Глава 29

      — Они для тебя, — отвечает Малфой.              Её взгляд опускается к полу, а затем поднимается к нему.              Малфой выходит из тени и шагает в золотистое, тёплое свечение пылающих люстр.              Его руки сцеплены за спиной, и в течение нескольких мгновений они просто смотрят друг на друга. Гермиона чувствует жар его взгляда, скользящего по её платью, задерживающегося на изгибах тела. В его глазах на мгновение вспыхивает удовлетворённое выражение. И тогда Гермиона позволяет себе тоже насладиться его образом.              Здесь, вдали от хаоса и шума, Гермиона наконец может по-настоящему оценить, как хорошо он выглядит сегодня. На нём, как обычно, идеально сидящий чёрный костюм, но тот, что он выбрал для сегодняшнего вечера, она раньше не видела. Воротник высоко поднят и плотно застёгнут на пуговицы, едва открывая бледную кожу под ним. Волосы зачёсаны назад, но, как всегда, выглядят так, будто он не раз провёл по ним рукой в беспокойстве.              Она никогда не привыкнет к нему, думает Гермиона. И жаль, что ни один портрет или фотография не способны передать это как следует, потому что его можно по-настоящему оценить только стоя перед ним. И от этого осознания в сердце Гермионы вспыхивает неожиданное, волнительное чувство.              Теперь у неё есть возможность оказаться перед ним. Ей это позволено, когда многим другим — нет.              Он единственный среди многих. Порядок среди хаоса. Малфой всегда заставляет её нервничать, и в то же время он единственный, кто научил её быть спокойной.              Взгляд Малфоя вновь скользит вверх по её телу и встречается с её глазами.              Молчание затягивается, наполненное всеми невысказанными словами и вопросами. Сказать нужно слишком многое, и пока Гермиона бродила по поместью, она на мгновение забыла, что кульминацией этого вечера должно было стать именно это.              Малфой и она. Наедине.              Гермиона не знает, с чего начать, поэтому говорит первое, что приходит в голову.              — Ты мог бы сказать, что Полли была домовым эльфом.              Брови Малфоя поднимаются. Он выглядит немного озадаченным таким началом разговора.              — Ты никогда не спрашивала, — отвечает он, чуть наклонив голову, его серебристые глаза блестят. — Кем ты думала, она была?              — Уж точно не эльфом, — Гермиона приподнимает подбородок. — Ты ведь знал, что я подумаю.              — На самом деле, я вообще не знал, о чём ты думала в ту ночь. Ты была очень пьяна, если я правильно помню, — говорит Малфой, засовывая руку в карман, уголки губ чуть подрагивают. — Хотя я точно знаю, что ты думала, будто у меня блестящие волосы. Очень красивые и блестящие волосы.              Гермиона прищуривается.              — Она считает, что ты просто прелесть.              Малфой небрежно пожимает плечами.              — Мы веселимся.              — Каким образом? — фыркает она. — Выбирая шампунь? Составляя меню завтрака? Или, может, обсуждая подходящее количество нитей в постельном белье?              — Осторожнее, — негромко произносит Малфой, делая шаг к ней. — У тебя снова ревнивый взгляд, Грейнджер.              Её имя слетает с его языка, извиваясь и кружась, словно верёвка, притягивающая к себе того, кто тонет.              — Я не ревную, — парирует она, отступая и упираясь в край стола. — Бедная Полли, — добавляет она. — И бедная Адэ.              — Кто?              — Я действительно не ревную, Малфой, — настаивает она, когда Малфой, судя по выражению лица, явно не верит в её показное равнодушие. Гермиона видит, как расстояние между ними сокращается, и сердце бьётся как сумасшедшее.              Малфой движется, как хищник, выжидающий, когда добыча побежит, зная, что ей всё равно некуда бежать и негде спрятаться.              — Вот это мой не ревнивый взгляд, — продолжает она. Воздух между ними потрескивает от напряжения, как перед грозой. — Мне совершенно всё равно, кто на тебя работает, кто бросается тебе на шею или кто гуляет по этим коридорам рядом с тобой, когда ты один. Я не ревную. Правда.              — Ты меня полностью убедила, Грейнджер.              Гермиона колеблется, а потом говорит:       — Она сказала, что ты спас её. Во время войны.              Малфой замирает.              — Она тебе рассказала?              Гермиона кивает.              — Совсем немного. Она сказала, что ты спас её от прежнего хозяина.              Малфой несколько секунд молчит, будто не зная, что именно сказать или с чего начать. Гермиона уже открывает рот, чтобы заверить его, что вовсе не ждёт объяснений, но он заговорил.              — Она служила в доме Томаса Паркинсона, отца Пэнси, — говорит он. Его взгляд уходит к окну за плечом Гермионы, а брови хмурятся. — Во время войны домовые эльфы присоединились к восстанию, которое возглавил Добби, против многих семей, которым служили. А Бини, сестру Полли, Томас отдал Элайдже Гринграссу, когда домовой эльф Элайджи сбежал посреди ночи, чтобы примкнуть к восстанию. Но потом стало известно, что Бини тоже была шпионкой, и её, вместе с другими пойманными, доставили к Волдеморту.              Малфой делает паузу, его челюсть напрягается. Он вновь смотрит на Гермиону, и серебро его глаз становится сталью.              — Когда Пэнси узнала, что Бини убили, а Полли собираются отправить в семью Гринграссов, она попросила меня выкупить её у отца. После того как они потеряли двух домовых эльфов из-за восстания, а позор оттого, что Волдеморт узнал об их утрате контроля над слугами, был невыносим, у Гринграссов развилась особая… склонность к определённым методам дисциплины.              Гермионе становится холодно от его слов и от того, что за ними стоит. Её сердце сжимается от воспоминаний о Добби, но сквозь боль прорывается потрясение, что Пэнси Паркинсон, староста Слизерина, всегда дерзкая и высокомерная, пыталась спасти домового эльфа, который мог быть шпионом Орденa, от пыток и смерти.              Хотя Гермиона впервые слышит, что происходило по другую сторону эльфийского восстания. Её особенно тревожит осознание, как сильно искажены были рассказы, которыми питался Орден, будто весь Слизерин без исключения встал на сторону Волдеморта. На самом деле же находились те, пусть немногочисленные и скрытные, кто пытался сопротивляться хоть как-то, и хотя Гермиона знала, что это вполне вероятно, она не думала, что Пэнси была одной из них. А может, Пэнси просто устала от смерти — неважно, с чьей стороны она происходила, — и хотела лишь избавиться от чувства вины и крови на своих руках.              Как бы то ни было, Пэнси спасла жизнь, даже когда все считали, что она никогда бы не стала этого делать и ей попросту всё равно.              Гермиона задаётся вопросом, упоминалось ли это на суде в защиту Пэнси и не поэтому ли ей назначили лишь условный срок, в отличие от Малфоя. В любом случае, ей становится не по себе от мысли обо всех тех безосновательных слухах и риторике вокруг Малфоя и его друзей.              Превозмогая дискомфорт, Гермиона спрашивает:       — Значит, ты забрал Полли к себе?              Малфой качает головой.              — К тому времени… мы уже потеряли Добби, — Малфой на мгновение запинается, но затем продолжает: — …и отец больше не доверял домовым эльфам, не хотел, чтобы они оставались в поместье. Так что, когда я попросил разрешения взять Полли, он отказал. Но Пэнси продолжала просить меня забрать её, и я думаю, она боялась, что с Полли что-то случится. Когда Томас понял, что я настроен серьёзно, он поднял цену за выкуп Полли настолько, что никто другой не смог бы заплатить. Но я всё равно заплатил из своих средств и отправил её к Ноттам. Они относились к эльфам добрее, чем большинство. Их семья славилась тем, что хорошо обходилась с прислугой, хоть это и вызывало у других раздражение, зато восстаний у них в доме не было. Или, может быть, они просто предпочитали не замечать, если что-то происходило. Так или иначе, когда война закончилась, Полли сама попросилась служить мне, хотя была свободной. Даже когда я настаивал, чтобы она осталась с Пэнси, которая первой её спасла, она не отступала. Так что в конце концов я согласился, при условии, что ей будут платить и давать отпуск, когда она захочет. Сейчас у неё все права наравне с другими служащими. Хотя скоро она уйдёт обратно к Ноттам. У Тео осенью родится сын, и его жена попросила Полли помочь, ведь она обучена родам и уходу за детьми.              — Она будет по тебе скучать, — говорит Гермиона.              И, возможно, он тоже будет скучать по ней, если судить по грусти, мелькнувшей в его глазах.              Хотя он выглядит удивлённым этим заявлением.              — Почему?              — Ты был добр к ней, Малфой, — отвечает она. — Ты спас ей жизнь. — Её голос становится тише и мягче. — Разве ты не думаешь, что человек может быть благодарен за это до конца своих дней? И будет скучать по такой доброте, когда она закончится?              Малфой ведь даже не упоминал об этом на суде. Это могло бы хоть немного помочь ему, показать Визенгамоту, что он способен на милосердие. И у Гермионы есть чёткое ощущение, что многие подобные поступки никогда не всплывали во время судебного процесса, или же были просто проигнорированы, потому что это был Малфой.              Малфой снова качает головой, резко и упрямо, отводя взгляд.              — Я ничего не сделал, Грейнджер.              Гермиона хочет возразить, но, вспомнив его выражение лица, когда Малфой упомянул Добби, понимает, что всё, связанное с Полли, уходит куда глубже, чем она способна понять.              Гермиона обводит взглядом библиотеку, впервые по-настоящему замечая, насколько этот зал величественный.              Большие арочные окна на одной стороне библиотеки пропускают мягкий свет из соседних залов, где всё ещё продолжается вечеринка. В сочетании с мягким мерцанием свечей и пламенем в камине здесь ощущается особое тепло, которого нет в других частях поместья. Эта комната кажется обжитой. Судя по разложенным свиткам и раскрытым книгам на ближайшем столе, Гермиона думает, что именно здесь Малфой проводит большую часть своего времени.              Здесь он прячется во время своих приёмов, избегая всех.              Гермиона легко может представить себе эту комнату при дневном свете, как солнечные лучи заливают пространство, падая сквозь окна, отбрасывая тени на деревянном полу, на стенах и полках с книгами. Здесь стоит несколько зелёных бархатных кресел, а в нише чуть дальше — уютное место для чтения с видом на внутренний двор. Гермиона видит себя здесь по утрам или вечерам, как сегодня, свернувшуюся с книгой, глядя на снег, цветы, моросящий дождь или опадающие листья. Задремавшую с книгой на коленях, раскрытой на той самой странице, где она остановилась.              