении.       Далее Зеркальный зал превращается в Зал искусств.              Гермиона замирает, поражённая, глядя на редчайшие произведения, окружающие её. Если она думала, что картины в его ресторане заслуживают восхищения, то это — нечто совсем иное, из другого мира. Она представляет, что так, наверное, чувствует себя любитель искусства, впервые переступая порог Лувра. И, поскольку Малфоя рядом нет, Гермиона может позволить себе признать, что всё это впечатляет до глубины души.              Здесь висят полотна Сальваторе и Массa, а также ещё более редкие произведения, перед которыми Гермионе приходится отступать на несколько шагов, боясь, что один её вдох повредит краску. Она бродит по залу, и каждый раз, когда взгляд натыкается на картину, которая в обычных условиях хранилась бы в высокоохраняемом хранилище, она щёлкает языком от зависти к Малфою.              Очевидно, всё это — отражение вкуса Нарциссы, и в душе Гермионы вспыхивает тёплое чувство признательности к покойной ведьме. Ей приходится удерживать руку от желания коснуться картины Ганса Шефера, понимая, что, несмотря на открытый доступ для гостей, здесь наверняка есть заклинания и чары, оберегающие любимые картины матери Малфоя.              Несколько раз, однако, Гермиона застывает с отвисшей челюстью, когда ищет подпись художника на незнакомом полотне и видит внизу имя Малфоя. Это её не удивляет, так как она уже видела его наброски в журнале и догадывалась, что он пишет картины. Не удивляет и то, что он считает себя достаточно талантливым, чтобы вешать свои работы рядом с произведениями всемирно известных художников.              Но Гермиону действительно поражает то, насколько он хорош. Его владение красками и цветом говорит о годах, отданных этому ремеслу, и Гермиона думает, что все эти аристократические привилегии и частные уроки искусства не прошли даром, потому что Малфой явно знает, как пользоваться своими руками.              Ближе к концу галереи, в стороне от других картин, в укромном углу, висит его собственный портрет. Сначала, глядя на него, Гермиона недоумевает, почему именно этот портрет отделён от всех прочих, что она видела в поместье, но вскоре осознаёт, что так, пожалуй, и должно быть. Где ещё Малфой мог бы чувствовать себя как дома, если не рядом с матерью?              На портрете он старше, примерно такого возраста, как сейчас, и Гермиона предполагает, что картина, возможно, новая, но мысль о том, что он в нынешнее время добровольно позировал художнику, кажется невероятной. Значит, скорее всего, это старый портрет, зачарованный так, чтобы расти вместе с ним.              Изображённый Малфой смотрит прямо на неё, лениво моргая, пока Гермиона рассматривает его, склонив голову набок.              Мелких деталей подтверждения возраста нет, так что это тоже доказывает, что портрет зачарован. Но во всём остальном он точь-в-точь как сейчас: тот же взгляд, та же сдержанность, разве что черты мягче и спокойнее.              Его глаза вспыхивают, и он чуть склоняет голову, повторяя её движение.              Брови Гермионы взлетают вверх от нереальности происходящего, и ей кажется, что его губы тронула лёгкая усмешка в ответ.              — Что… — выдыхает она, делая шаг вперёд, а потом тут же одёргивает себя и пятится. — Нет… нет, Гермиона.              Лучше не увлекаться портретом, когда настоящий Малфой, скорее всего, сейчас разгуливает где-то в объятиях женщин, даже не подозревая, что она тут буквально застряла.              Когда Гермиона достигает конца зала, она уже измотана одной лишь мыслью о том, чтобы снова пытаться выбраться из поместья. Гермиона делает длинный выдох, закрывает лицо руками и пытается найти в себе силы идти дальше, чтобы продолжить борьбу с этим коварным домом.              — Если ты пытаешься уйти, то идёшь не в ту сторону, — раздаётся за спиной холодный голос.              Гермиона оборачивается и видит Пэнси Паркинсон.              