Над этой галереей ещё два уровня — такие же, уставленные книгами, и от этой мысли перехватывает дыхание. Когда-то Гермиона думала, что никогда не сможет ступить в библиотеку Малфоев. А теперь она стоит здесь, в нескольких дюймах от книг, о которых могла только мечтать.              Хотя, возможно, не совсем в её распоряжении, если верить слухам, что чары против магглов и магглорождённых всё ещё действуют.              Гермиона отталкивается от стола и подходит к ближайшим стеллажам. Она чувствует, как взгляд Малфоя следует за ней, прожигая кожу на открытой спине, пока Гермиона наклоняется, стараясь не касаться книг, и читает названия на корешках.              — У тебя есть «Итальянское поместье» Джейн Кастор? — спрашивает Гермиона, скользя взглядом по полкам.              Она ощущает лёгкое прикосновение его руки к своей, когда он подходит ближе.              Гермиона тихо вдыхает тепло, исходящее от его тела, от того, как рукава его костюма скользят по прохладной ткани её платья, а костяшки пальцев оказываются всего в нескольких сантиметрах от её собственных.              Они оба не отстраняются, делая вид, будто вовсе не касаются друг друга.              — Я бы обиделся, если бы не знал, что ты никогда здесь раньше не была, — говорит Малфой, поднимая руку в сторону стеллажей, не отрывая от неё взгляда. — Какое издание тебе нужно? Или, может быть, есть язык, на котором ты предпочитаешь читать? Хотя, если я правильно помню, выбор в этой категории может быть ограничен.              Гермиона сдерживает улыбку и закатывает глаза.       — Английский подойдёт. Первое издание, если не трудно.              Уголки его губ слегка приподнимаются, и уже в следующий миг, не сводя с неё глаз, он взмахивает рукой, и книга вылетает с полки, мягко приземляясь в его раскрытую ладонь. Малфой даже не удосуживается проверить, держит ли он в руках то, что нужно, а просто протягивает книгу ей.              Гермиона склоняет голову, чтобы прочитать название, и старается не выглядеть впечатлённой.              Когда он протягивает книгу ещё ближе, Гермиона непроизвольно отступает на шаг.              Рука Малфоя замирает.              — Ну же, Грейнджер, — тихо говорит он, заметив страх в её глазах. — Ни одна из этих книг не причинит тебе вреда.              Гермиона смотрит на него и удивляется мягкости на его лице.              Он говорит правду, и книги не причинят ей вреда.              Так много вопросов.              У Гермионы столько вопросов — о библиотеке и её содержимом, о чарах, о том, снял ли он их и когда, сделал ли он это ради неё, и если да, то почему. Но на миг она забывает обо всём, сердце переполняется восторгом и волнением, когда она осторожно тянется к книге и обхватывает ладонью гладкую кожу переплёта.              Гермиона всё же слегка вздрагивает при соприкосновении, но мышцы постепенно расслабляются, когда ничего не происходит.              На этот раз Гермиона позволяет улыбке тронуть губы, открывает книгу и заглядывает внутрь. Она бережно перелистывает страницы, читая первые строки романа, которые знает наизусть, и последнюю фразу, которая неизменно заставляет её улыбаться.              Гермиона закрывает книгу.              — Илиада, первое издание. Древнегреческий.              Малфой принимает вызов в её взгляде, не отводя своих глаз от неё ещё мгновение, а затем отступает и разворачивается, направляясь к другим полкам. Его рука поднимается, и книга вновь оказывается в его раскрытой ладони. Он протягивает её, и Гермиона почти вырывает книгу из его рук.              Она восхищённо рассматривает книгу, не веря, что держит её, и произносит:       — Джунипер Мэй. Первая Избранная.              Малфой усмехается и идёт к другой части библиотеки, за письменный стол и прячется в нише. Он возвращается с книгой, и Гермиона открывает её на первой странице. Там, витиеватым почерком, написано:              «Дорогой Драко,              Твоя мать написала мне, что ты — самый большой поклонник серии «Избранной» и попросила экземпляр в подарок на Рождество, ведь ты вёл себя как настоящий джентльмен в этом году. Спасибо тебе за всю твою любовь и поддержку, мой дорогой. Пожалуйста, наслаждайся этой копией — первой, когда-либо подписанной мной.       Искренне твоя,       Джунипер Мэй»              — Хвастун, — ворчит она, перелистывая страницы.              Когда-то, на четвёртом курсе, Гермиона тоже просила «Первую Избранную» в подарок на Рождество. Её родители искали по всей Британии, а потом и Франции, где Джунипер жила и издавала серию, но книга была распродана почти за полтора года с момента публикации. После этого жизнь Гермионы перевернулась так стремительно, что она забыла об этих книгах, как и обо всём остальном, что раньше приносило радость.              Она сжимает челюсти и проводит языком по зубам, задумавшись. Затем говорит следующее название, и Малфой уже бежит по винтовой железной лестнице. Исчезает на секунду, а потом появляется на балюстраде. Он роняет две книги, и они плавно опускаются прямо в её ладони.              Гермиона стонет, когда понимает, что это два одинаковых экземпляра.              — Жадный, — обвиняет она, гневно смотря на него.              — Находчивый, — парирует Малфой.              — Ты ведь понимаешь, что это совершенно несправедливо, — говорит Гермиона высокомерно. — У тебя здесь, по сути, собрание всех книг мира. Я не удивлюсь, если Александрийская библиотека прячется прямо под этими полами, и ты хранишь все тайны Вселенной.              Малфой лениво протягивает:       — Я ведь говорил, что у меня большая библиотека, Грейнджер.              Гермиона прищуривается, щёки пылают.              Малфой поднимает брови, ожидая, что Гермиона ответит на это, но она прикусывает язык, оставаясь спокойной.              Она говорит следующее название уже удивительно уверенным голосом, и Малфой понимающе кивает, его ухмылка расплывается в ослепительную улыбку, от которой Гермиона смущённо опускает глаза, чувствуя, как в груди разгорается тёплый огонь.              Так они продолжают: Гермиона бросает ему всё новые названия, языки и издания — каждое более редкое и нелепое, чем предыдущее, а Малфой бегает кругами, вверх до третьего этажа, а затем обратно на первый, доставая для неё книги.              — Бронте! — кричит она.              — Какая из них? — отзывается Малфой с антресоли и, не дожидаясь ответа, посылает вниз целую волну книг всех трёх сестёр.              Гермиона подпрыгивает, чтобы поймать их в воздухе, и вовремя уклоняется, когда ещё одна пролетает в опасной близости от головы.              — Ты сумасшедший, Малфой!              Гермиона держит в руках растущую стопку книг, смеясь, пока та не доходит до самого подбородка, а Малфой улыбается, слушает каждую новую просьбу и несётся за следующей. Книги падают Гермионе в руки, как осенние листья с дерева, и она прижимает их к себе, как самое дорогое сокровище.              Её смех становится громче, беззаботнее, и Гермиона запрокидывает голову, когда замечает, как он сердито смотрит на книгу с неверным изданием с таким выражением, словно она предала его лично, а потом срывается обратно к лестнице, решив найти правильный экземпляр.              Но затем Малфой внезапно замирает на полпути по лестнице и смотрит на неё широко раскрытыми глазами, поражённый звуком, вырвавшимся из неё невольно.              Гермиона мгновенно перестаёт смеяться. Она ошеломлена выражением его лица — чистым, неподдельным изумлением, обращённым к ней, и растеряна от того, как сильно ей самой понравилась эта маленькая игра между ними.              Похоже, на короткий миг они оба забыли, где находятся и что творится за дверьми библиотеки, словно оказались где-то далеко, по ту сторону завесы, отделяющей то, кем они были, от того, что значит быть здесь и сейчас.              Гермиона чувствует, как её кожа горит от интенсивности и тяжести его взгляда, и она склоняет голову, отворачиваясь, чтобы подойти к столу и осторожно опустить на него стопку книг. Выдыхает, покусывая уголок губ. Гермиона кладёт руку поверх старых и потрёпанных переплётов и закрывает глаза, словно пытается через прикосновение услышать сотни жизней, заключённых под её пальцами, в поисках совета, ответа на неведомый вопрос или хотя бы крупицы ясности в тумане молчания.              Это всего лишь книги. Они всего лишь смеялись, но на мгновение всё стало чем-то совсем иным.              — Грейнджер? — шаги Малфоя замирают на лестнице, потом он спускается и подходит к ней. — Что случилось?              Гермиона открывает глаза и поворачивается к нему.              — Есть издание «Божественной комедии» Данте, датированное 1477 годом. Внутри есть надпись, похоже, сделанная его рукой и адресованная женщине по имени Беатриче Портинари. У тебя есть эта книга?              Малфой проводит рукой по непослушным прядям, падающим на лоб, и изумруд кольца блестит в свете свечей. Его брови хмурятся, пока он изучает её, сбитый с толку странным и уж слишком специфическим вопросом. Малфой явно догадывается, что она что-то не договаривает, но он не спрашивает и снова отворачивается к полкам.              Его поиски не увенчались успехом, и его хмурый взгляд становится ещё мрачнее.              Малфой не любит проигрывать, но и Гермиона тоже.              С мягкой улыбкой она подходит ближе. Достаёт из кармана маленький, аккуратно завернутый свёрток и протягивает его.              — С днём рождения, Малфой.              Ему двадцать пять, ей двадцать четыре.              Они молоды по всем меркам, но постаревшие во всём остальном. Война сделала это со всеми — оставила их с измотанными телами и изношенной кожей, которая больше не чувствовалась своей, а последующие годы превратились в отчаянную гонку за возвращением юности и жизни. Но Малфой, несмотря на благородные, безупречные аристократические черты, будто бы сдался или забыл, что имеет право делать то же самое.              Если оглянуться назад, Гермиона понимает, что слишком многое в её жизни всегда было связано с Малфоем. Он был рядом, даже когда не хотел быть, и тогда, когда ей самой хотелось, чтобы его не было. Был, когда ей было страшнее всего за всю жизнь, и был снова, когда эти путы страха, наконец, ослабли. Она видела, как Малфой становится тем, кем он теперь является, и знала наверняка, что Малфой также наблюдал, как она делает то же самое.              Малфой выглядит так, словно не знает, что сказать, принимая подарок. Его губы чуть приоткрываются и вновь закрываются, взгляд прикован к свёртку в руках, будто Малфой впервые за много лет держит подарок. Словно не понимает, что с ним делать. И по выражению чистого ошеломления на его лице Гермиона вдруг осознаёт, что, возможно, так и есть, и это действительно первый подарок за долгие годы.              — Я… — начинает он, затем прочищает горло и пробует снова: — Я звал тебя сюда не из-за своего дня рождения, Грейнджер.              То, чего он не говорит, так это то, что, скорее всего, сам забыл, что сегодня его день рождения. Гермиона думает о сотнях людей в его доме, которые тоже не знают и празднуют сегодня по причинам, не имеющим к этому никакого отношения, и её сердце сжимается. Малфой куда более одинокий, чем она когда-либо представляла.              — Я знаю, — отвечает Гермиона. Когда Малфой всё ещё не двигается, а пальцы белеют от силы, с которой он сжимает подарок, она тихо подсказывает: — Открой его, Малфой.              Малфой разворачивает подарок с бережной, почти болезненной осторожностью. Его пальцы движутся размеренно, аккуратно отклеивая ленту и разворачивая слои зелёной фольги, стараясь не повредить обёртку. Гермиона наблюдает, и в животе у неё трепещет волнение, пока Малфой достаёт книгу. Несколько секунд она думает, что, возможно, подарок не самый удачный, что можно было выбрать что-то лучше, достойнее его вкуса, но потом его сдержанные черты лица дрогнули, когда он прочёл название, и все сомнения испарились. Малфой мгновенно перелистывает страницы до надписи, о которой она ему говорила, и, прочитав послание, резко поднимает взгляд на неё.              Гермионе пришлось задействовать все возможные связи и, во второй раз в жизни, — опять из-за Малфоя, — воспользоваться известностью собственного имени, чтобы найти эту книгу. Она купила её сразу после возвращения из поездки, в те безумные дни, когда не могла найти себе места и жаждала хоть что-то сделать для него. Купила в надежде, что когда-нибудь окажется рядом с ним в день его рождения. Это единственный экземпляр, который, по слухам, был замечен каким-то коллекционером, а потом книга бесследно исчезла из истории. Гермиона провела несколько дней, пытаясь вычислить её местонахождение. Ей нужно было что-то реальное, ощутимое, связанное с Малфоем, чтобы не позволить себе утонуть в собственных мыслях.              Когда Гермиона наконец нашла её, то сразу же сделала ставку и каким-то чудом получила письмо с подтверждением, что книга теперь принадлежит ей.              — Что там написано? — невинно спрашивает она, хотя, конечно же, уже знает ответ. Это ведь и было главной причиной, по которой она вообще выбрала именно эту книгу.              — L'amor che move il sole e l'altre stelle, — шепчет он, цитируя текст по памяти. Его пальцы крепче сжимают переплёт, и что-то быстрое, словно вспышка утраченного воспоминания, мелькает и исчезает в его глазах. — Как… как ты…?              — Я читала твой блокнот, — выпаливает Гермиона, и её плечи опускаются в облегчении, что она, наконец, призналась в том, что терзало её всё это время. — Клянусь, это было случайно. Ну, если честно, сначала это было случайно, а потом… уже нет.              Глаза Малфоя вновь опускаются к книге. Его пальцы медленно скользят по строкам надписи, а Гермиона изучает его лицо в поисках гнева или презрения.              Но там ничего нет.              — Когда? — спрашивает Малфой тихо.              Гермиона колеблется, а потом говорит на одном дыхании:       — До бури. Я искала ручку, а наткнулась на твой блокнот. Но я не собиралась искать именно блокнот, клянусь. Он просто упал, раскрылся, и я увидела фотографию тебя и твоей мамы, — кстати, очень красивую фотографию. Я попыталась быстрее закрыть и положить блокнот на место, но потом увидела рисунки…              — Спасибо.              Гермиона обрывает себя:       — Что?              — Спасибо за подарок, Грейнджер, — произносит Малфой. — Он идеален. Это была любимая фраза моей мамы.              — Но блокнот… — Гермиона моргает. — Ты не злишься?              Малфой пожимает плечами и осторожно закрывает книгу, ладонью проводя по обложке.              — Ты нашла его гораздо позже, чем я ожидал.              — Что?              Малфой бросает на неё короткий взгляд, затем подходит к столу, аккуратно перевязывает свёрток и откладывает его в сторону, туда, где он будет в безопасности.              — Я знал, что ты его найдёшь.              Гермиона смотрит на него, сбитая с толку.              — Но там были… очень личные вещи, Малфой.              — Я знаю.              — Там были вещи, которые, кажется, я не должна была читать, — уточняет Гермиона. Потому что, очевидно, он забыл, что именно написал, раз реагирует так спокойно, без малейшего раздражения. Она ожидала ярости, крика о нарушении личных границ, угроз подать в суд, но никак не… это.              — Ты можешь читать всё, что я пишу, — говорит Малфой. Он смотрит на неё со странным выражением, изучая её растерянное лицо. — Я читаю то, что пишешь ты. Так что неважно, если ты делаешь то же самое.              — Даже фотографию? — робко спрашивает она.              — Да, Грейнджер.              — И письмо?              Гермиона не уточняет, какое, но Малфой знает, что речь о той записи — письме к матери, где упоминалась она.              Малфой пристально смотрит на неё.              — Да. И письмо тоже.              Гермиона вспоминает, сколько раз видела своё имя, выведенное на его страницах, и как была потрясена тем, что оно встречается снова и снова. Каждая запись, каждая наспех написанная «Г», каждый маленький набросок. Он писал, зная, что Гермиона, возможно, увидит. Ожидая, что она увидит.              Что это меняет? Ничего или всё?              — Ты действительно талантлив, — говорит Гермиона, когда его взгляд становится слишком тяжёлым. — Я про твои рисунки. И картины тоже… я видела их. В галерее, перед тем как прийти сюда, в библиотеку.              Она несёт какую-то бессмыслицу, сбивается на полуслове, теряя самообладание.              Малфой снова делает шаг к ней, и пространство между ними вновь оживает, как существо, затаившееся в ожидании, когда наконец смогут встретиться двое.              На его лице отражается веселье.              — Действительно.              Гермиона проводит пальцами по нарциссам, чувствуя, как Малфой следит за движением её руки от одного бутона к другому.              — Твой дом пытался свести меня с ума, знаешь ли.              Он почесывает подбородок большим пальцем, слегка морщась.              — Да, я в курсе.              — Пэнси тебе рассказала?              Он прислоняется бедром к столу, скрестив руки.              — Можно и так сказать.              Значит, Гермиона была права, полагая, что Малфой знал о каждом её шаге, каждом слове, каждом вдохе, сделанном под крышей его особняка. Видел ли он, как она блуждала по коридорам? Как вошла в зеркальный зал? Как смотрела на его портрет?              Ей было бы стыдно даже только за это, если бы за вечер она не сделала куда более смущающих вещей.              — Что ты думаешь о вечеринке? — спрашивает он, и в голосе слышится искренний интерес.              — Она волшебная, — отвечает Гермиона. Она берёт один нарцисс за стебель и крутит его между пальцами. — Во всех смыслах, Малфой. Как тебе вообще пришло в голову всё это устроить?              — Не знаю, — отвечает он, сжимая губы в раздумье. — Полагаю, я просто понял, чего люди всегда ждут от меня. А всё остальное — это то, что они хотят видеть.              — Почему ты так долго не появлялся сегодня? — спрашивает Гермиона, и в голосе сквозит раздражение оттого, что он оставил её одну. — Я ждала, кажется, целую вечность.              Малфой кладёт руку на затылок и бормочет что-то невнятное.              Гермиона хмурится и скрещивает руки на груди.              — Что ты только что сказал?              Он смотрит на неё с видом обречённого человека.              — Цветы. У меня были проблемы с цветами.              Гермиона оглядывает комнату.              — Что с ними не так?              Кончики его ушей краснеют.              — Их было слишком много, и мне пришлось придумывать, куда девать остальные. Флорист решил, что я по ошибке добавил лишний ноль, а Полли не знала, что с ними делать, когда они прибыли, и случайно наложила заклятие умножения. Всё помещение было завалено нарциссами до самого потолка, так что мне пришлось самому их убирать. Теперь они расставлены где-то по всему поместью.              — Было ещё больше? — изумлённо спрашивает Гермиона.              Малфой морщится.              — Это слишком?              Малфой выглядит смущённым, наверное, впервые в жизни, и Гермиона не может отвести от него взгляда, очарованная.              — Я думаю, ты вообще не представляешь, что такое «слишком», Малфой, — поддразнивает она.              — Нет, — соглашается он, опуская руку, и его взгляд снова становится серьёзным. — Не тогда, когда речь идёт о тебе.              Гермиона смотрит на нарцисс в своей руке.              — Не могу поверить, что ты жил здесь всю жизнь, — говорит она, пытаясь отвлечься от жара в лице. Она проводит большим пальцем по лепестку. — Что это место твой дом. И что ты живёшь здесь один.              — Это не мой дом, Грейнджер.              В его голосе нет ни малейшей эмоции.              Гермиона хмурится, быстро поднимая на него глаза.              Всё его тело выглядит так, будто на него внезапно обрушилась тяжесть. Словно на плечи легла гора, тянущая его вниз в зыбучие пески.              Но когда Гермиона смотрит ему в лицо, оно открыто. Никакой защиты, никаких стен в его глазах, мешающих ей заглянуть внутрь. Малфой смотрит прямо на неё, молча говоря: «Спроси меня, и я отвечу. Спроси меня об всём, что хочешь знать».              Это его способ — попытка сделать шаг навстречу после того, как он долго закрывался от неё.              — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Гермиона.              — Я не живу здесь, — отвечает он. — Я не живу здесь уже пять лет.              С тех пор, как вышел из Азкабана.              — Это не мой дом, — повторяет он, на этот раз твёрдо. — Уже много лет это не является моим домом. Сейчас поместье находится под управлением Министерства и Гринготтса, пока не закончится мой испытательный срок. Я должен подтверждать место жительства и выполнять условия пробации, чтобы имение оставалось записанным на моё имя. Думаю, вечеринки мне в этом помогают, так как для Министерства это доказательство, что я здесь чем-то занимаюсь. Они просто не знают, что я бываю тут только один день в неделю.              Это впервые, когда они открыто заговорили о судебных разбирательствах и его испытательном сроке, и Гермиону поражает, с каким безразличием он об этом говорит. В его голосе слышится смирение. И хотя у него, вероятно, было время принять реальность своей жизни, Гермионе всё равно тяжело слышать о том, как строго Министерство ограничило его существование.              Её пробирает дрожь при мысли о поместье, стоящем неделями в темноте — о стенах, хранящих мрак, о призраках, свободно бродящих без того, кто имел ключи и смелость запереть их.       Малфой прав. Это не дом. И, возможно, перестал им быть задолго до конца войны.              — Я не знала, Малфой, — говорит Гермиона глухим голосом.              Каждый день напоминает Малфою, что его жизнь ему не принадлежит, и Гермионе хочется сделать хоть что-то, чтобы он забыл обо всём хотя бы на миг. Снять с его плеч эту тяжесть, хотя бы на короткое мгновение.              — Почему ты никогда не приходила раньше?              Гермиона застывает с нарциссом в руках.              Малфой задаёт ей этот вопрос так легко, почти небрежно, и она даже не знает, что ответить.              — Ты никогда не приходила, — продолжает он. — За пять лет ты ни разу не пришла ни на одну из вечеринок.              Губы Гермионы приоткрываются в замешательстве и смущении.              — Я не думала, что ты этого хочешь.              Она наблюдает, как Малфой поддевает пальцем красную нить, обвивающую один из букетов, неторопливо вытягивает её, чтобы развязать, а потом снова наматывает на пальцы.              — Но ты когда-нибудь хотела прийти?              — Все говорят о твоих вечеринках, Малфой. Сегодня я встретила людей, которые приехали со всего мира, чтобы увидеть всё это.              — Это не то, о чём я спросил. Я говорю о тебе, Грейнджер. — Его голос становится ниже, глаза темнеют. — Почему ты никогда не приходила?              Она могла бы сказать ему правду, думает Гермиона. О том, как по ночам представляла себе эти вечеринки, а потом каждый понедельник читала всё, что писали о них в газетах, пытаясь хоть через слова уловить его. Гермиона боялась, потому что не знала, что будет с её жизнью, если она однажды всё-таки решит прийти. И боялась, что это будет значить для неё на следующий день.              Её жизнь тоже не совсем ей принадлежит. И, может быть, именно поэтому она никогда не приходила раньше.              — Это из-за поместья? — спрашивает он, морща лоб. — Потому что я всё изменил для тебя. Или, по крайней мере, насколько смог. Я закрыл подземелья, разрушил и заново перестроил гостиную. Переделал всё так, чтобы, если бы ты когда-нибудь пришла, то смогла вытерпеть это место достаточно долго, чтобы остаться. Чтобы ты смогла простоять здесь достаточно долго, и я успел тебя увидеть, прежде чем ты уйдёшь.              Гермиона не уверена, правильно ли услышала его слова, и вообще, стоит ли она ещё на ногах.              — Или это из-за меня? — голос его ломается, и он смотрит на неё так, будто её ответ способен его добить. — Ты не приходила из-за меня?              — Малфой, — выдыхает Гермиона. — Я…              — Ты думала обо мне? — перебивает он. — Потому что я думал о тебе. Делая всё это, я думал только о тебе.              В его голосе слишком много правды. Слова обнажены и болезненны, голос напряжён, будто Малфой стоит на краю, ожидая, что она одним ответом столкнёт его вниз. Гермиона и не подозревала, что всё это имеет для него такое значение.              Гермиона чувствует, будто заноза впилась ей прямо в сердце, и она истекает кровью, потому что мысль о том, что Малфой всё это время ждал, когда она переступит его порог, слишком мучительна. Потому что она понимает это — то самое ожидание, этот взгляд, ищущий, затаив дыхание, хотя бы отражение, хотя бы его тень.              Гермиона отталкивается от стола, отходя от цветов. Проходит мимо него и направляется к полкам, потому что ей нужно двигаться, чтобы хоть как-то осознать происходящее.              — Я здесь, — говорит Гермиона, чувствуя себя растерянной, и поворачивается к нему. — Ты сам попросил меня прийти, и вот я пришла. Это ведь был тест, не так ли? Проверка, смогу ли я выдержать толпу и взгляды всех, кто меня знает? Смогу ли я прийти добровольно, зная, что завтра всё будет в газетах? Все узнают, и ты хотел посмотреть, приду ли я всё равно.              — Это не было тестом, — отвечает он.              — И всё же было, потому что все узнают.              — Никто не узнает, Грейнджер.              Гермиона качает головой, не веря ему.              — Как это вообще возможно? Я видела всех, и они ведь тоже видели меня.              — Каждый находит то, что ищет, — объясняет Малфой, приближаясь к ней. — Любой, кто приходит сюда, видит то, что хочет увидеть. Получает то, чего желает. Что принесёт ему удовольствие, поможет забыться или отвлечься хотя бы на несколько часов — именно это он и найдёт здесь.              «Ты не заблудилась», — сказала ей Пэнси. — «Ты просто больше не знаешь, что ищешь».       — Это чары, — шепчет Гермиона, поражённая. — Ты наложил заклинание или чары, да?              Малфой кивает, словно речь не идёт о невероятно сложной магии и мастерстве.       — Почти всегда они говорят обо мне. Ждут, появлюсь ли я. И сегодня я появился, так что завтра это будет в газетах. Не ты.              — Твои друзья видели меня, — напоминает Гермиона. — Они заметили, а значит, искали меня. И Полли тоже.              — Они… знали, что я кого-то жду. В конце концов, Пэнси всё поняла…              — И сказала Блейзу.              Малфой на мгновение напрягается при упоминании Блейза, а потом уверенно отвечает:       — Они ничего не скажут.              Гермиона приподнимает бровь.              — Потому что ты их друг?              — Нет, потому что они — мои друзья, Грейнджер.              И в его голосе нет места для возражений.              — Тогда зачем? — тихо спрашивает Гермиона, вглядываясь в его лицо. Она держит себя за талию, стараясь сохранить равновесие. — Зачем ты позвал меня? Потому что я здесь, Малфой. Ты позвал меня, и я пришла. Несмотря на то, что ничего не знала о чарах, я пришла ради тебя. И я ждала всё это время, и я не…              — Прости меня.              Гермиона резко вдыхает.              — Прости меня, — повторяет Малфой, голос его срывается. — За всё, Грейнджер. Потому что я так и не сказал это. Потому что должен был сказать тебе это давно. И за всё, что произошло.              Извинение заполняет пространство между ними, растягиваясь, тянется к ней, пока Гермиона не убеждается, что не ослышалась.              — Малфой…              — Пожалуйста, — перебивает он. Когда Малфой поднимает взгляд, глаза его покраснели и блестят. — Если ты остановишь меня сейчас, я снова стану слабым. А я больше не могу быть слабым, не в этом вопросе. Я должен это сказать, Грейнджер.              Сердце Гермионы бьётся как сумасшедшее, и она хватается за книжную полку, чтобы не пошатнуться и не потерять равновесие.              — Я обидел тебя, когда был напуган, и я говорил вещи, которых не должен был говорить никому, и тем более тебе. Я был жесток безо всякой причины, и, боги… прости меня. Прости за то, что называл тебя грязнокровкой, за то, что стоял и смотрел той ночью здесь, в поместье, и не спас тебя от неё. Прости за войну и за эти чёртовы кошмары, что остались после. Мне так чертовски жаль, Грейнджер.              — Малфой, — выдыхает Гермиона, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Тебе не нужно извиняться… мы ведь были детьми. Всё это уже в прошлом.              — Но это ничего не меняет, — настаивает он. — Неважно, что всё началось, когда мы были детьми, потому что в какой-то момент я перестал быть ребёнком. Мы все перестали. И это оправдание больше не работало. Я понял, как легко причинить тебе боль за всё, что ты собой представляла. И, может быть, я не мог повлиять на те предрассудки, что меня окружали, но поступки — это мой выбор. Ты была бесстрашной, блестящей, невозможной — всем тем, чем я никогда не был и не мог стать. И единственное, что я мог сделать, чтобы компенсировать собственные изъяны, — это принижать тебя, а ты никогда, никогда этого не заслуживала. Я знал, что поступаю подло, и всё равно продолжал это делать. И сколько бы я ни пытался разрушить тебя, ты становилась только сильнее, а я — слабее.              — Я думала, ты ненавидишь меня, — шепчет Гермиона так тихо, что её голос едва различим сквозь потрескивание огня в камине.              — Я пытался ненавидеть тебя, — признаётся Малфой, сжав челюсти в знак смирения. — Так было проще, если бы мной двигала ненависть. Но этого так и не случилось. Всё в тебе было неустанным, бесконечным, и я был чертовски зол, потому что ты никогда не сдавалась, даже тогда, когда должна была, когда кто-то слабее, вроде меня, давно бы сдался. Я завидовал тебе, потому что ты бросила вызов всему, что меня учили ненавидеть, и при этом умудрялась жить жизнью, которая имела смысл, в отличие от моей.              — Но ты не ненавидел меня? — спрашивает Гермиона потрясённая.              Морщина между его бровями разглаживается, хотя в глазах всё ещё видно сожаление.              — Я испытываю к тебе много чувств, Грейнджер, но ненависть никогда не была одним из них.              Я всё изменил для тебя.              Ноги Гермионы подкашиваются под тяжестью этих слов. Она никогда не знала, не могла даже предположить, что Малфой способен чувствовать к ней что-то, кроме ненависти.              Если это не была ненависть, значит, это могло быть что-то иное. Что-то ценное, несокрушимое. Что-то, из чего могло вырасти нечто куда более прекрасное. Что они делали всё это время, если не отворачивались друг от друга под прикрытием ненависти?              Гермиона вспоминает тот день, когда впервые увидела Малфоя в отеле в Марракеше, — шок, что она испытала, словно на неё опрокинули ведро ледяной воды. Стоило ей взглянуть на его лицо и подслушать разговор с Аминой, как она убедилась, что он по-прежнему презирает её. Даже тогда, когда она знала, что сама никогда его не ненавидела. И несмотря на всё, что случилось потом, Гермиона была уверена, что их поездка началась с его ненависти.              — Но ты всё время отталкивал меня, — выдавливает она, чувствуя ком в горле. — Во время поездки ты постоянно держал меня на расстоянии, и я никогда не понимала почему. Я пыталась задавать тебе вопросы, понять тебя, но ты всегда отворачивался. Ты никогда не позволял мне приблизиться к тебе.              — Потому что всё это время я пытался сказать тебе, что не заслуживаю тебя, — срывается Малфой. — Ты заслуживаешь больше, чем я когда-либо смогу тебе дать. И пока ты сияешь ярче проклятого солнца, я буду просто смотреть на тебя, потому что это всё, что мне позволено. Я пытался сказать, как боюсь, что однажды ты проснёшься и увидишь, что я — ничто рядом с тобой, и поймёшь, что я не изменился. Всё тот же, каким я был всегда. Я хочу тебя…              Малфой шумно сглатывает, его дыхание прерывистое.              — …и я хочу этого, Грейнджер. Я готов заново всему научиться ради тебя, потому что мои дни принадлежат тебе, и я проведу остаток жизни, доказывая тебе это. Но как я могу защитить тебя от боли, если я был первым, кто причинил её тебе?              Он подходит настолько близко, что Гермиона может положить ладонь ему на грудь — прямо на сердце.              — Я позвал тебя сегодня, потому что хотел, чтобы ты увидела, на что я способен, — тихо говорит Малфой, и в его голосе снова слышится уверенность. — Я могу тратить деньги, тысячи и тысячи галлеонов на бессмысленные и бесполезные вещи для людей, на которых мне плевать. Я могу делать это снова и снова, бездумно и безрассудно. Но всё это не имеет значения: ни это чёртово поместье, ни золото в моих хранилищах, ни эти люди, потому что я могу отказаться от всего этого ради тебя или отдать всё тебе. Я могу это сделать, Грейнджер.              — Мне не нужно, чтобы ты делал это ради меня, Малфой, — шепчет Гермиона, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу. Она хочет растаять в тепле его тела, избавиться от холода, что охватывает их обоих.              — А я всё равно сделал бы это, — обещает он. Серебристый блеск в его глазах сменяется чёрным, когда взгляд опускается к её губам, а затем снова возвращается к глазам. — Намеренно. Без остатка.              Их дыхание становится тяжёлым, прерывистым, смешиваясь и сплетаясь в одно. Малфой не считает, что достоин её — его ненависть к самому себе затмевает всё желание.              «Докажи это» — сказала ему Гермиона.              И Малфой сказал правду.              Гермиона всё ещё пытается переварить каждое его слово, удержать их в памяти, чтобы потом разобрать одно за другим, понять, в какой момент всё между ними пошло не так, когда вдруг натыкается на мысль, на что-то, что он сказал раньше.              — Почему ты спас меня той ночью?              Малфой моргает.              — Что?              — Ты спас меня той ночью, здесь, в поместье, — говорит Гермиона, и Малфой отшатывается, будто её слова нанесли ему физический удар.              Он делает шаг назад, отрицательно качает головой, но Гермиона хватает его за руку, прежде чем Малфой успевает уйти. Гермиона тянет его обратно, и глаза Малфоя, огромные, полные страха или, может быть, шока, опускаются к их сцепленным рукам.              Гермиона не отпускает.              — Я знаю, что тогда произошло, — произносит она с жаром.              Гермиона не собирается отступать, не теперь, когда все замки наконец открылись и правда выходит наружу.              — Я помню, что видела, — продолжает она, не дрогнув, вспоминая ту страшную ночь. Ночь, которая определила всё, что было после — между ними и для всего остального мира. Да, он не спас её от Беллатрисы, но спас от чего-то другого.              — Я видела тебя тогда, Малфой, — говорит она. — Ты сказал, что не уверен, Гарри это или нет, но ты знал. А потом Добби наложил заклинание, и люстра начала падать. Беллатриса толкнула меня, и из-за этого я оказалась прямо в центре, куда люстра должна была рухнуть. Было две секунды, может, три. Я не могла отскочить, просто не могла пошевелиться. Но я упала на пол, и люстра каким-то образом упала рядом. Не на меня, а рядом. Всего в нескольких дюймах от того места, где должна была раздавить меня.              Малфой бледнеет, пульс на его шее бьётся, как пойманная в клетку птица. Он понимает, к чему она клонит, и этого достаточно, чтобы Гермиона не останавливалась.              — Я подняла голову, и ты был там. Смотрел прямо на меня. И я видела, как ты поднял палочку, Малфой. Возможно, никто больше этого не заметил, потому что всё произошло буквально за секунду, прежде чем ты опустил руку. Но палочка была поднята, и я знаю, что это ты сдвинул люстру.              Малфой тяжело дышит, выглядя потрясённым.              В ту ночь его лицо было таким же. Он выглядел ошеломлённым и потрясённым — то ли тем, что сделал, то ли тем, что могло бы случиться, если бы он не спас её. После этого Гарри отнял у него палочку во время дуэли, но до того момента она была у него в руке.              — Наши палочки были у них, значит, это не Рон, — говорит она. — Добби был с Гарри, значит, и он тоже не мог. Они оба были слишком озабочены Гарри, чтобы думать о том, что происходило со мной. Так что вопрос вот в чём: в комнате, полной людей, готовых выдать нас Волдеморту, кто ещё мог меня спасти?              — Я не знаю, — выдыхает он, пытаясь отстраниться, но Гермиона крепче сжимает его пальцы, не позволяя уйти.              — Я знаю, что видела, — шепчет Гермиона снова. — Так скажи мне, почему ты спас меня, Малфой. Когда у тебя не было выбора, кроме как спасать свою семью, какой у тебя был выбор, чтобы спасти меня?              — Мне нужен был Гарри, — хрипит Малфой. — Он должен был остаться жив, чтобы победить. А он должен был победить, чтобы война наконец закончилась.              — Тебе был нужен Гарри, но не я, — спокойно говорит Гермиона.              — Гарри нужна была ты.              — Возможно. Но он уже потерял слишком многих, и в конце концов это бы не имело значения. Я не стоила ни Сириуса, ни Дамблдора. Он бы справился, как справился потом, когда Добби умер у него на руках всего через несколько часов.              Гермионе не больно это признать. Она уже тысячу раз прокручивала события той ночи — почти каждый день после, потом во время судебных процессов, и ещё месяцы спустя. Если бы Гермиона умерла тогда, Гарри со временем пришёл бы в себя. У него был Рон, и этого было бы достаточно, чтобы он продолжил войну.              — К тому моменту мы уже сделали большую часть, и Гарри бы сам нашёл способ выиграть последнюю битву, как он и сделал, в конце концов. Так почему ты спас меня, Малфой?              — Потому что ты была единственным, что имело смысл в этом грёбаном мире, — хрипло выдыхает он. — Потому что ты кричала и плакала, пока она вырезала эти буквы на твоей коже, но ты не сдавалась. Она пытала тебя, — говорит Малфой, в его голосе усталость. — А я просто стоял и смотрел. И ничего не делал. Я не мог позволить тебе умереть тоже.              Каждое его слово звенит в её ушах, отдаётся эхом в теле и оседает где-то глубоко, в давно закрытой и запертой части сердца.              Гермиона была права. Она была права всё это время.              Гарри говорил, что Малфой не убивал Дамблдора, а Гермиона рассказала Визенгамоту, что Малфой спас ей жизнь. Она умоляла о закрытом слушании, только чтобы иметь возможность рассказать им, что видела той ночью и что он сделал для неё.              — Какие у вас доказательства, мисс Грейнджер, чтобы подтвердить это заявление?              — У меня есть мои воспоминания, — ответила она. Гермиона отдала суровым ведьмам и волшебникам — бледную, серебристую нить своих мыслей. Они наблюдали за всем, что происходило, внимательно изучая каждую деталь.              Беллатрису, пытающую её, Добби, пришедшего на помощь, грохот падающей люстры. И Гермиону, смотрящую на Малфоя, потрясённого тем, что он сделал.              Его поднятую палочку.              — Вы, как никто другой, мисс Грейнджер, должны понимать, насколько легко память может быть искажена. Она субъективна и не может служить доказательством в суде.              Чушь.       Они продолжали задавать ей вопрос за вопросом, пытаясь найти пробелы в её показаниях и воспоминаниях о произошедшем. Говорили, что её память ненадёжна из-за пыток, что ей пришлось перенести, что она слишком потрясена, чтобы вспомнить правду той ночи. Что Гермиона не могла знать, что происходило вокруг неё в поместье, ведь Малфой никогда ничего об этом не говорил, а значит, этого не было. Что её воспоминания спутаны и искажены по тем или иным причинам.              И всё же Гермиона не сдавалась. Она отвечала на каждый вопрос, игнорировала снисходительные и унизительные выпады в адрес её рассудка, повторяя одно и то же, снова и снова:              «Он спас меня. Он спас меня».              «Драко Малфой спас меня».              Он попал в Азкабан, потому что его палочка была поднята во время войны, а Гермиона сказала, что его следует пощадить за то, что он снова поднял палочку, но уже ради неё. Может быть, её показания в итоге и не сыграли решающей роли, потому что Гарри тоже выступил, а его слово было весомее. А может, всё-таки сыграли, и именно поэтому Малфой избежал Поцелуя Дементора. Гермиона никогда не узнает наверняка, но никогда не забудет и не пожалеет, что сказала тогда, что он спас её той ночью.              Её ошибка была в том, что несмотря на всю уверенность перед Визенгамотом, она больше никогда об этом не говорила ни Гарри, ни Рону, никому. Она так и не призналась, что вообще давала показания, так как боялась, что друзья разозлятся на неё за то, что она это сделала.              Гермиона была так одинока, так травмирована войной, что ужасно боялась: если скажет им правду, то потеряет и их тоже. Даже когда они раз за разом рвали его имя в клочья, топтали его в грязь, обвиняя в убийствах и военных преступлениях, Гермиона вмешивалась лишь затем, чтобы сказать, что он уже понёс наказание и заслуживает второго шанса, как и все они.              Возможно, где-то глубоко внутри Гермиона сама начала сомневаться, как и все остальные сомневались в ней. Её разум был изломан, и она не помнила, когда в последний раз не была одержима воспоминаниями настолько, что в реальной жизни от неё почти ничего не осталось. После войны её психика всегда оставалась хрупкой, манипулировать её памятью было проще простого. Может быть, она сама убедила себя, что с воспоминанием, которое никто не мог подтвердить, кроме человека, который, казалось, ненавидел её и никогда бы не заговорил, она сделала всё, что могла.              — Ты спас меня, — повторяет Гермиона дрожащим голосом. — Ты спас меня и никогда не говорил об этом. Ты не должен был попасть в Азкабан, Малфой.              Его глаза пустые и серые, тусклые и мрачные.              — Даже если бы я не попал в Азкабан из-за войны, я должен был туда попасть за всё остальное, что сделал с тобой, Грейнджер.              — Я свидетельствовала в твою пользу, — выдыхает Гермиона, делая шаг ближе. Ей нужно, чтобы он знал, что он не был один. Что кто-то думал о нём в самые мрачные дни, кто-то стоял за него, потому что верил в то добро и сумел его сотворить, несмотря на тёмные времена. — Я рассказала Визенгамоту всё, что случилось, Малфой. Если бы ты тоже что-то сказал, может, ты бы не ушёл… может, ты бы остался.              Теперь всё это лишь догадки, но если бы Малфой тогда подтвердил её слова, хоть как-то их подкрепил, у её показаний было бы больше веса. Это перестало бы быть односторонним рассказом и, может быть, может быть, этого хватило бы, чтобы их приняли всерьёз и избавили его от двух лет жизни в тюрьме.              Боже, возможно, он никогда бы не познал ужасы Азкабана.              — Я знаю, — произносит он с грустной и горькой улыбкой. — Я знаю, что ты давала показания, но до этого момента не знал, что именно ты сказала. Меня сводило с ума, когда мне сообщили, что ты попросила о закрытом слушании, и я не мог понять, зачем ты вообще решила сделать это для меня. Я был таким, чёрт возьми, слабым, что даже не смог спросить тебя об этом.              