Ведьма сидит, прислонившись к нише, со скрещёнными ногами. На ней длинное платье-комбинация цвета оникса с золотистой бахромой, удерживаемое всего двумя тонкими бретелями. На голове — чёрная вуаль, не скрывающая изумрудных глаз и гранатовых губ. Между двумя накрашенными чёрным лаком пальцами тлеет сигарета, и струйка дыма лениво вырывается из её рта.              — Я не пытаюсь уйти, — резко отвечает Гермиона, раздражённая.              Глаза Пэнси мгновенно сужаются до щёлок.              Гермиона вздыхает, опуская руки в знак поражения.              — Я не пытаюсь уйти, — повторяет она ровно. — Я… заблудилась.              Пэнси смотрит на неё своим знаменитым пристальным взглядом — тем самым, под которым Гермиона начинает сомневаться во всех своих жизненных решениях и ёрзать от неловкости. Её взгляд скользит по платью Гермионы, и на лице мелькает оттенок узнавания и удовлетворения, заставляющий Гермиону снова подумать, что о ней ведётся какой-то разговор, в котором она не участвует.              — Поместье умеет это, — наконец произносит Пэнси, делая затяжку. Сигарета тлеет. — Считай, это его маленький бунт.              — Бунт?              — Оно ведь должно хоть как-то отомстить ему за всё, не так ли? — пожимает плечами Пэнси. — Так что либо теряешься, либо сходишь с ума. Иногда — и то, и другое.              Значит, Гермиона была права, и всё происходящее не просто её воображение. У поместья действительно есть своя месть, а жертвой сегодняшнего вечера стала она.              — Всё уже выглядит не так, как я это помню, — неуверенно говорит Гермиона. — Я была здесь всего раз, но думала, что всё равно смогу сориентироваться. А теперь всё выглядит иначе… будто что-то исчезло или изменилось.              Пэнси выгибает тёмную бровь.              — Ты имеешь в виду, что здесь нет змеи, питающейся человеческой плотью, и её хозяина без души, без носа и со страстью к мировому господству через тьму, насилие и коррупцию?              Пэнси смотрит на Гермиону выжидающе, словно только что не подняла за одно предложение всю волну затоптанных воспоминаний и тяжёлых чувств, от которых все пытались избавиться годами.              Гермиона морщится.              — Драко перестроил всё старое крыло, — продолжает Пэнси, не обращая внимания на её реакцию. — Большинство комнат остались прежними изнутри, но он хотел изменить планировку, уделив особое внимание гостиной. Каждое воскресенье часть коридоров запечатывается магией, чтобы перенаправлять людей только в определённые части поместья.              Гермиона вспоминает, как Чжоу упоминала что-то о ремонте несколько месяцев назад.              — Но ведь я здесь, — замечает Гермиона. — И ты тоже.              — Потому что он не хочет, чтобы здесь был кто-то, кроме тебя, — отвечает Пэнси. В её голосе нет ни тени намёка на то, что это значит, но у Гермионы всё равно переворачивается в животе. — А я могу ходить, куда захочу.              — Привилегия быть другом Малфоя?              — Привилегия быть Пэнси Паркинсон, — отвечает она ровно. — Драко сам решает, кому и что можно увидеть. Если только поместье не решит затащить тебя в подвал или на чердак, тогда ты можешь сгнить там, и никто не заметит.              Гермиона моргает, отгоняя воспоминания.              — Почему гостиная?              — Понятия не имею, — отвечает Пэнси скучающим голосом. Она смотрит на свои ногти, а затем подносит сигарету к губам. — Драко никому не объяснял. Просто был одержим тем, чтобы всё изменить.              Гермиона запоминает это информацию и откладывает её на потом.              — Я видела столовую. Похоже, ею больше не пользуются.              Пэнси замирает, а потом резко бросает:       — Ты не должна была этого видеть. Туда никому нельзя входить.              Гермиона никогда прежде не видела, чтобы Пэнси дрожала от страха, но, судя по тому, как ведьма напряглась, словно её пронзили током, Гермиона понимает, что там произошло нечто, что Пэнси либо видела, либо знает об этом, и теперь любое упоминание вызывает у неё беспокойство.              — Дверь была не заперта, — спокойно отвечает Гермиона.              Пэнси сердито смотрит на неё.              — А может, это ты её открыла.              — Я же сказала, что заблудилась, помнишь? — парирует Гермиона. — Может, само поместье захотело, чтобы я это увидела. Ты сама говорила, что оно управляет своими дверьми и коридорами. Я просто шла куда придётся и оказалась там.              Пэнси удерживает взгляд ещё мгновение, прежде чем нехотя отвести глаза.              — Есть вещи, которые даже Драко не в силах изменить, — бормочет она и едва заметно вздрагивает; движение столь мимолётное, что Гермиона уловила его лишь потому, что пристально следила за ней. — Там до сих пор пахнет Тёмной магией. И как бы он ни пытался, избавиться от этого невозможно. Он как-то сказал мне, что любая магия оставляет отпечаток, а чем сильнее её сила, тем темнее след. — Пэнси бросает на неё косой взгляд и добавляет с горечью: — Хотя ты, наверное, и так всё это знаешь. Наверняка он уже рассказал тебе сам.              Значит, Волдеморт использовал столовую для своих собраний и для всего, что ему заблагорассудится. Гермиона знала, что поместье служило его штабом большую часть войны, но по тому, как она себя чувствовала в той столовой, было ясно, что там происходили вещи невообразимо тёмные.              — Я ничего об этом не знала, — тихо говорит она. — Ни о гостиной, ни о ремонте, ни о Малфое.              — А что ты вообще о нём знаешь? — спрашивает Пэнси. В её голосе нет ни злобы, ни презрения. Простой вопрос, чтобы выяснить, насколько близка Гермиона с Малфоем.              Гермиона качает головой.              — Похоже, совсем немного. Один месяц и одна поездка — вот и всё, что у меня есть.              — Ах да, та поездка, — говорит Пэнси, и в её голосе впервые слышны нотки зависти. Это поразительно осознавать, что у неё есть нечто, чему Пэнси Паркинсон может позавидовать. Что-то, связанное с Малфоем. — Драко до сих пор не перестаёт об этом говорить. Но если спросишь меня, что именно тогда произошло, я не смогу назвать ни одной стоящей детали.              — Ты не многое упустила, — спокойно отвечает Гермиона.              Гермиона и сама не знает почему, но она чувствует непреодолимую потребность понравиться Пэнси. Они никогда особенно не ладили, и прежде это Гермиону нисколько не тревожило. Пэнси всегда стояла где-то на втором плане по сравнению с Малфоем, и потому её значение в жизни Гермионы всегда ограничивалось тем, насколько близко она стояла к нему. Если Блейз, некогда лучший друг Драко, больше с ним не разговаривает, а Пэнси по-прежнему рядом, значит, она для него действительно что-то значит. Может быть, именно поэтому Гермионе хочется выстроить с ней хоть какое-то подобие нормальных взаимоотношений. Во всяком случае, она хочет стать ближе хотя бы для того, чтобы научиться её манерам.              Гермиона продолжает:       — Большую часть времени он просто смеялся надо мной, а потом присоединялся к другим, пока мы все горели под палящим солнцем пустыни. Потом, правда, мы заблудились на пару дней, и тогда смех прекратился. Иногда мы ссорились по пустякам… Честно говоря, всё это не слишком отличалось от того, как он обычно себя вёл себя со мной…              Она умолкает, заметив, как на лице Пэнси появляется странное выражение.              — Что? — осторожно спрашивает Гермиона.              Пэнси смотрит на неё так долго, что Гермиона начинает ёрзать.              — Драко смеялся?              Гермиона моргает в замешательстве.              — Да? — отвечает она, сбитая с толку, и её ответ звучит, как вопрос. — То есть, ну, надо мной, понимаешь? По крайней мере в большинстве случаев.              — Драко не смеётся, — холодно утверждает Пэнси.              — Никогда?              Пэнси бросает на неё обвиняющий взгляд.              