Малфой отступает назад, будто ему нужно пространство, чтобы выдержать вес собственных слов. Гермиона позволяет ему отойти, но всё ещё не отпускает его руку.              — Но я никогда не переставал думать об этом. Бывали дни, когда я злился так, что готов был выследить тебя и потребовать ответов. А в другие дни я просто ждал. Я ждал и думал, что, может, ты когда-нибудь придёшь на одну из вечеринок, и тогда я смогу спросить лично, смогу заставить тебя сказать, почему ты это сделала. Но ты так и не пришла.              Его брови хмурятся, взгляд уходит в сторону, губы сжимаются.       — Потом Амина рассказала мне об экспедиции, я увидел твоё имя и, не задумываясь, сразу согласился. Я всё гадал, что было бы, если бы я не поехал, но всё то хрупкое мужество, что я копил, чтобы подготовиться к встрече с тобой, рассыпалось к чёрту, когда я увидел тебя в том дворе.              Но я увидел твоё имя в списке и надеялся, что ты приедешь.              Малфой поднимает на неё взгляд.              — Знаешь, я прочёл всё, что ты когда-либо написала. Каждую книгу, каждую статью, каждый законопроект — абсолютно всё. Я читал, думая, что, может быть, если буду искать тебя в этих текстах, то найду и ответы. И я действительно нашёл тебя, Грейнджер. Ты была везде, куда бы я ни посмотрел. И даже если я так и не понял, почему ты тогда дала показания, по крайней мере, ты всё равно была там. Но в тот день ты стояла прямо передо мной, а я не мог тебя увидеть. Передо мной был дышащий труп, вот кем ты стала. Я не мог даже смотреть на тебя, не то чтобы заговорить, потому что каждый раз, когда я пытался, во мне поднималось дикое желание вернуться домой и, чёрт возьми, уничтожить их всех. Поттера. Уизли. Любого, кто видел, как ты живёшь вот так, и ничего, блять, не сделал.              Гермиона замирает с открытым ртом, видя чистую ярость на его лице — на себя или на других. Малфой трясёт головой и продолжает:              — Только ведь и я был там, и я тоже сделал тебе больно, гораздо сильнее, чем кто угодно мог бы. Поэтому я отталкивал тебя. Даже когда единственное, чего хотел, — поцеловать тебя, обнять тебя, Грейнджер, я всё равно отталкивал.              А теперь я хочу, чтобы ты никогда этого не делала, потому что это хуже, чем провести остаток жизни, гадая, а что если.              Гермиона моргает широко раскрытыми глазами, делая долгий, дрожащий вдох, будто впервые за многие годы. Все эти вопросы, все сомнения, что терзали её, — теперь у каждого из них есть ответ.              Всё это время они оба искали друг друга, хватались за образы, чтобы выжить, протягивая руки в темноте. Все те разрушения, усилия, чтобы притворяться, будто ничего не чувствуют, были бесполезны. Пустая трата бесценного, украденного времени, которое всё равно принадлежало только им двоим.       От кого они прятались, если могли найти себя только друг в друге?              Мысль о том, что теперь им делать со всей душевной болью и страданиями, что остались позади, уничтожает её. Куда им идти, чтобы убежать от ужасов прошлого, от долгов, которые они уже никогда не смогут оплатить в этой жизни, долгов, тянущихся за ними, как тень, от которой невозможно избавиться?              Гермиона не настолько наивна, чтобы не знать: есть раны, которые никогда не заживают. А те, что всё же затягиваются, оставляют рубцы, под которыми кожа уже никогда не будет прежней, а тело не в силах полностью забыть боль.              Их грехи непреодолимы, а их горе — ещё больше. Даже если вылить всё это в сосуд и запереть навсегда, чтобы больше не сталкиваться с ним, всё равно останется ощущение утраты, которое не даст жать дальше.              Но ведь они ещё не совсем потеряны, раз у них всё ещё есть, что спасать. Им остаётся лишь держать свои воспоминания и ошибки в ладонях, как воду в чаше. Боясь пролить хоть каплю, но зная, что то, что они держат, бесценно и так редко для таких, как они. Им остаётся лишь стараться изо всех сил не упустить это. Чувствовать боль, что больше их самих, страх, что превышает сумму их жизней, и всё же задать вопрос «а что, если», и набраться смелости, чтобы найти ответ.              В прошлое не вернуться. Его не изменить, не исправить моменты, что ранили и разорвали их. Гермиона знает это. Прошлое нельзя изменить, но его необязательно повторять. И в этом заключается росток надежды. Что-то, ради чего стоит жить.              Гермиона проводит большим пальцем по гладкой коже на тыльной стороне ладони Малфоя, и тот вздрагивает — лёгкая дрожь в плечах, которую она замечает. Гермиона повторяет движение, и его взгляд мгновенно возвращается к ней.              — Как ты можешь говорить, что не заслуживаешь шанса на это, шанса для нас, когда ничего из этого вообще бы не существовало без тебя? — дрожащим голосом говорит Гермиона. По щеке скатывается одинокая слеза, и Гермиона, глядя на него с отчаянной мольбой, шепчет: — Что ещё должно произойти, чтобы мы наконец это заслужили?              Взгляд Малфоя скользит по её лицу, улавливая слёзы, каждую мелкую дрожь её черт. Его выражение становится задумчивым, брови хмурятся, когда падает ещё одна слеза. Гермиона заставляет себя не отворачиваться и не заплакать ещё сильнее, когда он поднимает руку, почти неосознанно, и кончиками пальцев стирает влажную дорожку с её щеки.              Его прикосновение остаётся, когда пальцы скользят по её щеке и дальше опускаются к линии подбородка. Глаза Гермионы закрываются и снова открываются от этого нежного касания. Она наблюдает, заворожённая, как его пальцы перемещаются к её губам. Лёгкий выдох, сорвавшийся с её уст, бесшумно касается его ладони, когда он очерчивает контур нижней губы, затем уголок рта, а после проводит по мягкому изгибу верхней губы.       — Драко.              Её голос едва слышен даже для самой себя. Сердце бешено бьётся, и Гермионе кажется, что сейчас она так же ясно слышит, как бьётся и его сердце — в такт с её.              — Грейнджер.              Его взгляд полный восхищения прикован к её губам, будто Малфой пытается запомнить их ощущение, их мягкость, их нежный, светло-розовый оттенок.              — Это по-настоящему? — спрашивает Гермиона, её голос звучит так, будто доносится издалека. — Или всё ещё притворство?              Его пальцы всё ещё касаются её кожи, и когда Малфой поднимает глаза, в них — зимняя буря, осколки стекла, зеркало, где отражается только она, словно там есть нечто спрятанное, замкнутое, но теперь открытое ключом, что всегда был в её руках.              — Для меня это всегда было по-настоящему, Грейнджер, — хрипло произносит Малфой. Его ладонь целиком ложится на её щёку, пальцы зарываются в её волосы, большой палец нежно скользит по губам. — Разве ты не знала? Разве ты не чувствовала этого тоже?              Это было не так, как прежде, когда каждый поцелуй был украденным и поспешным, будто вырван у времени. Тогда всё было иначе: губы сталкивались, зубы больно задевали друг друга, всё происходило слишком быстро, потому что они оба знали, что всё закончится, едва успев начаться.       Теперь же, когда расстояние между ними сокращается, время, наоборот, растягивается до бесконечности.              Малфой сглатывает, и Гермиона облизывает губы, его взгляд цепляется за это движение. Гермиона слегка наклоняется вперёд, и Малфой повторяет её движение, склоняя голову к ней. Их носы едва касаются, и Гермиона отступает на долю секунды, захваченная жаром, исходящим от его кожи, теплом его дыхания на своих губах, но Малфой тут же тянется вперёд, стремясь к прикосновению.              И хотя их тела уже прижаты друг к другу, её спина упирается в книжную полку, а его грудь прижимается к её телу, — этого недостаточно. И тогда, словно магнит, Гермиона снова сокращает расстояние, и на этот раз их губы встречаются.              Нежный, короткий поцелуй, всего лишь лёгкое касание сомкнутых губ, и в следующее мгновение они отстраняются друг от друга.              Оба ошеломлены его силой.              Гермиона дрожит, а Малфой прижимается лбом к её лбу. Всё это до боли знакомо, хотя Гермиона давно забыла, каково это, но вспышки воспоминаний прорываются сквозь сознание: они так же стояли, обнимая друг друга, и в этом есть утешение, которого ей не хватало.       Они не смотрят друг другу в глаза — только на губы. Их дыхание громкое, сбивчивое, будто они пробежали тысячи миль навстречу друг другу, хотя не сделали и шага.              Рука Малфоя на её лице напряжена, и Гермиона физически ощущает, как сильно он себя сдерживает. На этот раз он позволяет ей вести, и от этого возбуждения в её крови вспыхивает пламя.              Гермиона вновь тянется к нему и прижимается губами к его — настойчиво, крепко. В ответ рот Малфоя раскрывается шире. Гермиона отпускает его ладонь, чтобы скользнуть своей рукой вверх к его бицепсу. Мышцы под её прикосновением вздрагивают, напрягаются, а затем расслабляются. Второй рукой Гермиона обнимает его за плечи, и пальцы зарываются в короткие пряди на затылке.       Она крепче сжимает его волосы и подстраивается под него, углубляя поцелуй. Задыхается, когда чувствует, как его язык проникает в её рот, настойчиво требуя разрешения, и Гермиона, не задумываясь, приоткрывает рот. Малфой легко скользит языком вдоль линии её губ, по тёплому нёбу, посасывает её язык, втягивая щёки. Гермиона отвечает, двигаясь в том же ритме, ощущая сладкий вкус… словно четыре ложки сахара, мелькает рассеянная мысль.              Рука Малфоя, всё это время державшая её лицо, ослабевает настолько, чтобы притянуть ближе и углубить поцелуй. Гермиона тихо выдыхает, и Малфой жадно ловит её дыхание. Он едва отстраняется, только чтобы прикусить её верхнюю губу — осторожно и почти нежно. Гермиона отвечает ему, проводя ногтями по коже его головы, запутываясь в волосах и перебирая их пальцами.              Её рука скользит с бицепса ниже, к талии, и Гермиона притягивает его ближе, пока между ними не остаётся ни дюйма. Его напряжённый живот упирается в мягкость её тела, её грудь — в твёрдую плоскость его груди.       Гермиона расслабляет пальцы, сжимавшие край его рубашки, мысли путаются, потому что в этот момент его вторая рука, та, что опиралась о книжную полку, скользит к её талии. Медленно, с намерением, он опускает её вниз к бедру, и начинает поднимать лёгкую шёлковую ткань платья.              Жар течёт по её венам, превращая тело в жидкое пламя, горящее под его прикосновениями. Холодный воздух ласкает обнажённую кожу, сердце бешено колотится в груди, когда рука Малфоя скользит под платье, обхватывая ладонью её бедро. Его рука двигается взад и вперёд, будто старается запомнить каждый изгиб, каждый сантиметр её тела в своих ладонях. Одним непрерывным движением рука поднимается всё выше и выше, и Гермиона ощущает, как ледяной металл его кольца скользит по её коже.              Губы Малфоя покидают её, скользя к уголку рта, к линии подбородка, а затем ниже к шее. Он возвращается наверх, находя то самое место под ухом, которое, как он почему-то знает, её любимое. Рука на её лице медленно спускается к ключице, и Малфой целует её вдоль линии кости, прежде чем лёгким движением потянуть платье и спустить его с плеча. Малфой прижимает губы к её обнажённой коже с той мягкостью, к которой Гермиона уже привыкла, и волна жара разливается от живота к груди.       Гермиона дышит часто, прерывисто, всё её тело дрожит. Она цепляется за его плечо сильнее, чем нужно, будто боится, что без этой опоры рассыплется, ведь рука Малфоя неумолима и настойчива. Малфой тихо ругается, прижавшись к её шее, когда его рука скользит вверх и обнаруживает, что на Гермионе нет нижнего белья, и она точно не сможет вспомнить, почему. Гермиона дрожит в его объятиях, когда Малфой скользит дальше, к месту соединения её бедра с тазовой косточкой, а затем ещё дальше, чтобы коснуться самого чувствительного места.              Она стонет, когда Малфой проводит пальцем с лёгким прикосновением от её центра до клитора.       — Драко… — выдыхает она и впивается пальцами в его кожу, когда он делает это снова. Его лицо прижимается к её щеке, и Гермиона чувствует, как его грудь поднимается и опускается в одном ритме с её дыханием.       Его большой палец присоединяется к указательному, чтобы потереть набухший клитор, и Гермиона издаёт звук в горле, который побуждает его повторить это движение, вызывая ту же реакцию. Гермиона зажмуривает глаза, когда Малфой скользит длинным пальцем по влажной коже и медленно входит в неё. Его большой палец остается снаружи, поглаживая её клитор мучительными кругами. Но затем Гермиона чувствует внезапную, незнакомую прохладу, касающуюся её складок, и от этого ощущения она запрокидывает голову назад, прижимаясь к книгам на полке.               Рука Малфоя замирает, и он поднимает голову, чтобы посмотреть на неё. Её глаза затуманены, веки полуприкрыты, а его пронизывающие глаза сужаются, пристально изучая её. Гермиона вспыхивает под его настойчивым, внимательным взглядом, волна жара заливает лицо и шею. Малфой склоняет голову набок, будто раздумывая, а затем вытаскивает палец из неё, как раз в тот момент, когда Гермиона чувствует, как входит ещё один.               Она ощущает холодный металл его перстня и понимает, что именно им Малфой касается её, вызывая дополнительное ощущение прохлады. Гермиона невольно прикусывает губы, когда Малфой перстнем скользит по клитору, и он делает это снова — на этот раз намеренно.               Его глаза не отрываются от её лица ни на секунду.              Малфой поворачивает кольцо, а затем осторожно вводит два пальца, наблюдая за её реакцией. Гермиона сердито смотрит на него, но её взгляд слаб и далеко не так страшен, как ей хотелось бы, и уголок его рта поднимается в улыбке в ответ на её слабую попытку.              Малфой частично выходит из неё, а затем снова вводит пальцы и изгибает таким образом, чтобы кольцо касалось её клитора. Это отличается от всех других прикосновений, которые Гермиона испытывала раньше, и ощущение холодного металла заставляет ноги подкашиваться. Гермиона дрожит, её губы приоткрываются от ошеломляющего чувства, и её бедра тянуться навстречу его движущейся руке.                Её тело охвачено лесным пожаром, и Гермиона прикусывает губу, глядя в глаза Малфою. Он будто настраивает ритм их дыхания под один такт. Каждое прикосновение становится вопросом, на который она отвечает дрожью, едва уловимым выдохом. Воздух между ними натянут, как струна, и с каждым его движением она слышит только стук собственного сердца. Его взгляд блуждает по её лицу, наблюдая за каждой реакцией, будто он изучает карту её чувств, пытаясь понять, что значит каждое дрожание и движение её черт. Задачка, у которой есть только одно решение. Его пальцы касаются места, которое заставляет её стонать, и серебро в его глазах вспыхивает, когда он прижимается ещё сильнее.       В попытке спрятаться, Гермиона опускает голову ему на грудь, и приглушённый стон его имени теряется в ткани рубашки. Малфой осторожно поднимает её подбородок рукой и отклоняет слегка назад так, чтобы видеть её лицо. Морщины между его бровями разглаживаются, и, освободив её нижнюю губу, которую Гермиона прикусывает, Малфой наклоняется, чтобы коснуться её губ в новом поцелуе.       Её сердце бьётся, кровь пульсирует, будто всё живое в ней сосредоточилось в одной точке. Боль усиливается, и Гермиона чувствует, что может разорваться в любой момент от напряжения, которое Малфой так упорно создаёт. Это слишком много для одного раза — физические ощущения в сочетании с эмоциональной бурей, которую Гермиона еще не успела пережить, заставляют её чувствовать, будто она медленно уходит под воду.       Слишком много, особенно когда его взгляд по-прежнему не отпускает её, удерживая на грани.              Она вдруг понимает, что должна запомнить всё это — каждую деталь, каждое слово, каждый поцелуй, каждый миг. Завтра, когда рассвет придёт на смену ночи, Гермиона не хочет забыть ни секунды. Блейз сказал, что для того, чтобы запомнить, нужно знать, что ты ищешь, и теперь Гермиона понимает, что для её сердца всегда было очевидно, что она всегда искала только Малфоя.              Она отчаянно хочет быть для него единственной, но не знает, что делает её такой уязвимой сейчас — то ли то, что они стоят под крышей Малфой-Мэнора, то ли холод его фамильного перстня на её клиторе, где-то рядом с портретами его предков.       Когда Малфой убирает руку, Гермиона разворачивается в его объятиях.              Она сразу же ощущает его отсутствие, но не смотрит на него и не оборачивается. Гермиона задыхается, её легкие с трудом втягивают воздух при каждом вдохе, пытаясь вернуть её к сознанию. Как будто её тело не знает, как сдержать все эмоции, и для Гермионы, которой всегда было трудно справиться со своими эмоциями и понять их, всё в ней теперь — чувства, воспоминания, волнение — смешалось и хлынуло наружу, оставив её оголённой, разобранной до последнего нерва руками Малфоя.       Плечи Гермионы опускаются, и она кладёт лоб на тыльную сторону ладоней, закрывая глаза.              «Это по-настоящему», — говорит она себе. «Это по-настоящему, это по-настоящему».       Гермиона чувствует, как Малфой колеблется позади нее. Его руки зависают у неё по бокам, и Гермиона думает, что, возможно, Малфой собирается отступить, так что она уже собирается повернуться, чтобы прижать его к себе, чтобы поцеловать ещё раз, когда вместо этого чувствует его руку на своем плече.        Гермиона замирает. Его рука, надёжная и уверенная, становится для неё якорем, возвращающим в реальность. Гермиона чувствует, как её сердце начинает успокаиваться после тревожного, бешеного ритма, а лёгкие наконец-то раскрываются, вдыхая глоток воздуха.       Малфой ведёт ладонью вниз по её спине, считывая каждую выемку, каждый изгиб, опускаясь до маленьких впадинок на пояснице, где ткань платья чуть расходится. Гермиона непроизвольно выгибается, мышцы под его нежными прикосновениями напрягаются и расслабляются.              В его движениях чувствуется внимательность, почти исследовательский интерес, словно он хочет изучить каждый сантиметр её тела, выстраивая новый путь, который будет известен только ему, и будет принадлежать только ему. И Гермиона позволит ему это, думает она в лихорадочном состоянии. Малфой может изучить каждую её часть, нанести на карту и назвать это тело своим.        Малфой наклоняется, и когда его губы касаются её лопатки, Гермиона задыхается. Его поцелуй лёгкий, как касание лунного света на воде. Ещё один, на этот раз чуть ниже, и по её коже пробегает дрожь, поднимаясь до самых корней волос.              — Тебе не нужно прятаться от меня, — говорит он тихо, низко, его голос отзывается в ней вибрацией.              Малфой слегка тянет её за голову, и волосы, освободившись, мягкой волной спадают Гермионе на плечи и спину. Он запускает пальцы в её кудри, осторожно перебирая их, а затем проводит рукой по всей длине её волос. Проходит несколько мгновений, и напряжение, что держало её тело, растворяется. Плечи опускаются, дыхание становится мягче, и из груди вырывается долгий, спокойный выдох.       — Ты прекрасна, Грейнджер. — Его голос проникает в неё, вибрируя под кожей, расходясь по костям, достигая сердца, где пускает корни и распускает цветы. — Когда я смотрю на тебя, я...              Малфой вдруг обрывает фразу, но в его тоне есть что-то такое, что заставляет Гермиону повернуться к нему.              — Что? — шепчет она едва слышно.              Малфой сглатывает, поднимая глаза, и интенсивность его взгляда поражает. Его глаза почти чёрные, зрачки расширены, серебро лишь тонкой линией очерчивает край радужки. Гермиона хочет раствориться в этой бездонной тьме, шагнуть внутрь и потеряться в том, что скрыто в его взгляде.       — Когда я смотрю на тебя, Грейнджер, — произносит он, задыхаясь, — я дрожу.              Гермиона широко раскрывает глаза, наблюдая, как Малфой медленно опускается перед ней на колени.              Он касается губами её живота, а затем отстраняется и смотрит на неё.              Проходит три, потом пять секунд, и всё, что Гермиона может, это стоять и смотреть на него, впитывая выражение полного, безоговорочного подчинения на его лице.              Драко Малфой не становится на колени ни перед кем. И Гермиона вдруг думает рассеянно, что, возможно, в последний раз это случилось с ним не по его воле — вынуждено, без права выбора. Не так, как сейчас, когда на его лице читается добровольное, полное смирение, и, как бы он ни пытался отрицать это прежде, всё равно всё должно было закончиться именно так. Гермиона даже не думала, что может существовать причина, по которой он станет на колени — искренне и покорно.              Но Гермиона никогда не видела его таким, и это осознание словно заглушает весь шум вокруг, сужая мир до единственной точки в пространстве, к которой она всегда стремилась. Его глаза полны благоговения, и Гермиона с поразительной ясностью, от которой замирает сердце, понимает, что немногие вещи в жизни Малфоя способны вызвать в нём подобное.              Если у Гермионы оставались хоть какие-то сомнения в том, что Малфой к ней чувствует, они исчезают мгновенно.              Потому что даже если слова не смогут выразить их чувства, достаточно будет вспомнить этот момент, в котором Гермиона смотрит на Малфоя, чтобы понять, что всё, что происходит между ними, является трансцендентальным, истинным и вечно реальным.               Малфой не отводит взгляда. Его глаза по-прежнему прикованы к ней, когда он медленно проводит руками вверх по её ногам, подтягивая за собой лёгкую ткань. Он касается губами уголка её колена, потом внутренней стороны бедра, пока Гермиона не оказывается перед ним полностью обнажённой от пояса и ниже.              