Гермиона не знает, что ответить.              Ей хочется сказать, что да, он смеётся. Он смеялся, когда был рядом с ней, пусть даже над ней или над её друзьями. И хотя тогда она делала вид, что сердится, на самом деле это никогда её не раздражало. Потому что его смех был красивым, завораживающим; и это происходило нечасто, так что Гермиона запоминала каждый раз, как нечто редкое и нереальное.              Но сказать это вслух означало бы выдать тайну, которую никто не должен знать, поэтому Гермиона лишь тихо произносит:              — О.              Пэнси смотрит на неё с недоумением, будто пытается что-то разгадать. А затем на её лице появляется какое-то выражение, словно она наконец пришла к собственному выводу.              — Всё это становится до ужаса скучным, — объявляет она и поднимается. — Я возвращаюсь на вечеринку.              Гермиона делает шаг назад, освобождая ей путь.       — О. Ладно.              — Ты не заблудилась, — говорит Пэнси, поправляя тонкие бретели платья. — Ты просто больше не знаешь, что ищешь.              Гермиона наблюдает, как та потягивается, зевает и вытягивает бледные руки над головой, выглядя как ленивая кошка. Пэнси красива, как роковая женщина, к которой никто не осмеливается приблизиться. Никто, кроме Малфоя.              — Ты его любишь? — вырывается у Гермионы, и она тут же морщится, осознавая, что сказала.              Она не понимает, зачем вообще задала этот вопрос, но в том, как Блейз и Пэнси говорят о Малфое, есть нечто большее, чем простая дружба. Что-то глубокое, сложное, может быть, даже болезненное.              Когда-то они были вместе — Пэнси и Малфой. Пусть у этого не было названия и определения. Гермиона помнит, как видела их в тёмных коридорах, как профессора вытаскивали Малфоя с помадой на шее, как Пэнси смотрела только на него, когда они были в окружении друзей. Малфой обнимал её за плечи, притягивая к себе, а потом шутил так, что она отмахивалась, закатывала глаза, но всё равно улыбалась с тем же желанием во взгляде, что Гермиона видела сегодня в глазах у всех.              Пэнси Паркинсон могла быть той самой женщиной, думает Гермиона. Женщиной, что рядом с Драко Малфоем. И, наверное, когда-то Пэнси тоже так думала.              Пэнси замирает на полпути и поворачивается. Ей не нужно уточнять, о ком речь.              — Что ты сейчас сказала? — её голос холоден, как зимний воздух, и острый, как лезвие. Вызывает настоящий ужас.              — Я просто… — Гермиона снова качает головой, мгновенно жалея о своих словах. Она не имела права спрашивать, что чувствует Пэнси, и уж тем более просить описать это чувство простыми словами. — Прости… просто забудь, что я спросила.              Но Пэнси не отступает, хоть у неё есть на это полное право. Кажется, что для неё признание в чём-то таком — это не слабость.              — Любить Драко Малфоя страшно, а быть любимой им — ещё страшнее, — говорит Пэнси, поднимая подбородок. Изумрудные глаза сверкают, когда она встречает взгляд Гермионы. — Такая любовь случается один раз в жизни. Только один. И больше никогда. — А затем, почти шёпотом добавляет: — Только дурак откажется утонуть в ней.              Гермиона молчит, не зная, что можно ответить.              Пэнси фыркает.              — Чёрт, да ты действительно ничего не знаешь, да? А я-то думала, что такая умная и всезнающая Гермиона Грейнджер уже всё поняла.              Пэнси скользит по ней оценивающим взглядом, возвращая себе хладнокровие, и, уходя, бросает через плечо своим фирменным снисходительным тоном:              — Надо было оставить волосы распущенными.       

***

      В голове у Гермионы роятся мысли и вопросы, пока она идёт по коридору. В этой части особняка звуки вечеринки слышны достаточно, чтобы можно было различить отдалённый смех и вибрацию музыки под ногами. Гермиона всё ещё не знает, который сейчас час, но, судя по нарастающему шуму, похоже, всё это закончится ещё не скоро.              Она думает о Пэнси и о том, что та только что сказала, и решает, что стоит заглянуть в библиотеку, когда вдруг раздаётся громкий хлопок.              Гермиона вскрикивает и отшатывается назад, успевая ухватиться за стену, сохраняя равновесие.              Перед ней стоит маленькое существо с длинным носом и ушами, как у летучей мыши, и смотрит на неё огромными, выпуклыми серыми глазами. На ней жёлтое вязаное платье до колен и красная роза, приколотая спереди.              Стеклянные глаза эльфийки становятся ещё больше, когда Гермиона выпрямляется, прижимая руку к груди.              — Полли напугала госпожу Грейнджер? — пискливо спрашивает она.              Гермиона даже не знает, с чего начать.              — Прости? — выдыхает она, пытаясь отдышаться.              — Полли напугала госпожу Грейнджер! — повторяет эльфийка, и её голос становится пронзительным. Она крутится на месте, тревожно озираясь по сторонам. — Полли должна быть немедленно наказана за то, что напугала госпожу Грейнджер!              Она бросается к цветочному горшку и обеими руками хватается за него.              Гермиона в ужасе смотрит, как эльфийка начинает биться головой о камень. Она застывает всего на секунду, прежде чем спешит к её маленькому телу, пытаясь оттащить.              — Прекрати! Что ты делаешь… пожалуйста, перестань!              Эльф цепляется к горшку с немыслимой силой.              — Полли разочаровала Господина! Полли должна наказать себя!              — Нет! Не надо! — кричит Гермиона, едва успевая встать между эльфийкой и горшком, пока ты не раскроила себе голову. — Послушай меня, ты не должна этого делать!              Эльфийка внезапно замирает, её тело становится мягким и расслабленным. Наконец она отпускает горшок и поворачивается к Гермионе, с серьёзным и решительным выражением лица.              — Если госпожа Грейнджер приказывает Полли остановиться, Полли должна слушаться. Госпожа Грейнджер должна знать, что Полли не хотела её пугать. Полли только хотела узнать, не нужно ли что-то госпоже, как приказывал Господин.              Гермиона осторожно отпускает эльфийку, её руки ещё висят возле худых плеч, прежде чем опускаются, когда становится ясно, что та больше не собирается вредить себе.              Брови Гермионы сдвигаются, когда пазл в голове складывается.              — Ты… Полли?              Эльф кивает, переплетая пальцы перед собой в нервном жесте.              Гермиона заправляет выбившуюся прядь волос.              — И ты живёшь здесь… с Малфоем?              Эльф снова кивает.              — Полли служит Господину Драко и ходит туда, куда Господин Драко прикажет.              Морщина между бровей Гермионы углубляется.              — Он твой хозяин?              Полли выглядит озадаченной.              — Господин Драко — это Господин Полли.              — Нет, я имею в виду… — Гермиона делает паузу, подбирая слова, — он владеет тобой?              Шок отражается на маленьком лице эльфийки.              — Полли — свободный эльф, как и все эльфы! Госпожа Грейнджер дала всем свободу после войны! — Она кидается вперёд и обвивает своими тонкими руками ноги Гермионы. — Полли должна поблагодарить госпожу Грейнджер за всё, что она сделала для Полли и её друзей! Гермиона Грейнджер — героиня и заслуживает весь мир за то, что она совершила!              — Полли… — Гермиона осторожно оттаскивает от себя. — Всё в порядке. Правда, не нужно этого делать.              Полли поднимает на неё глаза.              — Господин Драко только спас Полли от старого хозяина во время войны, а теперь Полли работает и зарабатывает больше всех своих друзей! Полли благодарна Господину Драко.              — Значит, он заботится о тебе? — мягко спрашивает Гермиона. — Он добр к тебе?              Щёки Полли заливаются румянцем, и она нежно проводит пальцами по розе, приколотой к своему платью.              — Господин Драко чудесный, и Полли гордится тем, что служит такому человеку. Он не похож ни на одного мужчину, которого Полли когда-либо встречала. — Она вдруг дёргается и восклицает: — Полли всё забыла! Полли так рада видеть Госпожу Грейнджер, что совсем забыла спросить, нужно ли Госпоже Грейнджер что-нибудь!              Гермиона морщится.              — Пожалуйста, правда, не нужно так говорить.              Глаза Полли снова расширяются.              — О нет! Полли сказала что-то не то?              Эльфийка уже начинает вертеться на месте, выискивая цветочный горшок, и Гермиона спешно добавляет:              — Нет-нет! Просто… ты можешь звать меня Гермионой.              Полли морщится.              — Госпожа Гермиона?              — Не надо Госпожи.              — Гермиона Господина Драко? — предлагает Полли, и сердце Гермионы пропускает удар.              — Просто Гермиона, — тихо поправляет она.              Полли задумывается, выглядя немного недовольной, но затем медленно говорит:              — Нужно ли мисс Гермионе Грейнджер что-нибудь? Воды, сока или шампанского?              — Ничего пить не нужно, спасибо. — И добавляет: — Но я ищу библиотеку. Я иду в правильном направлении?              Полли энергично кивает и хватает Гермиону за руку, торопливо ведя её по освещённому свечами коридору.              — Полли может показать мисс Гермионе Грейнджер библиотеку! Полли будет очень рада помочь мисс Гермионе Грейнджер. Она прямо здесь… Полли покажет!              Они быстро идут вперёд, Гермиона едва не спотыкается от того, с какой скоростью Полли тащит её за собой, и наконец оказываются у двери в конце коридора. Лишь через несколько минут, убедив Полли, что ей больше ничего не нужно, Гермиона поворачивается к большой, резной дубовой двери. Она молится, лишь бы в этой комнате не оказалось очередного сюрприза, а затем медленно поворачивает ручку и входит.              Мгновенно её тело расслабляется. Если в мире есть хоть что-то, на что Гермиона Грейнджер всегда может положиться, чтобы прийти в себя, так это библиотека.              И всё же её поражают не бесконечные ряды книг, не широкая винтовая лестница, ведущая на второй этаж к новым полкам, уходящим вдаль, и даже не мысль о том, что здесь, возможно, есть первое издание любой книги, какую она пожелает, и не мягкий бархатный шезлонг у потрескивающего камина, где она уже воображает, как уютно устроилась с книгой.              Нет, это цветы заставляют её затаить дыхание.              Хрустальные вазы, стеклянные горшки и роскошные букеты покрывают каждую поверхность, каждый стол и каминную полку. Словно оранжерея взорвалась посреди библиотеки. Воздух наполнен сладким, тёплым, до боли знакомым ароматом, от которого сжимается сердце и наворачиваются слёзы из-за нахлынувших воспоминаний.              Белые нарциссы.              Повсюду.              Пальцы Гермионы скользят по гладким белым лепесткам, пока она проходит от одного букета к другому. Она останавливается, склоняясь к цветам, лепестки щекочут ей нос, и вдыхает аромат. Гермиона не ошиблась — они действительно настоящие.              Гермиона стоит посреди комнаты, ошеломлённая, её взгляд мечется по библиотеке, не зная, на чём остановиться. Когда она поднимает голову к потолку, пытаясь осознать увиденное, из её груди вырывается тихий вздох. Ничто не могло подготовить её к этому: вместо обычного потолка, как в остальных залах, здесь открывается вид на ночное небо, как в обсерватории.              Звёзды сияют ярко и отчётливо, словно вышли из укрытия только ради неё этой ночью. Это не то же самое, что в пустыне, но всё равно потрясающе. Гермиона смотрит и смотрит, с приоткрытыми губами и широко раскрытыми глазами.              — Мама всегда говорила, что читать лучше всего под открытым небом.              Сердце Гермионы бьётся о рёбра, но она не отводит взгляда от звёзд.              — А цветы?              — Они для тебя, — отвечает Малфой.