На мгновение её разум опустошается, но затем до неё доходит, что Малфой собирается сделать, и она испытывает ужас. С ней никто и никогда такого не делал, и Гермиона не думает, что кому-то могло бы понравиться делать это для неё. Она всегда отдаёт, но не берёт.              — Ты не должен... — выдыхает она прерывисто. — Драко, правда, ты не должен...              — Я знаю, — отвечает он тихо, и эти два слова обрывают все её возражения. Его губы оказываются куда ближе, чем прежде.              Гермиона уже хочет зажмуриться и отвернуться, но его пальцы впиваются чуть сильнее, возвращая её внимание к нему.              — Я держу тебя, — говорит он, и низкий, глухой тембр его голоса отзывается вибрацией на её коже. — Ты можешь отпустить, Грейнджер.              — Драко... — начинает она, но её слова обрываются, когда Малфой опускает свои губы на её клитор. Её глаза закатываются, рот раскрывается, и лёгкий стон срывается, когда он нежно сосёт бугорок. Мышцы подрагивают, ноги дрожат, и ей кажется, что она вот-вот потеряет равновесие. Её бёдра двигаются навстречу его рту, когда его язык скользит по её нежной коже. Голова кружится, и Гермиона думает, что сейчас сползёт на пол, но рука Малфоя поднимается к её животу. Он прижимает её к полкам, удерживая, пока её мышцы сжимаются под его ласками.               Гермиона вскрикивает, когда его язык ласкает её и снова погружается в нее, и в конце концов она прижимает ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Её ноги произвольно пытаются сомкнуться, но его другая рука ложится на её колено, не давая им этого сделать. Гермиона полностью в его власти, и даже если бы она захотела пошевелиться, то не смогла бы. Его дыхание обжигает её, когда язык ласкает её клитор, а затем скользит вниз по её складкам, дразня с пугающей точностью, осторожностью и намерением, что дает ей понять: даже если она никогда раньше этого не делала, Малфой точно знает, что делает.        Её пальцы на ногах судорожно сжимаются в туфлях, скользящих по полу, упираясь в полку. Из горла вырывается тихий, сдавленный звук, похожий на мольбу, и она так близка, так близка — нарастающий оргазм, что вот-вот сорвёт её в бездну.              Малфой, безусловно, настроен на то, чтобы она кончила ему прямо в рот, но Гермиона хочет, чтобы это было сосредоточено не только на ней, а было чем-то, что они совершают вместе. Она дергает его за голову, чтобы дать ему это понять, но Малфой не двигается. Тогда Гермиона зарывается пальцами в его волосы и притягивает его к себе.               Малфой издаёт приглушённый звук удивления и протеста, но тут же поддаётся, когда Гермиона целует его быстро и неистово. Его тело мгновенно подчиняется её приказу.              Он хватает её за бёдра, приподнимая над полом, и одна её нога сама собой обвивается вокруг его бедра, а за ней сразу следует вторая. Их поцелуи становятся безумными и поспешными: зубы сталкиваются, языки сливаются в ритме, который принадлежит только им.              Гермиона чувствует, как он твердеет под ней, и извивается бёдрами, чтобы усилить трение. Его низкий, глубокий стон заставляет Гермиону повторить это движение. Малфой отвечает на её поцелуй жадно, с силой. Когда Гермиона собирается сделать это движение в третий раз, Малфой останавливает её бедра рукой.       — Всё закончится куда быстрее, если ты не перестанешь это делать, — шепчет он.              — Тогда догоняй, — бросает она, и когда Малфой смеётся, прижимаясь губами к её, Гермиона думает: «Всё, что угодно… всё, только бы слышать этот звук вечно».              Каким-то образом Малфой держит её одной рукой, прижимая к себе так, что Гермиона ощущает каждую напряжённую линию его тела. Другой рукой он убирает с её лица непослушные кудри, не прерывая поцелуя. Малфой разворачивает их спиной, уводя от книжных полок, и одна из её туфель соскальзывает с ноги, глухо падая на пол. Гермиона чувствует, как они двигаются, но ей совершенно всё равно, куда он их ведет, когда всё, что она может сделать, — это держаться за него и не отпускать.        Малфой опускает Гермиону на край стола, кажется, и на мгновение отпускает её, чтобы смахнуть рукой со стола свитки и книги, освобождая место.              Его ладонь скользит от её шеи к затылку, и он мягко направляет её, пока она не оказывается лежащей на спине.              Перед глазами всё плывёт, и Гермиона понимает, что всё это время не дышала. Малфой, будто чувствуя то же самое, чуть отстраняется, давая им обоим вдохнуть. Перерыв длится всего секунду, и вновь они сливаются в поцелуе, страстном и небрежном. Малфой спускается губами ниже, вдоль её шеи, зубами слегка прикусывая кожу, и Гермиона подаётся навстречу, поднимаясь на локтях, чтобы видеть, как он стягивает с неё оставшуюся туфлю. Малфой обхватывает её лодыжки, и одним быстрым, уверенным движением подтягивает к краю стола, ближе к себе.              Слышится шорох ткани, Малфой расстёгивает брюки, её платье поднимается вверх — и всё замирает. Они просто смотрят друг на друга.       Это страшно, думает Гермиона, — страшно испытывать такое сильное, дикое желание. Хотеть кого-то так сильно и безудержно, как они хотят сейчас. Целые империи были уничтожены желанием в несколько раз слабее, чем это. Человек превращался в монстра, бездушное существо, не имеющее ни средств, ни целей, и начинал яростную войну, когда хотел того же, чего хотят они сейчас. То, что они делают, безрассудно, это обязательно приведет к кровопролитию и разбитым сердцам, оставит после себя лишь пепел и обломки, но Гермиона не может заставить себя заботиться о чём-либо, кроме того, кто стоит перед ней в этот самый момент.        В её голове гул — их прерывистое дыхание, биение двух сердец, сливающихся в одном ритме. Где-то в поместье звучит музыка, люди всё ещё веселятся, не подозревая о том, что происходит за секретными стенами библиотеки. Малфой взмахивает рукой и с помощью беспалочковой магии, — что в другой ситуации, конечно, заставило бы Гермиону смотреть на него с кипящей завистью, — смех, веселье и музыка исчезают. Мир исчезает за стенами библиотеки.              Остаются лишь они, их дыхание и мерцающие свечи.              Лицо Малфоя раскраснелось, губы припухли. Золотистые волосы падают на лоб и виски, делая его неожиданно юным. Гермиона видела его в стольких образах и вариациях, но только сейчас он настоящий — без маски, без защиты. Он аккуратно убирает пряди, прилипшие к её коже, проводит ладонью по ключицам и кладёт руку ей на грудь, прямо над сердцем. Когда он поднимает глаза, в них читается вопрос, и Гермиона наклоняется вперед и шепчет ему на ухо:              — Да, ты можешь взять это.               Внезапно тёмное небо взрывается буйством цветов и огней, освещая стены библиотеки зрелищем, разворачивающимся за окнами. Фейерверки, хотя их раскатов Гермиона не слышит, бросают в комнату лучи зеленого, красного и синего света, отражаясь в черноте его глаз.        Малфой сглатывает, едва заметно кивая в ответ на её слова. Осторожно притягивает её ближе к себе, и Гермиона снова целует его, когда он медленно входит в неё. Она почти забыла, насколько он большой, поэтому, когда Малфой входит глубже, он замирает, глядя на её лицо в поисках признаков дискомфорта.              Несколько секунд уходит на то, чтобы привыкнуть, но потом Гермиона сама тянет его за талию, и они одновременно выдыхают, когда Малфой полностью погружается в неё.              Гермиона сжимается вокруг него, и Малфой глухо стонет, зажмурившись от напряжения, мышцы на его челюсти дёргаются. А затем они двигаются вместе, его бёдра прижимают её к столу, и Гермиона отвечает, выгибаясь, увеличивая трение. Он стягивает с её плеч платье и приникает губами к изгибу груди, затем обхватывает губами возбуждённый сосок, и этого достаточно, чтобы Гермиона сорвалась. Ещё несколько быстрых толчков, и она кончает с его именем на языке, ослеплённая этим удовольствием.       Гермиона приподнимается, и Малфой обхватывает её, крепко удерживая, позволяя её телу пройти через это, пока её мышцы сотрясаются в судорогах, а дыхание прерывается дрожащими вздохами.              Когда она со вздохом откидывается назад и с тихим стоном подаётся бёдрами ему навстречу, призывая его двигаться быстрее, Малфой с готовностью подчиняется. Улыбка на его губах в последующем блаженстве заставляет Гермиону на мгновение забыть обо всём, что давило на её плечи, и узел в груди ослабевает, когда его улыбка, кажется, становится ещё шире.        Сначала Малфой двигается медленно, осторожно покачивая бедрами, ожидая, пока Гермиона приспособится к ритму, позволяя чувствам между ними углубиться. Когда становится ясно, что они слились воедино, Малфой ускоряет темп, делая движения настойчивее, жёстче. Они соединяют руки, и Малфой тянет их в сторону, а затем над головой Гермионы. Они хватаются друг за друга с такой силой, которая должна быть болезненной, но ни один из них всё равно не отпускает.         Малфой склоняется к ней, целует её лоб, затем шею, спускаясь ниже по её телу к груди, и шепчет её имя снова и снова, будто заклинание. Обнимая друг друга, они движутся в такт, и Гермиона позволяет беззвучным, тёплым слезам стекать по щекам, переполненная удовлетворением и облегчением от его присутствия.       Гермиона смотрит на окрашенное в голубой цвет ночное небо и пропускает пальцы через его волосы, завороженная беспорядком звезд над её головой. Она смотрит и задерживает дыхание, когда звезда пролетает и тает в небе, её горящий хвост появляется, а затем исчезает в следующем мгновении.              И Гермиона думает, что всё это закономерно. Что их встреча сегодня вечером была неизбежной. Под ночным небом, среди звёзд и книг — всё вокруг стало свидетелем их истины.              Разве не так устроена вселенная? Разве не так Земля вращается вокруг Солнца, среди множества планет, их спутников и бесчисленных звёзд? Всё держится на притяжении и отталкивании, на безграничном обмене между одним небесным телом и другим — независимо от того, какие законы были установлены с начала времён.              Это так же неизбежно, как сила, притягивающая их сейчас друг к другу, в этой комнате, словно двойные звёзды, вечно вращающиеся по своей орбите. Неизбежно, как грядущее разрушение мира — столкновение солнца и земли, или смерть от нестерпимого жара, или взрыв, о котором никто не узнает заранее.              Но солнце — тоже звезда. И потому всё это не имеет значения. Ведь, как и весь безмерный космос, они столкнутся вновь — как тогда, как сейчас, как во все времена. Гермиона тянется к нему, или, может быть, это он тянется к ней, пока их столкновение не вспыхнет, не выжжет всё пространство между ними, создавая новую вселенную, в которой есть только они. Начало и конец — здесь, сейчас, в одном дыхании.              «Ты — солнце, Грейнджер», — сказал он ей однажды.              Но чем было бы солнце в свете неизменной, бесконечной орбиты бессмертного созвездия, образующего Дракона?